ИС: Корней Чуковский, Собрание сочинений в 15 т. Т. 3, М., Терра - Книжный клуб, 2001

Как я полюбил англо-американскую литературу

Я был сумбурный и нескладный подросток. Мне было шестнадцать лет. За четвертак я случайно купил на толкучке английский самоучитель - растрепанную книгу без конца, без начала - и стал мелом на крыше (бумаги не было!) выписывать идиотские фразы:

«Есть ли у вас одноглазая тетка, которая покупает у пекаря канареек и буйволов?»

«Любит ли этот застенчивый юноша внучку своей маленькой дочери?»

Около пяти месяцев провел я за этим плодотворным занятием и, наконец, к великой своей радости, обнаружил, что я - правда, с грехом пополам - уже умею читать по-английски!

Это было для меня праздником праздников.

Знакомый еврей-переплетчик подарил мне книжку «The Poetical Works of Edgar Рое». Я раскрыл книжку и прочел с восхищением: Once upon a midnight dreary while I pondered weak and weary… и т. д.

Мне было понятно далеко не каждое слово, но благодаря этому, еще больше усилилось то очарование таинственности, которого добивался великий поэт. И хотя я произносил английские слова на свой лад (самым фантастическим образом!), все же эти стихи показались мне какой-то серафической музыкой, и я сразу же выучил их наизусть и декламировал на раскаленных крышах веселого южного города (так как в то время я был маляром и проводил на крышах большую часть cвоей жизни).

Если бы тогда мою декламацию чудом услышал какой-нибудь прохожий англичанин, он, конечно, не догадался бы, что слышит английскую речь. Особенно свел меня с ума Ulalume того же Эдгара По, я повторял эту поэму тысячу раз, как факир. Причем меня прельщало не столько содержание поэмы, сколько ее вкрадчивая изощренная музыка. Потом наступила пора Алджернона Чарлза Свинберна. Сейчас я довольно равнодушен к его виртуозной фонетике, но тогда «Гимн Прозерпине» : (Hymn to Proserpine), «Ave atque Vale», «Герта» (Hertha) заставляли меня дрожать от восторга.

А потом пришла зима, и малярные работы прекратились. И весь свой невольный досуг я отдал безоглядному чтению. Все английские книги, какие были в публичное библиотеке нашего города, я прочитал с тем обжорством, с каким читают только подростки - и только в России. Теперь мне даже самому удивительно, как я мог в такое короткое время прочитать и Джона Китса, и Шелли, и Теннисона, и Вильяма Газлитта, н «Историю Англии» Томаса Маколея и его бессмертную книгу «Критических очерков», которая в посейчас остается одной из моих любимейших книг, и «Опыты» (Essays) де Квинси, и «Историю французской революции» Карлейля, и «Pippa Passes» Роберта Броунинга, которую я тогда же попытался перевести - очень неумелым, корявым стихом.

Словом, я создал себе фантастический мир и был единственным обитателем этого мира. Я был энтузиаст-одиночка. Вокруг меня не было ни одного человека, который хоть немного интересовался бы тем, что в то время волновало меня. Для меня в то время доктор Сэмюель Джонсон, изображенный в четырехтомной биографии Босуэлла, был гораздо реальнее, чем те люди, с которыми я сталкивался в повседневном быту. Тот сквер, где жила Амелия Сэдли в «Ярмарке тщеславия» Теккерея, был мне более знаком, более жизненно близок, чей улица, на которой я жил. Мать Николая Никкльби, Тутс из «Домби н сына», миссис Гэмп из «Чеззльвита», мистер Уэллер из «Пиквика» - именно тогда сделались моими «вечными спутниками», с которыми я не расстанусь до конца моих дней. Удивительно, что Байрон, столь любимый в России, оставил меня совершенно холодным.

Его письма, собранные в книге Томаса Мура, гораздо полнее раскрыли передо мною его поэтический гений, чем все его хваленые поэмы. Только «Беппо» и «Дон Жуан» восхитили меня, да в то, главным образом, своей блестящей стихотворной техникой.

Года через два в моей жизни случилось большое событие: в гавани пристал ко мне какой-то пьяный матрос, настойчиво предлагая бутылку контрабандного рома. Я сказал ему, что не пью. Тогда он сунул мне в руку какую-то книжку и, подмигивая, сказал: - Запрещенная. - Книжка была «Leaves of Crass» Уолта Уитмена, и я отдал за нее два двугривенных, и не успел дойти до дома, как уже стал уитменианцем. Я потонул в этой книге, как гвоздь в океане. Ее колоссальная широта целиком поглотила меня. Все окружающее я стал воспринимать по Уолту Уитмену, и когда я читал «Song of Myself», мне казалось, что она - обо мне. И я понял, что цель моей жизни - проповедовать Уолта Уитмена. И так как мне было искренне жаль тех друзей и знакомых, которые не могут читать его, я стал переводить его для них, чтобы поделиться с ними своим счастьем. Так возникла книжка моих переводов из Уитмена, которая вышла в Петербурге в 1907 году в издательстве «Кружок молодых». Переводы мои были очень наивны и плохи, впоследствии я всю жизнь исправлял и отделывал их. Года три назад вышло девятое издание этой книжки, а сейчас я подготовил десятое - с целым рядом статей о «добром седом поэте». Впоследствии я перечел о нем всю литературу, какую только мог достать и Джона Эдингтона Саймондса, и Стедмана, и Горэса Тробела, и Ньютона Арвина, и написал о нем книгу, которая будет вскоре печататься.

Хотя основные мои работы посвящены русской литературе, - которую я страстно люблю,- главным образом Некрасову и его эпохе, я считаю себя крайне обязанным влиянию английской словесности. Когда я писал свои характеристики русских писателей, я чувствовал ту колоссальную помощь, которую оказал мне великий мастер исторических портретов Литтон Стрэчи и вся его школа. А перед тем как писать свои детские сказки, я впитал в себя в английские Nursery Rhymes, и «Алису» Льюиза Кэррола и Nonsense Books Эдварда Лира, и стихи А. А. Милна, - хотя в большинстве случаев сказки мои вполне самобытны, хотя их основа - великорусский фольклор, все же едва ли у меня хватало бы смелости написать их, если бы не эта фаланга могучих английских новаторов.

В пору моей юности русская литература была плохо известна в англо-американских странах. Но теперь, когда Лев Толстой, Чехов, Горький, Маяковский, Алексей Толстой, М. Шолохов, К. Федин, М. Зощенко стали достоянием широких масс Англии и Америки, наша литература занимает в обеих странах одно из самых почетных мест.

В 1918 году, тотчас же после Октябрьской революции, Максим Горький затеял грандиозное дело, к которому привлек и меня. Дело его - «Всемирная литература». Горький затеял издать для новой советской интеллигенции все лучшие книги, какие только существуют на земле, - греческие, итальянские, французские, японские, китайские, английские - в самых лучших переводах на русский язык. Программа этого издательства была так велика, что редакционная коллегия составляла ее около года. В редакционную коллегию входили ученые, профессора, академики, литературоведы и пр. В эту коллегию был приглашен и я - ведать англо-американской словесностью. Здесь мне пришлось поработать три года. Горький был большим знатоком англо-американской литературы. Он научил меня любить Томаса Гарди, Джозефа Конрада, Киплинга, Честертона, Г. Лоренса, Джона Синга, Мэйсфилда - у меня и сейчас хранятся его письма ко мне об О. Генри, Голсуорси и Генри Джонсе.

По мысли Горького, «Всемирная литература» должна была служить идеалам братства, содружества, взаимопонимания народов. Она выражала собою глубочайшее уважение к древним и новым культурам всего человечества. Теперь, во время дьявольского разгула зоологических фашистских инстинктов, когда великолепный гуманизм свободолюбивых народов подвергается смертельной опасности, замысел Горького приобретает особенную нравственную красоту. И мне сдается, что, наряду с русской литературой, этим общечеловеческим идеалам сближения и взаимопонимания больше всего послужила литература британская, давшая миру Чосера, Шекспира, Перси Биши Шелли и Чарльза Диккенса.

1941

Корней Чуковский

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ