ИС: «Огонек» № 46
ДТ: октябрь 1986 г.

«Как я любил его стихи»

В. В. Маяковский и его окружение в дневнике и переписке К. И. Чуковского


Перефразируя слова Пушкина из статьи о Вольтере, можно сказать, что всякое свидетельство о великом писателе драгоценно для потомства. Казалось бы, все уже известно о В. В. Маяковском, изданы «первый» и «второй» слои творческих и биографических материалов поэта, но вот мы погружаемся в громадную неопубликованную переписку и дневники К. И. Чуковского и вновь встречаемся с Маяковским. Новое о великом поэте социалистической эпохи и его круге – штрихи, детали, моментальные наблюдения и более пространные записи мемуарного характера не только интересны сами по себе – они необходимы для воссоздания полной и достоверной картины жизни и творчества Маяковского.

Корней Чуковский был едва ли не единственным дореволюционным критиком, который сразу разглядел блестящую одаренность Маяковского и трагизм его лирической темы. На вопрос, что привлекло его в новом поэте (кроме самой талантливости, которой Чуковский, кстати сказать, всегда придавал решающее значение), он мог бы ответить подобно Ал. Блоку: демократизм. Углубленный в изучение поэтов-демократов – Уитмена, Шевченко, Некрасова, Чуковский понимал, что юный поэт делает серьезную заявку на место в этом ряду. Вся публичная полемика Чуковского с молодым Маяковским, и в особенности с его тогдашним окружением, полемика, не лишенная эстрадного наигрыша, но серьезная по существу, велась с нигилистической бравадой – за культуру, против эстетства – за демократизм.

Громадная фигура Маяковского проходит через все литературное творчество Чуковского: сначала – в его рецензиях и статьях, потом – в его воспоминаниях, всегда в переписке и с 1920 года – в дневнике. В одном из писем Чуковского (60-е годы) можно прочесть такое признание: «Блок, Комиссаржевская, Вяч. Иванов, Леонид Андреев, Федор Сологуб, молодой Маяковский – моя бессонная сумасшедшая молодость, мои петербургские ночи и дни!..– все это для меня не цитаты, а живая реальность...» Нынешняя публикация является первой попыткой выбрать из неохватно обширной переписки и дневников Чуковского те документы, в которых так или иначе освещаются Маяковский и его круг. Не «цитаты» – живые люди…

О Маяковском Из дневника 1


1920

5 декабря. Вчера почтовым поездом в Питер прибыл по моему приглашению Маяковский. Когда я виделся с ним месяц назад в Москве, я соблазнял его в Питер всякими соблазнами. Он пребывал непреклонен. Но когда я упомянул, что в «Доме Искусств», где у него будет жилье, есть биллиард, он тотчас же согласился <...> Бросается в глаза именно то, чего прежде никто не замечал: основательность, прочность, солидность всего, что он делает. Он верный и надежный человек: все его связи со старыми друзьями, с Луниным, Шкловским и проч. остались добрыми и задушевными. Прибыли они в «Дом Искусств» часа в 2: им отвели библиотеку – близ столовой – нетопленную. Я постучался к ним в четвертом часу. Он спокоен и уверенно прост. Не позирует нисколько. Рассказывает, что в Москве... «Дом Печати» зовется «Дом Скучати», что Шкловский в «Доме Скучати» схватился с Керженцевым... Мы пообедали вчетвером: Маяковский, Лиля, Шкловский и я. «Кушайте наш белый хлеб!» – потчевал Маяковский. – Все равно, если вы не съедите, съест Осип Мандельштам». ...У нас (у членов «Дома Искусств») было заседание – скучное, я сбежал, – а потом началась Ходынка: пёрла публика на Маяковского. Я пошел к нему опять – мы пили чай – и говорили. <...>

Очень трогательный и забавный угол составили дети: ученики Тенишевского училища. Впереди всех – Дрейден – в очках – маленькая мартышка. Боже, как они аплодировали! Маяковский вышел – очень молодой (на вид – 24 года), плечи ненормально широки, развязный, но не слишком. Я сказал ему со своего места: сядьте за стол. Он ответил тихо: вы с ума сошли. Очень не удалась ему вступительная речь: вас собралось так много оттого, что вы думали, что 150.000.000 – это рубли. Нет, это не рубли. Я дал в Государственное Издательство эту вещь. А потом стал требовать назад: стали говорить, Маяковский требует 150.000.000 и т. д.

Потом начались стихи – об Иване. Патетическую часть прослушали – скучная, но, когда началась ёрническая вторая часть о Чикаго – публика пришла в умиление. Я заметил, что всех радуют те места, где Маяковский пользуется интонациями разговорной речи нашей эпохи, 1920 г.: это кажется и ново, и свежо, и дерзко.

– Аделину Патти знаете? Тоже тут.

– И никаких гвоздей.

Должно быть, когда Крылов или Грибоедов воспроизводили естественные интонации своей эпохи – это производило такой же эффект. Третья часть утомила, но аплодисменты были сумасшедшие... Многие говорили мне: «Теперь мы видим, как верна ваша статья о Маяковском!» Угол с тенишевцами бесновался. Не забуду черненького, маленького Познера, который отшибал свои детские ладошки. Я сказал Маяковскому: Прочтите еще стихи. – Ничего, что революционные? – спросил он, и публика рассмеялась. Он читал и читал – я заметил, что публика лучше откликается на его юмор, чем на его пафос...

7 декабря. У Маяковского я сидел весь день – между своей утренней лекцией в Красноармейском Университете и вечерней. Очень метко сказала о нем Лили Юрьевна: «Он теперь обо всех говорит хорошо, всех хвалит, все ему нравится». Это именно то, что заметил в нем я, – большая перемена. – «Это оттого, что он стал уверен в себе», – сказал я. «Нет, напротив, он каждую минуту сомневается в себе», – сказала она. Она по-прежнему радушна... Все утро Маяковский искал у нас в библиотеке Дюма, а после обеда учил Лили играть на биллиарде... Я записал его стихи о Солнце – в чтении они произвели на меня большое впечатление, а в написанном виде – почти никакого. Он говорит, что мой Крокодил известен каждому московскому ребенку.

1923

27 февраля. Вечером у Маяковского. <...> Наконец начинает читать. Хорошо читает. Произнося по-хохлацки у вместо в и очень вытягивая звук о – «Маякоооуский». Есть куски настоящей поэзии, и тема широкая, но в общем утомительно. Он стоял у печки, очень милый, с умными глазами, и видно, что чтение волнует его самого. Был художник – Родченко, Брик, две барышни, слушавшие Маяковского благоговейно. Я откровенно высказал ему свое мнение, но он не очень интересовался им. Потом прочел довольно забавную «агитку» – фельетон в стихах о том, что такое журналист – в журнале «Журналист» <...>

Я сказал Маяковскому, что Анненков хочет написать его портрет. Маяковский согласился позировать. Но тут вмешалась Лили Брик. «Как тебе не стыдно, Володя. Конструктивист – и вдруг позирует художнику. Если ты хочешь иметь свой портрет, поди к фотографу Вассерману – он тебе хоть двадцать дюжин бесплатно сделает».

1930

14 вечер. Этот страшный год – 30-й. ...сейчас позвонила Тагер: Маяковский застрелился... Один в квартире, хожу и плачу, и говорю «Милый Владимир Владимирович», и мне вспоминается тот «Маякоуский», который был мне так близок – на одну секунду, но был, который был влюблен в дочку Шехтеля (чеховского архитектора), ходил со мною к Полякову; которому я как дурак «покровительствовал»; который играл в крокет как на биллиарде с влюбленной в него Шурой Богданович; который добивался, чтобы Дорошевич позволил ему написать свой портрет, и жил на мансарде высоченного дома, и мы с ним ходили на крышу <…> и ходил на мои лекции в желтой кофте, и шел своим путем, плюя на нас, и вместо «милый Владимир Владимирович» я уже говорю, не замечая, «Берегите, сволочи, писателей». В последний раз он встретил меня в Столешниковом переулке, обнял за талию, ходил по переулку, как по коридору, позвал к себе – а потом не захотел (очевидно) со мной видеться – видно, под чьим-то влиянием: я позвонил, что не могу быть у него, он обещал назначить другое число и не назначил, и как я любил его стихи, чуя в них, в глубинах, за внешним, и глубины, и лирику, и вообще большую духовную жизнь... Казалось, что он у меня еще впереди, что вот встретимся, поговорим, «возобновим», и я скажу ему, как он мне свят и почему – и мне кажется, что как писатель он уже все сказал, он был из тех, которые говорят в литературе ОГРОМНОЕ Слово, но ОДНО, – и зачем такому великану было жить среди тех мелких «хозяйчиков», которые поперли вслед за ним – я в своих первых статьях о нем всегда чувствовал, что он трагичен, безумный, самоубийца по призванию, но я думал, что это – насквозь литература (как было у Кукольника, у Леонида Андреева) – и вот литература стала правдой: по-другому зазвучат его –

Скажите сестрам Люде и Оле, –
Ему уже некуда деться

И вообще все его катастрофические стихи той эпохи – и стихи Есенину – о, перед смертью, как ясно он видел все, что сейчас делается у его гроба <…>

***


На другой день, 15 апреля, Чуковский написал письмо 2 Галине Дмитриевне Катанян, жене В. А. Катаняна, близкого сотрудника Маяковского по журналу «Новый Леф». Впоследствии В. А. Катанян станет составителем «Литературной хроники Маяковского», Г. Д. Катанян, в свой черед, – автором воспоминаний о Маяковском.

«Глубокоуважаемая Галина Дмитриевна!

Все эти дни я реву, как дурак <...> Мне совестно писать сейчас Лили Юрьевне, ей теперь не до писем, не до наших жалких утешений, но пусть она помнит, что она и сейчас нужна Маяковскому, пусть она напишет о нем ту книгу, которую она давно затеяла написать. Это даст ей силу вынести тоску.

Я помню первый день их встречи. Помню, когда он приехал в Куоккалу и сказал мне, что теперь для него начинается новая жизнь, – так как он встретил единственную женщину – навеки – до смерти. Сказал это так торжественно, что я тогда же поверил ему, хотя ему было 23 года, хотя, на поверхностный взгляд, он казался переменчивым и беспутным...

Где-то у меня есть фотография той эпохи. Любительская. Он лежит в траве с моим Бобкой. Я пришлю ее Брикам – потом.

Ваш Вася, когда будет старичком, будет гордиться: «Я знал Маяковского». Он уже в 4-летнем возрасте знал, что Маяковский «самый хороший поэт». Помните, Вы писали об этом.

Преданный Вам К. Чуковский <...>»3

Упоминаемый в конце письма Вася – В. В. Катанян (род. в 1924 г.), сын В. А. Катаняна, ныне известный советский кинорежиссер, лауреат Ленинской премии. Его детские речения – в записях матери – Чуковский охотно вводил в свою книгу «От двух до пяти».

С этого письма начинаются в переписке Чуковского воспоминания о Маяковском. Впрочем, воспоминания были задуманы раньше и, отметим, особо, еще при жизни поэта. В начале мая 1928 года Чуковский писал А. Е. Крученых: «Пишу воспоминания о Розанове, Леониде Андрееве, Короленко, Кропоткине, Репине, Ал. Блоке, Маяковском, Валерии Брюсове и А. Крученых». Воспоминаний о Кропоткине, Розанове и Крученых Чуковский не написал; остальные сейчас широко известны по его замечательной книге «Современники».

Обращений к Чуковскому с вопросами о Маяковском было множество. Архив Чуковского свидетельствует, что за сведениями, справками, консультациями к нему обращались и литературоведы, специалисты по Маяковскому, и просто читатели – поклонники поэта. Редкостное сочетание памяти очевидца и знания исследователя – те качества, которые придают такую ценность воспоминаниям Чуковского, – делали его незаменимым консультантом по «маяковским» вопросам. Непрерывно пользовался помощью Чуковского В. А. Катанян, работая над «Литературной хроникой Маяковского». Следующее письмо – и примыкающая к нему переписка – вносят в биографию Маяковского новые имена, вводят новые лица, все эти сведения относятся прежде всего к куоккальскому лету 1915 года.

«[28.V.67]

Дорогой Василий Абгарович.

Сообщаю Вам очень важный адрес <...> Наталии Евгеньевны Малининой.

Эта Наталия Евгеньевна была учительницей моих детей < ... > как раз тогда, когда у меня жил Владимир Владимирович. Она видела, как Шура Богданович (по уши влюбленная в поэта) сфотографировала его и меня у забора нашей дачи в Куоккала. <...> Карточка сохранилась у нее.

Напишите ей письмо. Теперь она крупный научный работник. Астроном.

Она сообщила мне кое-какие подробности о тогдашнем житье-бытье Владимира Владимировича, да я потерял ее письмо. А хотел послать его Вам. Уверен, что она сообщит Вам небезынтересные мелочи <...>

Ваш Чуковский.

Лежу в больнице. 85 лет – хрупкий и предательский возраст».

По счастью, утраченное было письмо Н. Е. Малининой отыскалось, и Чуковский познакомил с ним В. А. Катаняна. Однако в «Литературную хронику Маяковского» этот эпизод не был введен и в печать попадает впервые.

«28 апреля 1967 г.

Дорогой Корней Иванович!

Отвечаю на Ваши вопросы.

В летние месяцы 1915 г. я жила у Вас в Куоккале, готовила Колю и Лиду для поступления в школу. Попала к Вам по объявлению в газете.

Тем же летом Маяковский отдыхал в Куоккале в течение около двух недель. По Вашему приглашению он ежедневно приходил к Вам обедать и часто оставался дольше. Вас, его и, кажется, Бобу у забора дачи фотографировала не я, а, возможно, кто-нибудь из Богдановичей, тоже отдыхавших в Куоккале и часто бывавших у Вас. (Приписка рукой Чуковского: «Володя Богданович, сын Т. А. Богданович».– М. П.) Вскоре после смерти Маяковского мы случайно встретились с Марьей Борисовной. Она рассказала мне, что незадолго до своей трагической кончины Маяковский был у Вас, вспоминали дни, проведенные в 1915 году в Куоккале, и даже меня – «учительшу», как шутя называл меня Маяковский. Вероятно, тогда я и сказала Марье Борисовне, что у меня сохранилась карточка Маяковского.

Поэтому, когда она Вам понадобилась, Вы и приехали ко мне летом 1941 г., чтобы их переснять, а оригиналы возвратить мне. Разразившаяся война этому помешала <...>»

Первый свой мемуарный очерк о Маяковском Чуковский опубликовал через десять дней после гибели поэта – 24 апреля 1930 года – в однодневной газете ленинградских писателей «Владимир Маяковский». Этот очерк назывался «Маяковский в пятнадцатом», – то есть в том году, на который приходится, по словам Чуковского, его наибольшая близость с поэтом. «Маяковский в пятнадцатом» – особенно летом этого года в Куоккале – тема большинства собранных на этих страницах писем Чуковского. Здесь нет преднамеренности или целенаправленных усилий составителя – таково естественное, органическое свойство публикуемой переписки.

В автобиографии «Я сам» Маяковский сообщает кратко: «Выиграл 65 рублей. Уехал в Финляндию. Куоккала». Такая краткость объясняется не только лаконичностью стиля Маяковского, но и особыми обстоятельствами, связанными с Куоккалой. Маленькая станция Финляндской железной дороги, Куоккала была известна всей России как постоянное местопребывание Ильи Ефимовича Репина. Неподалеку, в Мустамяках, жил А. М. Горький, в Олилла – Л. Н. Андреев. Вокруг репинских Пенатов селился цвет литературной, театральной, художественной интеллигенции. Летом Куоккала превращалась в своеобразный «фестивальный» пригород Петербурга – лекции, гулянья, спектакли, игры шли, сменяя друг друга, даря деятелям искусства разрядку, которая самым выигрышным образом оказывалась продолжением их труда. В числе заводил – особенно среди малолетней публики – был, конечно, Корней Иванович.

В автобиографии «Я сам» под рубрикой «Куоккала» Маяковский рассказал: «Поехал в Мустамяки. М. Горький. Читал ему части «Облака». Расчувствовавшийся Горький обплакал мне весь жилет. Расстроил стихами. Я чуть загордился...» Этой поездке предшествовало получение открытки от Горького – единственного известного его письма Маяковскому. Открытка была адресована на дачу Колляри, которую снимала Т. А. Богданович. По поводу этой открытки Чуковский, отвечая на письмо В. А. Катаняна, сообщал (в письме без даты, почтовый штемпель – 31 марта 1941 г.):

«<...> Татьяна Александровна Богданович была одним из самых близких друзей Короленко. Много лет знала Горького. Ее дядя – Иннокентий Анненский. Всю жизнь провела в высокой литературной среде. У нее бывали критики «Русского богатства» А. и Е. Редько, и я приводил к ней Владимира Владимировича знакомить его с ними. Она должна помнить этот эпизод. Владимир Владимирович охотно читал ей свои стихи и дал ее адрес (она жила рядом с нами на даче Колляри) Горькому. Просите ее (и ее дочерей, которые живут с нею) сообщить Вам хотя бы мелочи о Владимире Владимировиче».

По совету Чуковского В. А. Катанян вступил в переписку с Т. А. Богданович и впоследствии опубликовал ее содержательное письмо с воспоминаниями о Маяковском. Письмо Т. А. Богданович Чуковскому (от 12 сентября 1940 г.) примыкает к этим воспоминаниям и дополняет их:

«<...> Мне так живо вспомнилась Куоккала, Ваша дача, четверги (рукою Чуковского исправлено: «воскресения»), на которых неизменно бывал Маяковский, Ваша Чукоккала. Помните, как Репин пришел в страшное негодование, что Маяковский нарисовал что-то не на той стороне страницы, какой следует? И тут же оказалось, что и сам Репин совершил однажды такой же поступок. Помните, как Вы с Маяковским приходили к нам есть пирог с черникой и играть в крокет? Играл, впрочем, только он. Помните, как Вы во время прогулок по берегу моря заставляли Маяковского читать свои стихи. Как прекрасно он читал и как Вы восхищались его стихами. Ведь Вы один из первых почувствовали, поняли и оценили его, когда вокруг он встречал враждебное непонимание и бессмысленное высмеивание. И Вы не только сами оценили его, Вы его пропагандировали, Вы деятельно помогали ему на первых шагах. Кто, живший в то время, может поверить, что Вы «заглушали его голос», превращали его в «анекдот», относились к нему «снисходительно»...»

В одной из своих статей Л. Ю. Брик обнародовала необыкновенное признание Чуковского: Корней Иванович рассказал «по секрету, что его в такой степени волнует Маяковский, что он не может работать, когда знает, что тот в Куоккале». Следующее письмо к Л. Ю. Брик, написанное как отклик на ее очерк «Чужие стихи», выделяется среди писем Чуковского своей мемуарной насыщенностью.

«<...> Маяковский был ходячая словесная лаборатория. Чью бы фамилию он ни услышал, он тотчас начинал проделывать над ней всякие эксперименты типа: «Аверченком – заверчен ком», «всякое Лурьё» и т. д. Это была неустанная работа словесных дел мастера над своим материалом. Недавно я слыхал воспоминания Кальм[ы] о том, как Маяковский, живя в Сочи, полюбил некую служаночку и каждое утро, когда она приносила ему завтрак, встречал ее новыми рифмами, присобаченными к ее имени. Вздор! Не служаночку он любил, а ее имя, к которому можно было подобрать столько рифм. Он был дегустатор слов. Я не видел другого человека, который до такой степени жил бы чужими стихами, выражая ими свои чувства. Причем он очень любил всякие (как говорят англичане) misquotations – цитаты невпопад, цитаты навыворот.

Помню, как он смеялся, когда я рассказал ему, что Гумилев, писавший утром стихи в то время, когда Анна Ахматова еще лежала в постели, укоризненно сказал ей из Некрасова:

Только муженик труж бледнолицый
Не ложится, ему не до сна.
(вместо труженик-муж)

А Анна Ахматова отвечала ему (тоже по Некрасову):

...на красной подушке
Первой степени Анна лежит.

Он переворачивал в уме каждое услышанное слово, каждую цитату из стихов, и каждую применял к себе. Это Вы очень верно подметили. Она становилась фактом его биографии. Ими он определял свои отношения ко всем «предметам предметного мира». Когда я звал его в гости к малоинтересным дачным знакомым (соседям) – а он не хотел пойти, так как они были очень мещанисты, он сказал:

Мы для них не друзья, мы для них не враги,
Мы от них защищаем свои очаги –

это был мой перевод немецкой «Песни ненависти» – перевод плоховатый, – и мне было совестно, что он знает его наизусть. Все случаи своей жизни он мог характеризовать чужими стихами и прозой. К сожалению, я не запомнил тех цитат из «Писем» Эртеля, которые я как-то предложил ему прочитать. Он счел эти письма пределом инфернальной скуки – и впоследствии, когда мы спрашивали его, весело ли ему было в гостях (в том числе в Мустамяках у Горького), он отвечал с тоскою:

– Письма Эртеля.

И тут же приводил какие-то отрывки из «Писем» – какие, я забыл.

О Саше Черном Вы чудесно написали, и я позволю себе в своем наброске о Саше Черном процитировать Ваши свидетельства. Знаете ли Вы, что Саша написал стихи о Маяковском, когда тот приехал в Париж – стихи ругательные <…>. Вы упомянули Евреинова. Эту фамилию он тоже поворачивал по-всякому: «Евреи! нов закон: не крадь», – строка, впоследствии усвоенная Беленсоном. «Попу попала пуля в пузо» – я вспомнил внезапно, читая Вашу статью. Так же

Шибанов молчал из пронзенной ноги.

Словом, Вы написали о нем глубочайшую правду, которой никто до Вас не сформулировал и даже не подметил. Целую Вашу руку.

К. Чуковский <...>»

Это письмо нуждается в комментарии. Несколько запомнившихся Чуковскому «словесных экспериментов» Маяковского поэт использовал в своих произведениях. Каламбурная рифма к фамилии лихого журналиста, редактора журнала «Сатирикон» Аркадия Аверченко в несколько измененном виде вошла в стихотворение «Пустяк у Оки», написанное летом 1915-го, возможно, в Куоккале (даже название его представляет анаграмму слова «Куоккала»). Неудачно звучащая строчка из баллады А. К. Толстого о Василии Шибанове использована в статье «Как делать стихи» (1926). Эпизод из воспоминаний советской писательницы Н. Кальмы Чуковский передает не вполне точно, но эта неточность, к счастью, не влияет на вывод «он был дегустатор слов».

Понравившийся Маяковскому эпизод с А. Ахматовой и Н. Гумилевым относится к тому времени, когда историк П. Е. Щеголев, редактор историко-революционного журнала «Былое», желая поддержать нуждающихся супругов-поэтов, предложил им написать статью о Н. А. Некрасове для своего журнала. Ахматова и Гумилев так пропитались своим «материалом», что могли вести разговор друг с другом цитатами из Некрасова. Гумилев произнес каламбурный перифраз из некрасовской «Маши», Ахматова отвечала ему переосмысленными строчками из стихотворения «Утро», где идет речь о похоронах высокого сановника, и «Анна первой степени», лежащая «на красной подушке» – знак одного из высших орденов Российской империи. Эти строчки Анна Ахматова иронически отнесла к себе самой.

Что касается «Гимна ненависти», который Маяковский помнил наизусть, то об этом стихотворении Чуковский писал, публикуя свой перевод: «Этот гимн появился впервые в мюнхенском еженедельнике «Ligend», и теперь вся Германия распевает его… Автор гимна – Эрист Лиссауэр. Такого вдохновения злобы еще не было во всемирной словесности. Это не песня, а судорога, что-то конвульсивное, шаманское…» («Нива», 1915, № 24). Чуковский перевел это стихотворение, чтобы показать и осудить разгул имперского шовинизма в воюющей Германии.

В своей переписке Чуковский непрерывно откликался на книги о Маяковском и переводы его стихов, на посвященные ему выставки и журнальные публикации. Любая недобросовестность в этом деле – мелкая оплошность журналиста или надуманная концепция литературоведа – больно задевала его. Он считал себя как бы лично ответственным за корректность фактов и справедливость мнений в отечественной науке о Маяковском. Еще бы, ведь и сам поэт, и все, кто так или иначе входил в его биографию, не были для Чуковского «цитатами».

В своем дневнике 8 декабря 1920 года Чуковский записал со слов Маяковского его рассказ о встрече с А. Блоком. Зная об этой встрече лишь по пересказу Чуковского, В. Катаев развернул этот эпизод в целую сцену со многими подробностями, конечно, вымышленными. Роман В. Катаева «Трава забвения» был опубликован журналом «Новый мир» в марте 1967 года, а в июне Чуковский писал Л. Ю. Брик:

«…По поводу эпизода Блок – Маяковский. Владимир Владимирович рассказывал этот эпизод моей жене, а я тут же записал его рассказ слово в слово. Весь рассказ занимает 8-10 строк. Вообще нельзя себе представить Владимира Владимировича болтливым. Он бросал реплики, острил, декламировал отрывки чужих стихов, но говорить монологи он был не склонен. И Блок не страдал недержанием речи. Все было иначе.

И все же роман мне нравится. Написан он очень талантливо. И в иных случаях он изображает Владимира Владимировича верно: например, его жесты в магазине в роли покупателя. Он вел себя так, как миллионер, пришедший купить весь магазин. Это хорошо изображено в романе.

И вообще приятно, что Владимир Владимирович стал героем романа…»

***


Когда А. Е. Крученых попросил у Чуковского разрешения опубликовать одно из его писем, Чуковский отвечал (25 июля 1925 г.): «Дорогой Крученых. Делайте из моих писем какое хотите употребление. Я пишу их по наитию минуты, искренне и безоглядно – и потому несу за них полную ответственность». Сделать всеобщим достоянием письма Корнея Ивановича, содержащие хотя бы крупицы сведений о Маяковском, – значит, по-видимому, найти для них доброе употребление.

Примечания:

1 Отрывки из дневника публикуются впервые.

2 Письма с некоторыми сокращениями публикуются впервые.

3 Оригиналы публикуемых здесь писем хранятся в ЦГАЛИ, РО ГБЛ, РО Литературного музея и в частных архивах. Дневник – в архиве К. И. Чуковского.

Публикация и комментарий М. С. Петровского, Е. Ц. Чуковской (дневник)

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ