ИС: ПРАВДА ВОСТОКА, № 51, с. 2
ДТ: 01.03.1942.

КОМНАТА № 38


Самая обыкновенная канцелярская книга.

На ее синих страницах - скучный перечень каких-то имен и фамилий.

Угрюмо перелистывала ее усталая женщина и вдруг вскрикнула, всплеснула руками, засмеялась, заплакала, вскочила на ноги и всем своим измученным телом рухнула без чувств на стол...

Придя в себя, она снова заплакала и, указывая на книгу, прошептала с восторгом:

- Тут мой Володя.

И набожно поцеловала ее, канцелярскую книгу в измызганном шершавом переплете.

И опять заплакала от счастья.

Это не мелодрама, не кинокартина, это - подлинный случай, происшедший на днях в Наркомпросе. Женщина несколько месяцев тщетно разыскивала своего потерянного сына Володю в разных городах и колхозах Союза. И наконец добралась до Ташкента, и здесь, в этой книге, среди прочих записей, вдруг увидела такую строку:

«Кордонский Владимир, 13 лет. Передан на воспитание в 149 ташкентскую школу».

Мудрено ли, что эта бедная книга показалась ей прекраснее и умнее всех книг, какие она когда-либо читала за всю свою жизнь.

В книге - список детей и подростков, эвакуированных из прифронтовой полосы и не знающих, где находятся их родные.

Эта книга у нас на глазах принесла человеку величайшее счастье: благодаря ей осиротелая мать нашла своего осиротелого сына.

Тут же, в комнате, была другая осиротелая мать.

- Вот уж я бы не стала плакать, - сказала она матери Володи Кордонского. - Если б я нашла своих детей, да я бы хохотала весь день.

Ей дали ту же канцелярскую книгу, и вскоре она закричала:

- Вот моя Соня!.. Соничка! Боже мой! Вот моя Соня! И Мотя... Боже мой! Соня и Мотя!

И зарыдала навзрыд.

- Вы же обещали смеяться! - сказала ей сквозь слезы гражданка Кордонская.

Фамилия этой новой счастливицы - Левина. Она узнала из книги, что ее дети, Соня и Мотя, находятся в Ташкентском карантинном детдоме, и тотчас помчалась туда.

- Тридцать шестая! - тихо сказала мне одна из сотрудниц. (Значит, за последнее время тридцать шесть женщин разыскали своих ребят при помощи наркомпросовских списков.)

Я люблю эту тесную комнату. Хотя на официальном наречье та работа, которую делают здесь, называется весьма прозаически: «учет и регистрация эвакуированных детей», но гуманная советская общественность придала ей столько задушевности, что эта комната кажется мне самой поэтичной и обаятельной во всем трехэтажном наркомпросовском здании.

К сожалению, кое-где в детдомах учет детей, прибывших из прифронтовой полосы, велся вначале спустя рукава. Например, карантинный детдом составлял такие торопливые, неточные записи о прибывших детях, словно его руководители были неспособны понять, что от каждой записи зависит порою судьба вверенного их попечению ребенка. Пришлось заставить этих небрежных людей перестроить всю систему работы, и результаты уже налицо.

Тридцать шесть матерей, нашедших здесь (в течение такого короткого времени) своих ребят, являются неопровержимым свидетельством, что та работа, которая ведется здесь Е. П. Пешковой и другими энтузиастками, есть огромное общественное дело.

В той же наркомпросовской комнате, за средним столом, против двери, сидит К. С. Владимирова, ведающая распределением ребят среди тех многочисленных советских людей, которые берут их в свою семью, как родных.

Если бы какой-нибудь гитлеровец хоть часок посидел в этой комнате, он убедился бы своими глазами, как спаян наш тыл с нашим фронтом. Враг заскрежетал бы зубами, если бы увидел, какие выстраиваются перед этим столом длинные очереди работниц, колхозниц, артисток, милиционеров, профессоров, домохозяек, жен комсостава, инженеров, вагоновожатых, изъявляющих готовность немедленно взять к себе в дом в качестве членов семьи эвакуированных детей.

То и дело приходят сюда представители различных коллективов и заявляют о своем желании пожертвовать детям груды разнообразных вещей. На днях, например, были здесь работники селекционной станции НИХИ (Научно-исследовательского хлопкового института) и принесли для ребят 253 драгоценных предмета: теплые пальто, матрацы, книги, сапожки, чулки, игрушки и т. д., и т. д. - и это стало уже заурядным явлением. Нет, кажется, такого коллектива в республике, который не внес бы своей - иногда очень крупной - лепты для улучшения быта этих осиротевших ребят.

Если бы я попытался рассказать лишь о том, что сделали в этой области одни только жены командиров и бойцов Среднеазиатского военного округа, моя статья удлинилась бы вдесятеро.

Можно ли сомневаться, что находящиеся на фронте мужья всей душой одобряют патриотический порыв своих жен.

Передо мною письмо из Действующей армии - красноармейца Андрея Измайлова к его жене Марии Харлампьевне, взявшей на воспитание эвакуированную девочку (ул. Островского, 4):

«Если у тебя мало денег, - пишет тов. Измайлов жене в январе нынешнего года, - не нужно, не посылай, я подожду. Не забудь, Мусек, что у нас теперь есть дочь, для которой мы должны жить, а придет время, она будет жить для нас»...

Другое письмо:

«Мусенок, как я рад, что получил карточку Лилички. Мы будем любить ее, как своего родного ребенка»...

Письма эти до такой степени переполнены Лилей, что порою Измайлов забывает писать о себе. Он никогда не видал той Лили, он отделен от нее тысячами километров, но он вникает во все подробности ее бытия, он советует, как одевать ее, как причесывать: видно, что он думает о ней целые дни.

Узнав о легком недомогании Лили, он пишет:

«Передай врачу от меня горячий красноармейский привет с просьбой поддержать здоровье нашей дочки... Береги ее и себя, потому что ваше здоровье - мое здоровье...»

Одна из бесчеловечных задач, которые ставили себе осатанелые гитлеровцы, заключалась именно в том, чтобы обездолить и уничтожить возможно больше советских детей и тем лишить нашу родину ее великого будущего.

Та беспримерная забота о детях, которую мы наблюдаем буквально на каждом шагу в Узбекистане и в других наших республиках и областях, разрушила вконец эти черные замыслы. Гитлеровцы потерпели поражение и здесь.

К.Чуковский

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ