ИС: «The New Review» («Новый журнал»), кн. 123, 1976, стр. 98–164.

Вступительная заметка Л. Ржевского

ЗАГАДОЧНАЯ КОРРЕСПОНДЕНТКА КОРНЕЯ ЧУКОВСКОГО

Об истории этих 24-х писем К. Чуковского к его ньюйоркской незнакомке (он трижды называет ее «загадочной») и ее 20 писем ответных – скажу позже; сейчас же – несколько слов в память автора «Мухи-Цокотухи» и «От двух до пяти».

Я встретил его только один раз в середине тридцатых годов, в Здравнице для престарелых ученых, устроенной в одном из ленинградских дворцов. Жила там маститая старушка, писательница Л. Ф. Маклакова-Нелидова, которой я доводился внучатным племянником. Она просила меня срочно, из-за плохого ее самочувствия, приехать – забрать кое-какие, писала она, «бижу» и серебро для московской нашей родни. Нелепейше случилось, что как раз в это время призвали меня на повторный сбор командиров запаса, и я так и пустился в путь в плохо пригнанной мятой паре, с двумя кубиками в петлицах. Сейчас словно бы и дико представить тогдашний свой страх, что покажешься подозрительным, а в ту пору – экспресс «Красная стрела», распускающиеся витки обмоток, звякающие в брезентовом портфеле серебряные ложки... – душа убегала в пятки!

Тоже и на Чуковского, как припоминаю теперь, эти обмотки и кубики произвели впечатление, когда ввела меня горничная в комнату Л.Ф. Он впрочем тут же и стал прощаться, складываясь вдвое над ухом собеседницы, потому что была крохотного роста и плохо слышала, но с порога, полуобернувшись, снова любопытно меня оглядел.

– Отдала весь свой архив Бончу, – сказала Л.Ф. ему вслед, – а вот все ходит, писем нет ли слепцовских или тургеневских... Расспрашивает. Неистощимый какой-то...*

Отчасти из-за этого «неистощимый» и припомнился мне рассказанный эпизод. В самом деле: завидная, до последних дней жизни, работоспособность, пылкий интерес к самым различным граням культуры – детскому творчеству, чистоте родного языка, искусству перевода, поэтике русских и нерусских мастеров слова (Некрасов, Чехов, Уитмен) – вся эта неисчерпаемость творческого духа, вместе с личной одаренностью и эрудицией – главное существо Корнея Чуковского.

Таким знали его и за рубежом. В посвященной его памяти статье одного американского профессора, любезно мне присланной автором, читаем: «Чуковский был человеком Возрождения в эпоху порой вполне средневекового обскурантизма, и не существовало такой области интеллектуальной деятельности, в которой он не принимал бы живого участия».**

«Ренессансным» был весь духовный облик Чуковского, принадлежавший, конечно же, дореволюционному взлету русской культуры, а после Октября приобретший отчасти миссионерские черты – в смысле представительства и защиты культурного прошлого.

Таким раскрывается он и в приводимой здесь переписке. Современное то и дело перемежается с воспоминаниями – старая Англия, местечко Куоккала, где бывали у него Маяковский, Леонид Андреев и другие, встречи с Ахматовой: «Я помню ее стройной, гибкой, остроумной, магнетической»... (письмо 11-ое; в дальнейшем номера писем указываются в скобках); еще одно упоминание о Гумилеве и Ахматовой, ее сердечности в последних днях ее жизни, очень интересное и примечательное (17). Все письма пронизывает неудержимое влечение к современной литературе Запада, знакомству с зарубежными – англо-американскими главным образом – авторами («Чивер и Эпдайк гостили в Москве, Ч. был у меня в Переделкине, и я полюбил его от души»...), к переписке с ними, к обсуждению их книг и к чтению, чтению, чтению («У меня на старости страшная жажда чтения. Если бы не нужно было бы писать, я б, кажется, читал день и ночь»). Тут же – восторженное открывание доселе неизвестных ему неожиданных дарований: «Соня, Соня, милая Соня! Что Вы сделали со мной! Вы прислали мне «Short Friday» – и тем погубили меня. Мне нужно написать статью к сроку, я и так опоздал, но не могу оторваться от этих гениальных страниц... ... я понял, что на земле существует великий писатель, о котором я до сих пор не имел никакого понятия.» (8)*

Индекс упоминаемых в письмах имен прозаиков и поэтов, литературоведов и критиков, названий произведений, журналов и отдельных статей занял бы несколько страниц. Рассматривая этот перечень, видишь глубоко русскую центростремительность главной эпистолярной темы: «...меня восхищает, – читаем в письме 13-ом, – что нет ни одной книжки американского или английского журнала, где бы не было бы нитей к России, к русской культуре». Отклики на прочтенное в западной периодике и касаются преимущественно этих нитей, тотчас же уходя вглубь, в родные творческие пущи.

И – в обсуждения с обеих сторон, частенько несогласные. Пора уже мне сказать, что одну из главных примет переписки составляет ее характер разделенного океаном диалога, явно или подстрочно полемического. Суждения о В. Набокове, повторяющиеся во многих письмах, весьма разнородны. Вызывает, например, возражение ньюйоркской корреспондентки К.И.Ч. его отзыв о критических способностях Льва Шестова (пришедшийся чрезвычайно по душе автору этого комментария): «Сейчас у вас в США вышла книга Льва Шестова, где есть его статья о Чехове «Творчество из ничего». Я прочел ее с негодованием. Терпеть не могу резонеров, которые хотят решать вопросы об искусстве вне эстетики, ничего не понимая в искусстве» (19). Интересен спор о Евтушенко, вызванный его эстрадными выступлениями в Америке. Приведу из этого спора лишь несколько строк К.И.Ч., важных признанием «инородности» для него евтушенковой поэтической культуры: «...вообще одно стихотворение Блока дороже всей его кликушеской лирики, но он пишет не для меня и не для Вас – и не нам судить о нем, мы здесь только свидетели, а не судьи» (24).

«Подстрочное» в диалоге, точнее – недоговариваемое цензуры ради, неизбежно в своем звучании приобретает политические бемоли, становясь как бы туземным и зарубежным двуголосием в обсуждении русских тем.

Свои комментарии по этому поводу я отложу на после-знакомства читателя с перепиской в целом. Сейчас же хочу подчеркнуть в ней то особое, что кажется мне притягательным и неповторимым, – «личное» старого писателя, необыкновенную искренность, с которой говорит он о себе, своей любви к творческому слову, своей болезни, семье, смерти сына, собственного своего, недалекого уже вероятно конца; несколько старомодный романтический лиризм в обращениях к «загадочной» корреспондентке (...«быть может, прощаясь с Вами навсегда, я хочу сказать Вам, как я рад, что Вы хоть на секунду побыли в моей жизни» (14)). Тоже – и в пейзажах любимого Подмосковья, зимы, весны, лета «...мне кажется, что нигде в мире нет таких дивных лесов, как в нашем подмосковном Переделкине. Мой лес весь пронизан солнцем, но тенистый и весь он какой-то деликатный и нежный. Ласковый – вот настоящее слово» (18).

Но перейдем к письмам. Нью-йоркские я перевожу с английского. Письма К.И. Чуковского приводятся без каких бы то ни было изменений (кроме исправления очевидных описок), с сохранением авторской транскрипции нерусских имен. Те и другие – с краткими комментариями, когда пояснения казались нужными.

* * *


(1-Г)

Октября 4, 1964

Дорогой Корней Иванович,

Это было удовольствием и чудесной неожиданностью – получить от Вас проспект издания Ваших сочинений и записку. Спасибо Вам.

Я хочу воспользоваться Вашим милым предложением прислать мне что-нибудь Ваше. Некоторые из Ваших книг я с большим интересом читала и сейчас скажу Вам, что именно. Но что меня особенно интересует – это всё, что написано Вами о Некрасове, и если бы Вы могли прислать мне Вашу монографию о нем или другой какой-нибудь материал, я была бы Вам очень благодарна. Единственное, что у меня есть, это Ваша работа «Жена поэта», напечатанная в Петербургском издательстве «Эпоха» в 1922 году.

Я очень люблю Некрасова, и он несомненно один из замечательных лириков. Меня всегда интересовало также узнать несколько больше о его личной жизни и задевало такое уж слишком отрицательное мнение о нем Герцена. Я знаю, конечно, историю насчет наследства первой жены Огарева. Есть у Вас законченное мнение относительно всего этого?

Слышала, что, по мнению некоторых русских образованных людей, три «гражданских» поэта – Державин, Некрасов и Маяковский были заядлыми картежниками и иногда не поколебались бы «corriger la fortune». Много ли правды в этой болтовне?

Должна сказать, что испытала подлинное наслаждение, прочитав несколько недель тому назад Вашу небольшую, но замечательную книжку «Живой как жизнь». Вы видите, конечно, что у меня огромный интерес к русскому языку. Многое в этой книжке было для меня откровением, и я жалею только, что туда не вошли слова современного русского слэнга. Я нашла очень маленькую ошибку, на которую беру на себя смелость указать Вам. На странице 183 вы приводите «малиновый звон» как пример идиоматического выражения (obikhodnoe slovosochetanie). Вы считаете, что «малиновый» это от «малина». На самом деле слово «малиновый» в этом употреблении происходит от имени северо-восточного бельгийского города «Малин» (фламандский Мехлин). В этом старинном городе и поныне производятся замечательные колокола, которые в свое время продавались русским церквам...

Я с радостью буду посылать вам книги, которые Вы хотели бы иметь, и таким образом создать так называемый «tovaroobmen».

Преданная Вам

Соня Г.

(1)

(Приблиз. конец октября, 1964)

Насчет малинового звона Вы неправы, дорогая Соня! Я очень хорошо знаю происхождение этого слова, но в том-то и дело, что употребляющие словосочетание «малиновый звон» не имеют никакого понятия об истории сего словосочетания. Для них, для миллионов русских людей, слово это связано с малиновым цветом. «Малиновый» для русского человека связано с raspberry и значит: «jovial and rich chimes».

Происхождение слова забыто начисто; словосочетание превратилось в метафору, в идиому. Меня при изучении языка больше всего заинтересовала сила забвения, которой держится каждый язык. Только лингвисты знают, что малина здесь не причем, что источник этого слова город Малин (Мехлин) – а подлинный хозяин языка, народ, уверен, что источник – малина. «Малина» же в народном понимании это счастье, удовольствие, радость – недаром существует поговорка: «Не житье, а малина».

Я послал Вам единственный имеющийся у меня экземпляр моей книги «Мастерство Некрасова» – отнюдь не в порядке товарообмена; просто в знак глубокого уважения. Книг американских я читаю много: у меня есть весь Updike, весь Cheever, весь James Baldwin1 и даже весь Ellery Quinn2, (так как я хотел бы написать essay об американских детективных романах) *. Но мне 83 года и вряд ли мне удастся осуществить сотни планов, теснящихся у меня в уме.

Напишите о себе!

Ваш Корней Чуковский.

(2-Г)

Ноября 5, 1964

Дорогой Корней Иванович,

Милое Ваше письмо – без даты – относительно «малинового звона» я получила несколько дней тому назад. Большое Вам спасибо, и Вы конечно абсолютно правы в Вашем толковании разговорного значения этого выражения. Однако, я думаю, что читателю было бы интересно знать то, что знают лингвисты об этимологии этого слова. Но оставим это...

Это увлекательнейшее чтение – американские авторы, которых Вы перечислили в своем письме. Особенно поразило меня то, что вы собрали все сочинения Эллери Квин. 50 книг! И так как у Вас есть всё, им написанное, я послала Вам составленную им (точнее сказать – ими, потому что это труд двух авторов) Антологию, недавно вышедшую. Надеюсь, что она Вас заинтересует. А сегодня, к большой моей радости, почтальон принес мне Вашу книгу о Некрасове с надписью, за которую очень Вам благодарна. Тотчас же принимаюсь читать.

Вы просите меня написать о самой себе. Хорошо!.. Мне 41 год, я одинока (в настоящее время) и работаю в одной большой фирме моделисткой. Моё «хобби» – языки, главным образом – русский. В свободное время я слушаю лекции по русской истории и литературе в Колумбийском университете. Русский язык я знаю, но не так хорошо, чтобы писать; надеюсь, что смогу это делать несколько позже.

Кто, по Вашему мнению, самый большой поэт из живущих ныне в России? Я имею в виду молодые силы.

Жду Вашего письма.

Преданная Вам

Соня Г.

(2)

(приблиз. в нач. декабря, 1964)

Дорогая Соня!

Есть что-то знаменательное в том, что Вы ровно вдвое моложе меня. Когда Вы родились, мне было ровно столько, сколько Вам сейчас. Пожалуйста, не судите обо мне по той книге, которую я Вам послал. Я не люблю этой книги и в ней я – не я. И многое там недосказано. Знаете ли Вы мою «От двух до пяти»? Там каждая строчка – я.

Конечно, в новом издании своей книги «Живой как жизнь» я непременно укажу на бельгийское происхождение идиомы «Малиновый звон», ибо это чрезвычайно интересная тема: пропасть между «true etymology of the word» и «its use».

Были ли Вы когда-нибудь в России? Сейчас у нас в Переделкине чудесный мороз, лес под снегом, солнце. Я гуляю по лесу в валенках, и белка, прыгая над моей головой, сыплет мне на шляпу мелкую снежную пыль.

Спасибо за Ellery Quenn. Я назвал это имя, так как не хотел обременять Вас расходами. Я думал, что Вы пришлете мне paperback не дороже 25 сентов. А Вы прислали мне книжищу в 5 долларов. Этого хватит мне на десять бессонных ночей.

Мне и в голову не приходило, что Вы – fashion designer. Пожалуйста, напишите, довольны ли Вы этой работой, много ли времени она у Вас отнимает, какое учебное заведение Вы окончили, чтобы заняться такой специальностью.

Недавно у меня в гостях был John Cheever (Его «Short Stories» я очень люблю, особенно последний том. «The Wapshot Scandal» нравится мне меньше. Есть у меня все книги James Baldwin’a. Очень сильный публицист. Прочитал я «The Group»3, прочитал «Catch – 22»4 и т.д. (Вообще у меня весь стол завален американскими книгами). John Cheever мне пришелся по душе. Как будто я был знаком с ним десятки лет. Умный, ироничный, спокойный, мастеровитый, доброжелательный.

Вы спрашиваете о лучшем советском поэте. Их очень много, лучших. Сейчас происходит замечательная вещь: появились сотни даровитых поэтов среди геологов, физиков, химиков, биологов. Всё это прекрасная, бодрая, свежая молодежь – хорошо вооруженная знаниями, благородная, новая формация русской интеллигенции – post war.

Большинство из них не печатается – типичные миннезингеры, ашуги – они знамениты в своих кружках и вполне довольны этой славой. Среди них много женщин. Почти каждый день кто-то из них посещает меня и зачитывает меня своими стихами – своеобразными, яркими, бурными. Но центрального поэта среди них еще нет – и, я верю, он несомненно появится.

Но письмо мое и так затянулось.

Your sincerely

Korney Chukovsky

Вышли мои сказки «Чудо дерево». Интересны они Вам или нет? На днях выходит моя книга «Высокое искусство» (об искусстве худож. перевода). Интересна ли она Вам?

(3-Г)

Декабря 9, 1964

Мой дорогой Корней Иванович,

Наконец получила я Ваше очаровательное письмо. Меня очень тревожило Ваше молчание. Значит всё у Вас благополучно. Ваши прогулки в валенках по снежному Переделкину вызывают у меня зависть. Нет, я никогда не была в России, о чем жалею. Может быть, настанет время – поеду. Но Переделкино я знаю по имени, как Вы можете себе представить. Кстати, только что получила книгу о Пастернаке (вышла в Париже), написанную Жакелиной Пуаяр. Очень интересная. Знаете ли Вы автора?

Я прочла Вашу книгу о Некрасове, и всё, что пишете Вы о русском стихосложении, мне чрезвычайно интересно и полезно. Мне никогда еще не случалось читать такой глубокий анализ мастерства какого-либо русского поэта. Спасибо Вам. Не понимаю, почему Вы не любите эту книгу и почему говорите, что «Вас» там нет.

Но что, все же, кажется мне слегка чересчур – это Ваша параллель между Некрасовым и Маяковским. Я всегда думала, что Некрасов был мятежником, своего рода иконоборцем, в то время как Маяковский, после 1917 года, сделался конформистом. И я питаю уважение к Некрасову и никакого – к Маяковскому. Должна Вам сказать, что я изучила его творчество весьма основательно. Без преувеличения: я знала одно время когда-то каждую строчку его стихов. Среди них были вещи великолепные, вроде, например, поэм «Про это» или «Во весь голос» и почти всего, что писалось им до 1917 года. Но был там и невероятный мусор, благодаря тому особого рода холопству, которое, слава Богу, ранее в этой области не практиковалось. Недавно я читала воспоминания о Маяковском его друга Асеева. Он рассказывает, как однажды спросил Маяковского, что бы он сделал, если бы советское правительство приказало поэтам писать только одним единственным размером – ямбом. Асеев, по его словам, не согласился бы, Маяковский же сказал, что последовал бы приказу. Что происходило с ним? Мне кажется совершенно очевидным, что благодаря этой нелепой утрате собственного лица он загнал сам себя в тупик, из которого не было уже выхода. Не так ли и по Вашему мнению?

Я никогда не читала Джона Чивера, но непременно вскоре прочту. Хорошо знаю Джемса Болдуина, которого считаю лучшим американским прозаиком наших дней. Читала почти всё, что он опубликовывал. Но он не публицист, как вы его называете, он гораздо больше. Правда, есть опасность, что он может однажды превратиться в профессионального негритянского активиста.

«Catch – 22» Хеллера рассматривается как лучшая повесть о войне – жанр, которого я не люблю. Мэри МакКарти с ее «Group» мне неприятна. Я знаю ее лично с тех времен, когда она была замужем за Эдмундом Вильсоном, который вероятно Вам известен*. Он крупный человек в нашей литературе, с некоторыми своеобразными личными чертами – упрямством, предвзятостями; но у кого их нет?

То, что Вы пишете о сегодняшних поэтах в России, вполне, разумеется, понятно; я знаю, что молодежь Ваша заслуживает восхищения. Но почему они так мало пишут о самих себе и так мало пишут о них другие? То, что мы читаем в сборниках «День поэзии» или же у Евтушенко, Рождественского и Вознесенского, – необыкновенно плоско. Я не говорю, тем не менее, что у них не хватает таланта. Чего мне фактически как иностранке недостает – это знания повседневной жизни в России, поскольку я руководствуюсь только печатным словом, моим единственным источником, исключая, может быть, Вас.

Я знаю Вашу книгу «От двух до пяти» – вещь мастерскую. Ваша любовь к детям поистине вдохновительна. Известна ли Вам книга Мандельштама для детей? Если бы я знала, как достать ее... Горячо его люблю. Беря на себя смелость судить о его поэтике, скажу, что она казалась мне всегда предельно совершенной. Может быть, я ошибаюсь? Недавно здесь, в нашем городе, были опубликованы 60 его стихотворений, прежде неизвестных, или, по крайней мере, так говорят.

Конечно же, я очень заинтересована в «Чудо дерево» и другой Вашей книге относительно искусства перевода. Мне кажется, что я читала некоторые из Ваших статей на эту тему в одной из Ваших работ. Могло это быть?..

Позвольте пожелать Вам всего самого лучшего в наступающих праздниках, и будем надеяться, что год 1965 не принесет нам слишком много разочарований.

Как всегда Ваша

Соня Г.

(3)

24/XII 64

Милая Соня, я хорошо знаю Эдмунда Вильсона. Читал его статьи в «New Yorker’e», читал сборники его статей и его монументальную историю литературы времен гражданской войны. Его статью о Леонове я перевел livre ouvert своему соседу по Переделкину – Леониду Максимовичу Леонову. Читал я его очерк о поездке в Россию и о его встрече с переводчиком Геммингвея – Кашкиным. И книгу J. Poyart я знаю. Это та книжка, где много иллюстраций? На одной из них есть и мой портрет – без подписи – я сижу за столом у поэта в столовой. Но может быть это другая книжка. Мне показывал ее сын Б. Л-ча.

Вместе с этой почтой посылаю Вам «Чудо дерево».

Маяковский в 1915 году жил у меня в Куоккале. Я описал наши встречи в моей книге «Современники». Он писал тогда «Облако в штанах» – чудесную новаторскую поэму. Это был очень прямой, очень гордый, очень убежденный 23-летний человек. В нем никогда не было ни грамма сервилизма. Он верил во всё, о чем писал. В этой вере было его счастье. Какой он был силач, видно из его стихотворения «Во весь голос». Но я согласен с Вами, он часто бывал слабоват, когда «наступал на горло собственной песне». Во всяком случае – это был чудесный образец русского человека – верного своим друзьям, прямолинейного, верующего и – бескорыстного. Я не всегда был с ним согласен, но всегда любовался им.

Своей книги «О мастерстве Некрасова» я не люблю, потому что в ней не мой голос. У меня есть другая книга «Некрасов» (1930), там я – я. Книга эта не выходит теперь, но, повторяю, в ней я – я.

Мне почему-то кажется, что вдруг в моей комнате зазвонит телефон – и английский голос скажет по-русски: «Ну вот я и приехала. Еду к вам в Переделкино». – Кто говорит? – «Sonya»... – Пожалуйста, приезжайте поскорее!

Через 40 минут ко мне войдет милая дама, и мы на смешанном англо-русском языке будем говорить об Анне Ахматовой (которую я знаю с 1912 года), Эмили Дикинсон5, о Walt Whitman’e, о Henry James’e, и придут молодые писатели, придет мой друг Константин Паустовский – а потом мы вместе пойдем гулять по Городку Писателей, по Неясной поляне, по берегам реки Сетунь, знаменитой в наших древних летописях, и, перебивая друг друга, будем читать стихи, поговорим об Evelyn Waugh’e6, о его странной автобиографии, о книге «Edvardian England», которую я читаю сейчас (потому что я видел эту Англию воочию – с ее избами, газовым освещением, шарманщиками и т.д.). А если Вы окажетесь симпатичным, easygoing существом, каким я и считаю Вас, я поведу Вас в построенную мною библиотеку для детей, в двух шагах от моего дома, и там Вы увидите, как талантливы и хороши наши деревенские, колхозные дети, увидите их рисунки, услышите их песни. Сейчас у меня в библиотеке выставка японских детских рисунков, которые присланы мне из Токио моими японскими друзьями.

Видели ли Вы в одном из последних выпусков журнала «Литературная Россия» мою статейку «Что вспомнилось», где я привожу кое-какие стихи из «Чукоккалы»?

Ну, всего доброго!

Уже рассвет. Пора приниматься за дело.

Ваш К. Чуковский

(4-Г)

Января 7, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Бессонница – опасная вещь. Вы совсем не спите? Как это возможно? Помню, я читала когда-то очень страшный рассказ Вилье де Лиль-Адан’а7, где бессонница фигурирует как форма смертной казни у китайцев. Это ужасно, по-моему!

Конечно, я очень рада бы поехать в Москву и сразу же протелефонировать Вам о своем приезде. Благодарю за приглашение явиться прямо к Вам в Переделкино, где встречу такое интересное общество и – Вас. Увы, пока не могу этого сделать. Встретить Вашего друга Константина Паустовского – какое было бы событие! У меня есть шесть томов его произведений, которые прочла с наслаждением, он, конечно, обаятелен. Вы, вероятно, знаете, что у него здесь много почитателей. Его последняя книга переведена на английский и имеет большой успех. Знаю, что он много путешествует, и удивляюсь, что до сих пор не побывал в нашей стране.

Последние два-три дня были Ваши: я получила два Ваших письма, две Ваши книги и статью. Прочесть их пока не было времени, но жажду это сделать. И напишу Вам. Но, конечно, заранее могу сказать, что нет никакого сравнения между тем, как переводят с иностранных языков русские и как это делают американцы. Наши переводы очень неполноценны. Это общеизвестный факт. Причина в том, что у русских в этой области столетний опыт. Я читала переводы на русский рассказов Сэлинджера и нахожу, что сделано это совершенно мастерски. Будем надеяться, что англо-американцы будут совершенствовать это искусство, а редакторы перестанут относиться к нему пренебрежительно. Думаю, что Ваша книга «Высокое искусство» исключительно своевременна. Наш лучший переводчик с русского на англо-американский – ваш земляк, мастер слова, В. В. Набоков, и последняя его работа, перевод «Евгения Онегина»8, содержит интереснейшую проблему, обсуждать которую сейчас заняло бы слишком много времени.

Посылаю Вам несколько книг весьма непритязательного характера – детективные рассказы, выбранные мной наугад. Это – в искренней надежде, что они, может быть, помогут Вам «скоротать ночи» (замечательное русское выражение!)

Ваша книга «Современники» у меня есть. Очень славная книга! Я отметила, что о Маяковском Вы говорите в ней коротко, ограничиваясь лишь ранним периодом. Его портрет того времени вышел очень подлинным, но он изменился в позднейшие годы. Вы знаете, вероятно, что здесь, в Америке, живут некоторые его друзья, знавшие всю его жизнь или большую ее часть.

Помню, что когда писала Вам первый раз, то упоминала Вашу монографию «Некрасов». Та ли самая это книга, которая приведена в проспекте Вашего шеститомника? Она особенно интересна мне после того, как Вы сказали, что там «Вы – Вы».

Уже поздно. Нью-Йорк, который не спит никогда, всё же успокаивается. Снега у нас здесь нет, стоит очень мягкая, благодаря близости к океану, погода. Читала сегодня, что у Вас снега – 12 инчей.

Это всё на сегодня.

Как всегда Ваша

Соня Г.

Спасибо за книги и за статью.

(4)

28’ХII 64

Дорогая Соня! Спешу исправить свою невольную ошибку: книги Жакелины Пуаяр (Poyart) я не видел; я имел в виду другую книгу, тоже вышедшую в Париже. А книгу Жакелины я прочитал лишь сегодня. В ней мне понравились письма; стихи переведены отвратительно, предисловие слабовато. Очень хороши фото.

Как называется та французская книга, я не помню.

Сейчас я получил из Детройта книгу «Soviet Educators on Soviet Education» (The Free Press of Glencov). Книга кажется мне очень поверхностной, сколоченной из случайных материалов, а написала ее очень добрая, хорошая женщина. В книге она на все лады восхваляет меня – но читать книгу было мне больно.

Кроме «Чуда дерева» я посылаю Вам свою новую книгу об искусстве художественного перевода. Прочтите хотя бы те главы, где говорится о том, как плохи переводы с русского на английский стих – и напишите, что Вы думаете по этому поводу.

Ваш

К. Чуковский

(5-Г)

Января 23, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Я просто тороплюсь сообщить Вам, какое огромное впечатление произвело на меня чтение Вашей книги «Высокое искусство». Поверьте, прочла я ее «единым духом». Редко встречался мне печатный труд такого информативного богатства и вместе острой критики. Ведь это своего рода Евангелие для переводчиков. И Вы так верно говорите в одном из Ваших эпиграфов, что перевод похож на женщину: если она хороша, то не верна, а если верна – то некрасива. По-русски это, конечно, звучит много лучше, так как «верный», в отличие от английского, имеет два значения.

Сама я никогда не интересовалась особенно переводами, потому что знаю 5 европейских языков – достаточно для того, чтобы читать то, что хочется, в подлиннике. И всё же переводы в наши дни приобрели особое значение, поскольку люди доброй воли все еще надеются помочь различным нациям понимать друг друга. Главное в этой проблеме, как мне кажется, то, что стихи вообще немыслимо перевести идеально. Это всегда нечто приблизительное. Есть, конечно, исключения вроде сонетов Шекспира, переведенных Маршаком, и нескольких других вещей великих поэтов. Но я обычно шучу и говорю, что читать перевод – это то же самое, что жениться не на той, которую любишь, а на ее сестре, – шутка применима в большинстве случаев. Очень часто это родство оказывается тем, что вы зовете «седьмая вода на киселе» (странная идиома, не до конца мне понятная).

Тоже и в прозе мне еще не случалось читать что-нибудь, хорошо переведенное на английский язык.

Как я уже писала Вам, у вас в стране переводы делаются лучше. Но бывают неудачи и у вас. Например, на днях я читала «Слова» Жан-Поля Сартра в переводе, появившемся в журнале «Новый мир». Можно предположить, что обе дамы-переводчицы («толмачи») не знают французского языка. Я не люблю Сартра, весьма претенциозного интеллектуала, но в данном частном случае сочувствую ему. Так получилось.

Вы вероятно слышали о переводах пушкинской лирики, сделанных Вальтером А. Арндт’ом. Это весьма славная личность, немец по рождению; его «Евгений Онегин» звучит совсем хорошо и передает магию пушкинского стиха. Вот один из последних его переводов:

Raven doth to raven fly,
Raven doth to raven cry:
Raven, where is carrion tender?
What shall be the day’s provender?
Raven answers raven thus:
Well I know of meet for us;
On the fallow, by the willow
Lies a knight, a clod his pillow.
Why he died, who dealt the blow,
That his hawk alone can know.
And the sable mare who bore him.
And his bride who rode befor him.
But the hawk now sails the air,
And the foe bestrode the mare,
And the bride a wreath is wreathing
For a new love, warm and breathing.

Как Вам это нравится?

Один русский журнал, вышедший только вчера в Нью-Йорке9, напечатал некоторые превосходные и ранее не опубликованные стихи Пастернака (по подлинникам), Мандельштама и молодого поэта Иосифа Бродского. Среди многих других интересных вещей там помещена также блестящая статья Анны Ахматовой.

Что, скажите мне, случилось с Бродским и где он теперь?

Всегда Ваша

Соня.

(5)

Февраль, 1965

Спасибо, милая Соня, за книжки. Но мне очень не хочется, чтобы Вы думали обо мне, как о любителе детективной стряпни. Сейчас я читаю чудесную книгу «Edwardian England» (о той Англии, которую я помню, так как впервые был в Англии в 1903–1904 годах); кроме того заканчиваю книгу лорда Сесиля «Макс» – о моем любимом Максе Бирбоме10; кроме того перечитываю Horace Traubel’a четыре тома «With Walt Whitman in Camden», так как мне нужно переработать мой эссей о Walt’e Уитмене для третьего тома моих сочинений. Кроме того готовлю новое издание «Высокого искусства», для чего читаю перевод чеховских пьес, сделанный проф. Hingley (Oxford U-ty Press) и т. д., и т. д., и т. д. И всё это так интересует меня, что я, несмотря на роскошную подмосковную погоду, не выхожу из дому и с утра до вечера сижу за столом.

После того, как Ахм. воротилась из Италии, она еще не была в Москве – и я ничего не знаю о ней. Сейчас моя дочь получила от нее письмо. На днях А.А. будет здесь, и мы повидаемся с ней. Я знаком с ней с 1912 года. Недавно приветствовал ее по радио и напечатал о ней статью в еженедельнике «Неделя». Сейчас она работает над трагедией и пишет эссей о Пушкине.

Кстати я получил недавно четырехтомник «Евгений Онегин» Набокова. Есть очень интересные замечания, кое-какие остроумные догадки, но перевод плохой, – хотя бы уже потому, что он прозаический. И кроме того автор – слишком уж презрителен, высокомерен, язвителен. Не знаю, что за радость быть таким колючим. Мне нравится и «Lolita» и «Pnin», но если бы он отнесся к Пнину добродушнее, мягче, уважительнее, – повесть была бы гораздо художественнее. Я знал этого автора, когда ему было 14 лет, знал его семью, его отца, его дядю, – и уже тогда меня огорчала его надменность. А талант большой – и каково трудолюбие! Я получаю «Encounter» и «Times Literary Supply», а сейчас контора «New Yorker’a» известила меня, что Mr. John Cheever выписал для меня этот журнал.

Чивер и Эпдайк гостили в Москве, Ч. был у меня в Переделкине, и я полюбил его от души.

Хотя приятно переписываться с Незнакомкой, но если захочется, напишите мне побольше о себе.

Michael’a Innes’a я читал почти всё. Больше мне по душе «The Long Farewell». Знаете ли Вы эту вещь?

Еще раз спасибо за книжки!

Ваш К. Чуковский

(6-Г)

Марта 27, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Я не поблагодарила Вас своевременно за Ваше февральское письмо; делаю это сейчас. Была три недели во Флориде и к концу своего отпуска сделалась жертвой какого-то особенного острого вируса, вернулась домой и поправлялась очень медленно. Сейчас, видимо, у меня уже всё в порядке.

Это Ваше письмо очень интересно. Я тоже люблю Макса Бирнбома и собираю полное собрание его сочинений в их первых изданиях. Он непревзойденно изящен.

Было бы очень любопытно знать, что Вы думаете о переводе Рональдом Хинглей чеховских пьес. Он как раз недавно опубликовал чрезвычайно содержательную статью о постановках Московского Художественного театра, который, как Вы знаете, гостил у нас в феврале. Я была на гастролях и, должна признаться, испытала большое разочарование на двух чеховских спектаклях. Сказать покороче: я ожидала той реалистической трактовки Чехова, которая была дана Станиславским. В действительности же зритель встречает ненатуральную дикцию и род стилизации, которую немыслимо переварить. Единственное исключение – Грибов в ролях Фирса и доктора.

Статья Хинглей называется «Чехов как барометр», она напечатана в выпуске «Нью Лидер» от 15-ого марта. Хотите, чтобы я прислала Вам его?

Известно ли Вам, когда Анна Ахматова собирается поехать в Оксфорд для получения «доктора»? Об этом присуждении было в «Лит. газете». Я собираюсь в Лондон, чтобы присутствовать на торжестве.

Кстати сказать, Лондон я знаю прилично, а Англию – нет. Я весьма пылкая англофилка, но питаю неприязнь к англичанам, путешествующим за границей. Это конечно странность с моей стороны, – то, что дала Англия миру, я думаю, трудно переоценить. Каково Ваше мнение об этом?

Относительно Набокова (я всё еще отвечаю на Ваше письмо): Вашу характеристику этого «монстра» разделяют многие. Кроме меня – потому что я очень хорошо его знаю. Он, уверяю вас, совсем иной, когда отдыхает от своей «позы». Художники всех видов неизменно играют какую-то роль, которая «сочиняет» их личность. Естественность для них – редкое и необычное состояние. Хочу Вам напомнить, что Набокову приходилось жестоко бороться за признание своего таланта. Были у него тяжкие времена, и, как наивно это ни звучит, надменность была его главным оружием. Но он честен в этом страшном мире.

Интересует ли Вас Saul Bellow?11 Его последний роман, «Герцог», у нас бест-селлер. Одновременно и «Клоун» Г. Бёлля (Германия) – бест-селлер тоже, и оба эти романа имеют много общего, потому что каждый представляет собой главным образом монолог. Читаете ли Вы по-немецки?

Ваше «Высокое искусство» я часто перечитываю. Оно появилось теперь в здешнем магазине советских книг на Пятом авеню, и я распространяю экземпляры среди своих друзей. По-моему, это исключительно важная справочная книга для каждого интересующегося переводами. И в этой связи мне хочется кое-что Вам сказать. Мне случилось прочесть две части автобиографии Чаплина, опубликованные в январском и февральском номерах московского журнала «Иностранная литература» за 1965 год. Перевод сделан точно, даже выше среднего, но, к моему изумлению, рядом с именем переводчика (которого сейчас не припомню) стояло имя редактора публикации. В результате Чаплин – неузнаваем! Текст изменен вполне произвольным и нелепым образом – спрашивается, кто дал редактору право на такую грязную работу? В конце концов таким способом может быть переведен каждый западный автор, даже вполне неприемлемый.

Это, разумеется, не ново. Практика такого рода известна в целом ряде советских публикаций. Совсем недавно Издательство Колумбийского университета опубликовало труд одного профессора, фамилию которого я забыла, под заглавием: «Русские классики в советской костюмировке». Это совершенно изумительная и страшная трансформация, которая совершается в советских лабораториях, дабы доказать, что Чехов и Гоголь, Достоевский и Толстой были предтечами советского режима.

Я беру на себя смелость высказать эти мои мысли, потому что вижу в Вас подлинного писателя, а подлинный писатель – синоним поборника истины.

Я подписала Вас на «Ньюйоркское книжное обозрение»12 очень полезную библиографию текущих американских изданий. Уверена, что Вам понравится.

Во Флориде было лето. Эту изумительный полуостров. Через два с половиной часа вы переноситесь из ледяных метелей в субтропики. Ничего похожего нет в Европе. Ривьера и Сухум в феврале не идут в сравнение. Но вместе с тем Флорида скучна, и в иных местах такое скопление пошлости, засилье нуворишей, что долгое пребывание там невыносимо. А в Нью-Йорке сейчас по-прежнему холодно, но воздух и небо полны обещаний, что весна уже где-то за углом.

Как всегда Ваша

Соня

(6)

Переделкино, 1965 апрель.

Дорогая Соня. Я прочитал Ваши книги – спасибо. Erie Stanley Gardiner начал своих «Horrefied Heirs» очень хорошо. Первые 40 страниц блистательны. А потом охладел к своей теме, утратил энергию и еле дотащился до конца. Агата Кристи притворилась на время спириткой, верящей во всякую чертовщину, а потом на последней странице ловко свалила всё на самый обыкновенный яд. «London after Dark» сочинение пресное, как говорил Толстой, без изюминки. Я теперь с увлечением прочитал три книги: David Cecil «Max», «Edwardian England» и «Man and Time» by J.B.Priestley. Читали ли Вы эти превосходные книги? Книга Пристли издана Doubleday and Co. (Garden City New York). Все эти книги я получил от своих англ. и американских друзей. John Cheever был так добр, выписав для меня «New Yorker»; кроме того я получаю «Encounter» и «Times Lit. Suppl», – у меня на старости страшная жажда чтения. Если бы не нужно было бы писать, я бы, кажется, читал день и ночь. Анна Андреевна в мае собирается в Оксфорд. Уверен, что ей будет там очень уютно. В Италии ей не понравилось, но в Окс. у нее много почитателей. В ближайшем № «Юности» появятся ее стихи с моим небольшим вступлением. В июне выйдет в Гослите томик стихов Пастернака с моим предисловием. Эту книжку я непременно пришлю Вам. До чего бы мне хотелось повидаться с Вами. Я – в воображении – приписываю Вам такие достоинства, которых, боюсь, у Вас нет. Откуда у Вас такое обширное образование? Почему Вы не пишете книг? Вращаетесь ли Вы в литературных кругах? Знаете ли Дос Пассоса, Чивера, Updike’a, Сэлинджера? Почему не приезжаете в СССР? Здесь теперь очень интересно – и я рад, что дожил до этого времени. 1-го апреля мне исполнилось 83 года и вышел 1-ый том собрания моих «Сочинений». Видите, как много я Вам пишу, а Вы – столько недель ни строчки. Прислали бы хоть портретик, если не жалко. Если бы Вы знали, сколько телеграмм я получил 1-го апреля: из Японии, из Болгарии, из Англии, из США!

Ваш

К. Чуковский

(7-Г)

Апрель 20, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Как это ужасно, что я не поздравила Вас 1-ого апреля! Откуда бы я могла знать? Вы мне об этом никогда не говорили и из печатного не случилось узнать. Желаю Вам от всего сердца самого лучшего во всех областях.

Письмо Ваше от ... апреля только что получила; оно чрезвычайно содержательно. Вы пишете о том, что жизнь в России исключительно интересна именно в настоящее время. В каком отношении интересна? Чем отличается теперешнее от того, что было у вас прежде? Это как-то не укладывается в моем воображении. Есть у меня несколько своих мыслей, про которые не стану распространяться, пока Вы не скажете мне об этом больше, если, конечно, это не будет для Вас затруднительно. Очень часто, под влиянием, вероятно, некоторых навязчивых идей, у меня складываются, я уверена, ошибочные представления. Но мне кажется, что все мы, Вы – в Вашей стране, я – здесь, являемся свидетелями неслыханных глобальных перемен, которые уже начались или вот-вот обозначатся.

Дорогой Корней Иванович, Вы хотите узнать обо мне побольше. Но разве не становлюсь я Вам с каждым разом более понятной из моих писем? Не знаю, что сказать Вам, кроме разве того, что питаю в душе прежде всего решительное отталкивание от общепринятых условностей. Ненавижу рутину и нравы, в которых процвело лицемерие. И это, может быть, объяснит Вам, почему нет у меня ни дружбы, ни близости с упомянутыми в Вашем письме литераторами. Я наслаждаюсь литературой в духе Джорджа Сэнтсбери13, как «дегустатор» (Вы знаете, что он был также знатоком вин). В то же самое время я думаю, что нет ничего более унылого, чем среда профессиональных литераторов. Я знавала их в годы моей юности и была поражена их мелочностью и обособленностью. Американский писатель живет в некого рода изоляции. Редко кто-либо из «великих» общается со своими, так сказать, собратьями. Такова была жизнь Уильяма Фолкнера, то же можно сказать о Сэлинджере и многих других. Это совсем непохоже на писательскую жизнь в английских клубах или парижских кафе. Кажется, этот американский тип жизни больше соответствует ремеслу литератора.

Я всегда думаю – может быть, ошибаясь, – что великая русская литература прошлого столетия достигла такого высочайшего уровня потому, что ее крупнейшие творцы не были профессионалами. Но даже и среди них существовали недоброжелательность, враждебность и зависть. Вы сами лучше, чем кто-либо другой, знаете атмосферу, которая царит в дымных залах литературы. Поэтому вовсе не моя цель – встретиться и познакомиться с каждым прозаиком и поэтом; точнее сказать – я делала и делаю это в очень ограниченных масштабах.

Я очень рада, что Анна Андреевна решила поехать в Оксфорд. Слышала, что она не так здорова, но, если здоровье позволит, я уверена, что путешествие в Оксфорд, где ожидают ее такие почести, оживит ее и обрадует. Она заслуживает этого за свою творческую честность, пережитые страдания, высокий дар и философскую глубину поэтического языка, в котором она такой совершенный мастер. Я хотела бы присутствовать на этом торжестве. Когда будет опубликован ее сборник «Бег времени»? Заранее благодарю Вас за том Пастернака с Вашим предисловием, который с нетерпением жажду прочесть. Известны ли эти стихи у нас (Мичиганский университет выпустил полное собрание его произведений)?

Уже с 1958 года Западный мир принял Пастернака в свои объятия, и такой звонкий бум возник вокруг его творчества, – но все же мы не имеем внятной и обстоятельной критической оценки этого поэта. Как странно!

Почему бы Вам не приехать в США? Вы здесь очень популярны, Вас любят и будут счастливы видеть вас. Не сомневаюсь в том, что каждый университет со Славянским отделом, равно и другие институты, которых у нас много, будут чрезвычайно польщены Вашим посещением. И сам полет, занимающий всего одиннадцать часов, весьма комфортабелен, как Вы знаете. Я всегда считала Вас великим путешественником: слышала о недавнем Вашем визите в Англию. Сообщите мне условия, при которых Вы были бы готовы приехать сюда, и может быть, хотя бы и в скромной мере, смогу продвинуть это замечательное предприятие.

У нас очень холодная весна; солнце постоянно прячется, но мы, тем не менее, знаем, что жаркая – чрезвычайно жаркая – ньюйоркская погода вот-вот нагрянет.

Ваша Соня Г.

П.С. Только что получила Ваше второе письмо, на которое очень скоро отвечу.

(7)

11/IV – 65

Дорогая С. Я написал Вам письмо за день до получение Вашего. Ваше письмо так интересно, что хочется сейчас же откликнуться на него. Никто не отрицает, что Вл. Наб. – искренний и сильный талант, и что снобизм – его защитная маска. Но все же к людям он относится с излишней насмешливостью. Для меня Пнин – трогательно жалок, патетичен, а для него только смешон. И очень обидны показались Анне Ахматовой его (правда, превосходные) пародии на ее раннюю лирику. Комментарии к «Онегину» блистательны. Перевода я не сверял, но то презрение, которое он питает к другим переводчикам «Онегина», я вполне разделяю.

Конечно, английскую литературу я люблю как родную. Люблю Гиббона, Маколея – вплоть до Литтона Стрэчи. И так люблю Карлейля, что прочитал даже всю многотомную «Историю Фридриха Великого», которой даже Вы не читали.

Из американцев я с юности люблю Уолта Уитмена. Перевел и «Leaves of Grass», и «Democratic Vistas». Сейчас читаю с упоением Gay Wilson’a Allen’a «The Solitary Singer»14 и вижу, что W. совсем не таков, каким его представляют O’Connor, Richard Buk, John Borroghs и др. иконописцы, желавшие изобразить его пророком. Сделайте мне одолжение, прочтите 33-й фрагмент его «Song of Myself». Когда-то эти хаотические стихи-гениальные – волновали меня чрезвычайно.

Анна Андр. собирается в Оксфорд в мае-июне. Конечно, она будет рада повидаться с Вами. До своего отъезда она посетит меня, и я скажу ей о Вас. Но считаю долгом предупредить Вас об одном щекотливом обстоятельстве – в последнее время у нее очень ослабел слух и с нею нужно говорить очень громко (Вы конечно помните уморительный рассказ Макса Бирбома, как он посетил глухого Суинберна, проживавшего с глухим Уотс-Дэнтоном), я хотел сопровождать А.А. в Англию, но заболел. Уверен, что Вы ее полюбите: она подлинно величава и мужественна.

Saul Bellow’a я прочитал. Фигура Herzog’a очень живописна и отлично схвачена. И глупо-мудрые письма, которые он пишет без устали – хорошая и свежая выдумка, и отличные детали, но ожидал я большего.

Бэлль существует у нас в переводе – по-немецки я не умею читать.

Книжку свою «Высокое искусство» я не очень люблю. Считаю ее слабейшей из своих книг.

Вы пишете, что Вам по душе элегантность Макса Бирбома. Я тоже любуюсь ею. Но он весь вписан в свою эпоху – Edwardian England – он весь производное Оскара Уайльда, Бердсли, Фрэнк Гарриса, Ады Леверсон и др. Вне этого круга, при столкновении с подлинными реалиями жизни, он слепой и глухой. Уже из того, как ненавидел он русскую литературу, как потешался над теми, кто изучает русский язык, видно, как тесны те рамки, в пределах которых он – гений.

А читать его всегда удовольствие. И некоторые его карикатуры – шедевры. Напр., на Гауптмана, на королеву Викторию, на Эдуарда 17-ого.

Мне конечно нравится, что он ненавидел в литературе – проповедь, «message», но message была и у него: восстание против vulgarity.

О книжке, изданной в Col. U-ty Press, я слыхал. И подписываюсь обеими руками под каждым ее словом. Проф. Hingley теперь издает Оксфордского «Чехова». Издание монументальное, но переводы плохие, деревянные. Of course I would like to get his article Chekhov as barometer. И как я благодарен Вам за № 4 Review of Book. Жду его с нетерпением Из америк. критиков я знаю и люблю только Эд. Уилсона. Недавно читал его в «Нью Йоркере».

Ваш К. Чуковский

(8)

Без даты

(приблиз. кон. апреля 65)

Соня, Соня, милая Соня! Что Вы сделали со мною! Вы прислали мне «Short Friday»15 – и тем погубили меня. Мне нужно написать статью к сроку, я и так опоздал, но не могу оторваться от этих гениальных страниц. Когда я прочитал первые два рассказа – «Taibele and her Demon», «Big and Little», я думал, что это еврейский «Декамерон», но когда я прочитал «Blood», «Esther Kreindel the Second» и особенно «Jachid and Jechidah», я понял, что на земле существует великий писатель, о котором я до сих пор не имел никакого понятия. Новый метод мышления, новый голос, новые интонации, но этого мало: новое небо и новая земля. Его называют в рекламе Yiddich Hawthorne, но для меня он выше Готорна16. Воображаю, как великолепен он в подлиннике, если он так магичен в переводах. Так чудесно он реставрирует мировоззрение местечковых еврейских начётчиков и почерпает здесь столько поэзии. В сущности им владеют две могучие темы: Смерть и Sex, но как величаво он трактует их, как одухотворенно и мудро! Нет ли у Вас его портрета? Пришлите, пожалуйста!

У нас весна, березы в зеленом пуху, трава невероятно зеленого цвета

Будьте счастливы!

Ваш К. Чуковский

(8-Г)

Май 11, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Должна признаться, что в отношении Исаака Сингера я не при чем – я не посылала Вам его книгу. Это дело рук какого-то конкурента. Но признаюсь и в том, что всегда хотела послать. Теперь Вы знакомы уже с этим шедевром, я вижу. Посылаю Вам воздушной почтой две книги его повестей и рассказов. Его считают лучшим писателем на идиш, и он деятельный сотрудник нашей заслуженной и известной газеты на идиш «Форвертс». Среди американцев, не только евреев, он исключительно популярен, и в минувшем году ходили слухи, что он – кандидат на Нобелевскую премию. Я постараюсь снабдить Вас дополнительно его книгами и пришлю Вам его портрет. Случайно он – мой сосед.

В Вашем последнем письме Вы писали, как много читаете по-английски, и среди прочего назвали Эдуарда Гиббона17. Разрешите мне привести здесь один абзац из 2-ого тома, главы 38, который Вас наверное позабавит. Я цитирую:

«...Если удастся победоносным варварам распространить рабство и опустошение до самого Атлантического океана, – десять тысяч судов увезут от их преследования остатки цивилизованного общества, и Европа возродится и процветет в американском мире, который уже и теперь полон ее колониями и культурными традициями».

Эдмунд Вильсон прислал мне свою последнюю книгу: «О, Канада» – заметки американца о канадской культуре. Вы вероятно читали отрывки из нее в «Нью Йоркер»-е. Известно, однако, что статьи о канадской литературе, напечатанные в этом журнале несколько месяцев тому назад, Вильсон переработал. Хотите ли Вы его книгу?

В Вашем предпоследнем письме Вы сообщили нечто неожиданное, что вызвало у меня замешательство и тревогу. Вы написали, что поехали бы вместе с А.А. в Англию, если бы не были больны. Поправились ли Вы теперь? Когда А.А. едет в Англию? Насчет своей поездки пока ничего не знаю, потому что очень занята.

Что у Вас нового? У нас теперь тоже весна, немного слишком для этого времени года жаркая. На погоду принято жаловаться.

Всегда Ваша

Соня.

(9)

9/22/5. 65

Милая, загадочная Соня! «Спиноза с Базарной улицы» великолепен. Какой мастерище! Иногда, как это ни дико, в его рассказах, то есть в рассказах Зингера, – есть интонации Киплинга – его «Plain Tales from the Hills» – не Хемингвей, не Фолкнер, не Генри Джеймс, а именно ранний Киплинг. Но куда выше и тоньше.

Загадочной я называю Вас потому, что, судя по Вашим письмам, Вы принадлежите к литературному цеху. Пишете стихи под псевдонимом Theodore Roethke или Robert Lowell18? Пишете в «New Yorker’e» статьи под псевдонимом Edmund Wilson? Во всяком случае Вы насквозь литературны. Поэтому я чуть было не послал Вам 4-ую книгу «Вопросов литературы» за 1965 год, где на стр. 111–145 напечатана дивная статья молодого критика B. Непомнящего «Двадцать строк» – вдохновенная и мудрая статья. Хотел послать, но потом раздумал. Ведь Вы, по всему видно, читаете изредка советскую прессу – она у Вас, как видно, под руками.

А вот журнала Вашего я до сих пор не получил, хотя регулярно получаю «Encounter», «New Yorker», «TLS».

He сомневаюсь, что Вы – литератор. И как было бы хорошо, если бы Вы прилетели в СССР, и мы проговорили бы с Вами о литературе трое суток подряд.

Ваш К. Чуковский

(10-Г)

Июнь 1, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Только что получила Ваше небольшое письмо, спасибо! Уверяю Вас, что я не связана с литературным трудом, как это Вам кажется. Мне очень лестно Ваше предположение, что я могла бы быть Робертом Лоуэллом в поэзии или Эдм. Вилсоном – в критике. Но – нет, я просто люблю мастерские вещи. На днях уезжаю в короткий отпуск, а по возвращении в Нью-Йорк пришлю Вам еще Зингера. Мне хочется, чтобы Вы прочли его роман «Раб», может быть, одно из лучших его произведений. Немного позже напишу Вам побольше об этом необыкновенном таланте.

Ваша С.Г.

(10)

15 июня, 1965

Дорогая Соня!

Сборник «Гимпель the Fool» мне понравился меньше, за исключением первого рассказа, очень человечного, полного тех же идей о непротивлении злу, какие в 90-х годах – да и позже – проповедывал Лев Николаевич.

Наконец-то я получил два номера «Book Review», которые еще не прочитал по-настоящему. О других присланных Вами журнальных листках я могу сказать одно: жалею, что Вы не повидаетесь со мной до моей смерти. Я в литературе 64 года – и конечно, почувствовал легкую обиду, когда Вы задали мне вопрос о моей писательской честности.

Прекрасная статья Helen Muchnik о Достоевском. Боюсь, что она напрасно хвалит перевод Ричарда Renfield’a. По цитатам и другим признакам видно, что перевод плоховат. Я говорю о «Зимних заметках» с предисловием Саула Беллоу. Отлично отпарировала Мучник язвительный вопрос Саула Беллоу: Aren’t we commanded by Christianity to love everyone?

«The answer is yes, – отвечает она, – to love everyone but no everything. Dostoyevsky hated everything pompous, hypocritical and vicious no matter where he saw it».

Меня всегда так обольщал сложный, крылатый и пластический стиль «Летних заметок», что я никогда не решился бы применить к этим заметкам эпитет «шовинистические». Ведь не забудем, что при всем своем шовинизме Достоевский любил Европу, знал французскую и немецкую литературу отлично; страстно любил и Шиллера, и Бальзака, и Гюго, и эта его сложность отразилась в «Зимних заметках», а вовсе не квасной патриотизм.

Здесь же, в «Book R-iew» (May 6) я увидел объявление о биографии John Addington Symonds’a «The Woeful Victorian». Я заинтересовался этим писателем лет 30 назад, когда писал биографию Walt Whitman’a; он показался мне манерным, жеманным, претенциозным.

Почему Вы не пишете моего адреса по-русски?

Москва К-9

Улица Горького 6, кв. 89

К. И. Чуковскому

Сейчас великолепная погода. Лето запоздало. Оттого зелень свежа как весной. Моя дача стоит в лесу. Лес изумительный, подмосковный. 20 июня в этом лесу будет праздник. Каждый год в этот день я устраиваю костер для детей Переделкина и окрестных поселков. Приходит обычно около 1500 детей. Я пригласил фокусников, жонглеров, акробатов, чревовещателей. Сейчас знакомые инженеры воздвигают в лесу эстраду. После спектакля будет зажжен костер, вокруг которого дети будут бесноваться и плясать. Всю эту неделю я в трансе: пишу афиши, пригласительные билеты и молю Бога, чтобы не было дождя. Дети, встречая меня на улице, вместо здравствуйте говорят мне: скоро костер? Детей множество чудесных – лучше всех внуки Бориса Леонидовича Петя и Боря – огневые мальчишки.

Плата за вход – 10 шишек.

Очень жаль, что Вы не будете на моем костре. Обычно костры проходят очень весело. После спектакля печем картошку.

Так как Вы любите good stuff, я не посылаю Вам 1-го тома своего Собрания сочинений. Пошлю 2-й, который лучше первого. Но лучше всего будет 6 том, куда войдут мои молодые (1907–1917). Напишите мне большое письмо, я люблю Ваши длинные письма. Знаете ли Вы проф. Ernest’a Simmons’a, автора книг «Chekhov», «Leo Tolstoy» etc.?

Ваш К. Чуковский

(10-Г)

Июль 12, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Должна извиниться за молчание – только что вернулась из-за границы и так была занята, что времени для письма не находилось. Простите.

2-го июня я вылетела в Англию и 5-го была уже в Оксфорде, в Шелдониан-театре на торжестве вручения докторского диплома А-е А-е. Церемония скучная, проводилась на латинском языке, но я была в восторге увидеть воочию А.А., стоявшую посреди зала и поддерживаемую маленькой девочкой. Она казалась очень взволнованной.

Я последовала Вашему совету – как Вы помните, мне хотелось встретиться лично с прославленной поэтессой. Увы, мне это не удалось.

Когда церемония кончилась и А.А. двинулась к четырехугольному дворику, я попыталась подойти к ней, но меня остановил некий тучный господин, похожий на евнуха. Настаивать показалось мне так неловко, что я решила вернуться в Лондон. Позже оказалось, что господин этот был сам церемонимейстер оксфордского торжества сэр Исайя Берлин. Стало мне также понятно, что шансов поговорить с А.А. у меня почти нет, поскольку я не владею достаточно хорошо русским, а она не знает английского. Помимо того, время ее целиком занимали многочисленные посетители, так что для совсем постороннего не было места.

У меня была возможность из первых рук – от тех, кому удалось-таки встретиться с А.А., – выслушать «отчеты»; большинство этих лиц казались разочарованными – ничего действительно интересного не было.

Из Англии я отправилась в Италию и в Швейцарию, встретила Набокова на Ривьере, где он отдыхает и пишет новый роман. Вы наверно получили в свое время ту книжку «New York Review of Books», в которой Эдмунд Вильсон так строго критиковал набоковского Пушкина. Он сделал при этом и сам несколько ошибок, полагая, например, что либретто оперы «Евгений Онегин» написал сам Чайковский. Не была ли фамилия составителя либретто Шидловский19?

Прилагаю фотографию Исаака Зингера. Лучшей найти не смогла. Одновременно посылаю Вам две его книги («The Slave» и «Satan in Goray»). Когда Вы их прочтете, я буду считать, что Вы познакомились с самыми главными его вещами.

Ваша С.Г.

(11)

Без даты, приблиз. конец июля или

начало августа 1965

Милая, загадочная Соня, хотя Ваш друг, живущий на Ривьере, написал обо мне злой анекдот (в своих воспоминаниях), он все же мой любимый писатель. Из всех его книг я больше всего люблю «Pale Fire». И «Lolita», и «Pnin», и «Defence», и онегинский четырехтомник – для меня бесспорные шедевры.

(Кстати, заметили ли Вы, что в «Пнине» есть две чудесные пародии на А. А.?) Из четырехтомника я узнал много нового, многое прочитал с упоением. A The «Eugen Onegin» Stanza:

What is translation? On the platter
A poet’s pale and glaring head,
A parrot’s screech, a monkey’s chatter,
And profanation on the dead...
etc.

– для меня несомненная классика. Конечно, я не со всеми его утверждениями согласен, так как, например, очень люблю книгу его переводов «Pushkin, Lermontov, Tyutchev», о которой он очевидно забыл, когда писал эту «Stanza»’у. Я сочинил о его «Онегине» довольно большую статью; мне известны статьи об «Онегине» – проф. Эрнеста Симмонса и др., но все они бьют мимо цели. Я изучил все переводы «Онегина»: Эльтона, Бэбетт Дейч (старый и новый ее перевод), бедного проф. Kayden’a и т.д. и надеюсь, что статья моя в конце концов появится в печати.

У меня в моем альманахе «Чукоккала» есть автограф молодого В.Н. – терцины. Если хотите, я пришлю Вам фото (Edm. Wilson еще до меня не дошел).

Одна female, желая прельстить мужа моей приятельницы, написала ему: «Я недурна, неглупа и загадочна». Конечно, это вздор. Она, как и большинство, – «Сфинкс без загадки», но Вас я вполне могу назвать этим именем. Мне всё чудится, что откроется дверь, и в мою комнату войдет быстрая, красивая, шумная, моложавая дама и скажет: «Я Соня». Хоть бы прислали свою карточку, чтобы я понял, почему я, занятый по горло, почти 90-летний старик, с таким удовольствием пишу Вам письмо и так пылко жду Вашего письма с небрежной подписью... Если Вы «busy», я в тысячу раз «busier», так как жить мне осталось самое большее – год или полтора. И все же урываю минуты для беседы с Вами.

Очень больно мне было читать об А.А. Я помню ее стройной, гибкой, остроумной, магнетической (как сказал бы Walt Whitman). Теперь она рыхлая, больная, с распухшими ногами, – совершенно непохожая на ту, какой она была лет двадцать назад. И больное сердце: она перед своим коронованием проглотила уйму нитроглицерина. Мне «the gentleman with some traits of a eunuch» прислал фотоснимок: она рядом с vicechancellor’ом, и я чуть не заплакал от жалости: в ней не осталось ни одной обаятельной черты, ни грана женственности, а что-то мрачное, скучное, отчужденное от всех.

За портрет Зингера – спасибо. Из Иерусалима мне написала одна знакомая, будто он уже умер – два года назад. Надеюсь, это неверно.

«Book Review» все же надеюсь получить. Давно его не было.

Ваш К. Чуковский

(12)

Почтовая открытка со штемпелем 28/8, 65

Адрес: Москва. Гост. «Националь»

№325

Жене Клебановой

Изумительно! Невероятно!! Неужели Соня Г. – не миф, не мираж, не легенда!!! Я сейчас в больнице. Но в субботу буду у себя в Переделкине. По Киевской железной дороге до Переделкина – 30 минут. Потом направо – в Городок писателей. 20 минут ходьбы. Рад буду приветствовать Вас на ул. Серафимовича № 3 (В городке писателя)

Ваш К. Чуковский

Москва К-9. Ул. Горького, д. 6, кв. 89

К.И. Чуковскому

Переделкино, Ул. Серафимовича 3

(11-Г)

Сентября 14. 1965

Дорогой Корней Иванович,

Я как-то совсем забыла сообщить Вам, что мой хороший друг и соседка, Женя, собирается у Вас побывать, и вот теперь из Вашего письма, за которое благодарю, узнала, что она это сделала. Я очень рада, что ее общество было Вам приятно. Она много работает и, состоя служащей в одном из бюро путешествий, получает порядочную скидку со стоимости проездных билетов; поэтому почти каждый год она ездит на свою бывшую родину, которую не перестает любить. Она не интеллектуалка, эмоциональна и сентиментальна; ее подлинно сильная сторона – прекрасное знание русского языка и немецкой поэзии, о которой она говорит и которую цитирует со вкусом.

Спасибо Вам за вырезки о Пастернаке. Ваша статья восторженна, что я очень хорошо понимаю, но вместе с тем и неполна по понятным соображениям. В самом деле: вы не касаетесь эволюции, которая произошла с ним в конце его жизни и нам здесь хорошо известна. Читали ли Вы когда-нибудь его незаконченную поэму, опубликованную в этом году у нас, в «Воздушных путях»? Написана она была в феврале 1917 года, когда поэт жил где-то на Урале. Она несколько непонятна и весьма интересна потому, что в это самое время он создавал свою известную книгу «Сестра моя жизнь». Хотите, чтобы я послала Вам этот – 4-ый – номер альманаха? Кстати, хочу напомнить, что Вы обещали прислать мне сборник стихотворений Пастернака, изданный его сыном, с Вашим предисловием. Я была бы очень благородна. В наших книжных лавках его нет.

Я с большим удовольствием узнала, что одно из здешних учреждений приглашает Вас приехать сюда, и надеюсь, что здоровье позволит Вам предпринять это путешествие. Это берет ведь только одиннадцать часов комфортабельного воздушного полета. Известите меня насчет этого, пожалуйста.

Вы должны были получить продолжение переписки Эдмунда Вильсона и Набокова. С Вильсоном я не согласна совершенно. Исправлять Набокова в части русского языка не его дело, и он абсолютно неверно определил место Набокова в американской литературе. Владимир никогда не был глубоко связан с русской культурой, оставив родину в шестнадцатилетнем возрасте, ему удалось на Западе ассимилироваться без труда. Он законченный космополит, и это его специфическая черта. Просто изумительно, как человек – я имею в виду Вильсона, – изучающий русский язык, как мне известно, не меньше четверти века, так слабо знает его и русскую литературу. Ответ и поправки, сделанные Набоковым, тоже не столь уж глубоки...

Я была очень огорчена узнать о Вашем нездоровье, – поправляйтесь, пожалуйста, поскорей. Вы не должны, нарушая предписания врачей, заниматься писаниями и чтением, так что не делайте этого, чтобы как следует отдохнуть. Буду ждать Вашего письма, когда Вы окрепнете.

Ваша С.Г.

П.С.: Относительно сэра Иcайи20 напишу Вам отдельно через несколько дней.

(13)

31 августа 65

Милая Соня! Спасибо за японский синий шарф и, главное, за портреты. Для меня они очень большая радость. Мы с Женей очень интенсивно любили друг друга в течение трех часов и остались как будто довольны этим филантропическим занятием. Не знаю, как я ей, но мне она сильно пришлась по душе, и мне показалось, что мы знакомы с ней тысячу лет. (О, если б она меньше курила!). Огорчительно для меня было известие, что у Вас нет бой-френда в настоящее время – но, я надеюсь, она ошибается. Шутки в сторону, я был очень рад, что мне рассказали о Вас из уст в уста. Ради этого я на два дня раньше срока вышел из больницы (получив открытку от Жени)... Сегодня у меня радость: в 8-ой книжке «Юности» напечатали мою статью о П-е. Послать Вам эту книжку или Вам ее легко достать? А в шестой книге «Москвы» есть мои memoirs о Зощенко. «Москву» Вы читаете? Пожалуйста, прочтите. Очень смешно, что я на днях получил большое письмо от сэра Изайи, о котором Вы отзываетесь так непочтительно. Он человек очень талантливый. Читали ли Вы его «Herder’a» в «Encounter’e»? Я патриотически радуюсь, что и там он проводит нить к России, к русским шестидесятникам, к Чехову; вообще меня восхищает то, что нет ни одной книжки американского или английского журнала, где не было бы нитей к России, к русской культуре. Недавно в одном журнале я прочитал о Чаадаеве, о своем друге Андрее Вознесенском, о русском ученом Прянишникове (с семьей которого я был дружен), о Симеоне Франке (коего я знал еще в Питере), о «Записках из подполья» и проч.

Но сейчас я ничего не читаю уже третью неделю: у меня натружены мозги, и врачи приказали мне забросить книги и отказаться от писанья писем.

Пишу Вам контрабандой, тайком от врачей – жду весточки от Вас. Длинного письма!! Эдм. Уилсон написал очень талантливо, очень тонко об «Онегине» Вл. Вл-ча, как жаль, что при этом он, Уилсон, так плохо знает русский язык и так слаб по части пушкиноведения. Вл. Вл. его сотрет в порошок.

А какая прелесть «New York Review of Books», в каждом номере – пикантная «изюминка». И здорово придумано: давать карикатуры на тех, о ком написаны рецензии. Пушкин, конечно, вышел не очень похож – какой-то англосакс с зелеными водянистыми глазами, но самая суть Вл. Вл-ча схвачена здорово.

Мне Женя сказала о том, что Вы очень не сходитесь мыслями. Я всецело на Вашей стороне.

Ваш К. Чуковский

Меня официально приглашают в США на конгресс по поводу искусства перевода. Вот.

Неужели и Вы не любите «Лоллиты»?

Ваш К. Чуковский

(14)

9 ноября, 1965

Дорогая Соня!

Я в клинике. У меня отдельная комната. Великолепная. Три окна на прелестную подмосковную. В комнате много цветов. Я взял с собой лист белой бумаги, чтобы вернуть с готовыми рукописями: «Оскар Уайлд», «Уолт Уитмэн», которые должны войти в третий том моих «Сочинений». С Уитменом у меня длинный и сложный роман. Я открыл его для себя в 1903–1904 годах, когда меня потрясла «Song of Myself», «The Children of Adam», и я сочинил о нем глупую книгу и отвратительно перевел его «Calamus». И книжка и стихи имели почему-то успех – и вот теперь, когда я прочел о Уитмене много новых американских исследований и стал заново переводить его стихи, он вдруг мне совершенно разoнравился, исчезла магия, и передо мной очутился не очень-то правдивый, банальный, невнятный поэт, почти всегда – импотент.

Забросил я также писать о набоковском «Пушкине», так как на днях со мной случилась беда: скоропостижно скончался мой сын Николай, через день после того, как весело и спокойно беседовал со мной, бродя по осеннему парку.

Я прочитал историч. хронику Сингера о «Сатане в Горэе» – и под свежим впечатлением написал Мирре Гинзбург, которая оказалась (как и Вы) его приятельницей. Я писал о том, что «Satan in Goray» одно из самых оригинальных, ни на что не похожих сочинений, что книга эта создает новое небо над Вами и переселяет вас в фантастический мир, который кажется Вам более реальным, чем тот, в котором Вы приучены жить. Это квинтэссенция еврейства, так густо настоенная на талмуде, на торе, на мессианизме, что этой настойки хватило бы на двадцать бутылей. Я под огромным впечатлением этой книги, а также «Спинозы на базаре» и «Крови»; к сожалению, у меня здесь в клинике нет этих книг, я раздал их друзьям, а те своим, но портреты Isaac В. Singer у меня есть – с его автографами – один в профиль – он рассматривает какие-то фото – на коленях у него книга «The Gentelman»... и в моей палате это единственное украшение.

Проведя в клинике пять недель, я стал поправляться и хотел завтра выписаться, но смерть сына как удар кулаком – и завтра меня перевозят в больницу – и на всякий случай – быть может прощаясь с Вами навсегда, я хочу сказать Вам, как я рад, что Вы хоть на секунду побыли в моей жизни и как я жалею, что не мог провести несколько часов с милой Женей, которой прошу передать мой привет. Это конечно старческая прихоть, на которую прошу не обижаться. Целую Вас обеих и прошу передать мой почтительный и нежный привет I. В. Singer’y.

Ваш К. Чуковский

(12-Г)

Ноября 12, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Примите, пожалуйста, глубочайшее мое сочувствие. Узнала из советских газет о смерти Вашего сына Николая и потрясена. Вы знаете, как трудно найти слова, когда случается такая трагедия.

Это всё, что могу сейчас написать.

Ваша Соня Г.

(13-Г)

Декабря 3, 1965

Дорогой Корней Иванович,

Надеюсь, здоровье Ваше улучшилось со времени Вашего последнего – очень грустного – письма. Должна признаться, никогда еще не случалось мне читать таких трагических строк. Поверьте, сердцем была я с Вами, и тяжелее всего было мне то, что ничем не могла Вам помочь. Напишите, пожалуйста, как только будет возможно, как чувствуете себя теперь. Почему оставили Вы свою статью о Набокове? Хочу сообщить, что «Лолита» выйдет вскоре в Нью-Йорке по-русски, и я конечно же пошлю Вам ее по воздуху. Вы писали, что Вам эта книга нравится, а русский ее вариант даже и не перевод, но сделан самим Набоковым, и небольшие отрывки, которые оттуда знаю, великолепны.

Только что прочитала во французской газете о Ваших коллегах, побывавших во Франции. Простите, что скажу прямо: героями они не выглядели. Ответы на задаваемые вопросы давали смущенно и путанно. Всё в целом было похоже на посредственную пьесу, поставленную в странном театре, не рассчитанном на аудиторию.

Беспокоит меня также здоровье А.А. Один из Ваших поэтов в Париже сказал, что у нее был сердечный припадок. Я вспоминаю теперь, что в Оксфорде ходили слухи о грудной жабе, которой она страдает. Кстати: Ваш друг сэр Иcайя теперь в Принстоне, как Вы, вероятно, знаете. Встречаться с ним у меня нет никакой охоты...

С нетерпением жду от Вас новостей.

Ваша

Соня Г.

(15)

15 декабря, 1965

Соня, Соня, милый друг!

Я в больнице. Бессонница. Читаю Agatha Christie «The Murder at the Vicarage» и больше ни на что не способен, хотя мне совсем не хочется знать, кто же убил Colonel’a Prothero, who has been found shot in the vicarage... Цель этой бессвязной записки – поздравить Вас с Новым годом и пожелать Вам самого светлого счастья.

Спасибо Вам за три радости, которые Вы доставили мне в минувшем году, – за Женю, за «N.Y. Books R-ew» и за Сингера, от которого я получил два дивных портрета – и до сих пор не поблагодарил за его драгоценный подарок – портреты остались в Переделкине. Очень хотел бы поздравить его и написать ему, но лежу, только что мне полегчало. Ненавижу ныть и хныкать, целую Вас обеих, будьте веселы.

Больше мне журнал не присылайте, я и так по уши в долгу перед Вами.

Я получил около 100 писем, на которые не отвечаю, а пишу Вам. Цените. Здесь же в больнице ниже двумя этажами К.Г. Паустовский. Мы с ним переписываемся. Ему лучше. Астма его проходит.

Ваш К. Чуковский

Сейчас я понял, что бессонница не только sleeplessness и insomnia, но и Sonyaless: бес-Сон-ница.

(16)

17/1, 1966

Милая Соня. Наконец-то я вернулся к письменному столу, могу взять перо и даже писать письма друзьям. Почему я зачислил Вас в друзья, неизвестно. Но с этим уж ничего не поделаешь. Когда я читаю книгу, я думаю: «жаль, что этого не читает Соня», или «хорошо, что этой книги нет у Сони».

Забавно: люди, разделенные океаном, такие разные, с такими непохожими биографиями, никогда не видавшие друг друга, заведомо знающие, что никогда не увидят друг друга, – и почему же такая нитка, как подводный кабель, вдруг возникает между ними (говорю, конечно, только о себе), и я сержусь: что ж это давно не было от Сони весточки на тонкой бумаге, почему она молчит, неужели не знает, что каждое ее письмо для меня радость?

Сейчас я занят очень интересным делом: готовлю к печати, вернее к фототипии свою «Чукоккалу», мой рукописный альманах, где много писали Горький, Мандельштам, Маяковский, Леонид Андреев, Гумилев, Бабель, Блок, Белый, Мережковский, Хлебников, Маршак и другие. Томище в 500 стр. Я из-за болезни сделал только четверть. О «Евгении Онегине» тоже моя работа застопорилась. Смерть сына сильно ударила меня. Вышибла меня из седла. Теперь я снова вхожу в колею. Ах, если бы Вы знали, как прелестно теперь в Переделкине, как разубрана сверкающим снегом каждая сосна, каждая береза, как он скрипит под ногами, как по-рождественски ложатся на снег яркие светы из окна. Вспоминается певец Переделкина. Его книга с моим предисловием все-таки выходит на днях, это предисловие я расширяю, ввожу туда его письма ко мне и ввожу в собрание сочинений.

У А.А. был на самом деле инфаркт. Она дней 45 лежала на спине в больнице, теперь уже ходит по коридору – здесь, в Москве, и мне так больно, что болезнь мешает мне навестить ее. Она так участливо отнеслась ко мне, узнав о смерти моего сына, к-рого она знала мальчуганом.

Могу похвастаться: я получил письмо от Isaac’a Bashevis’a Singer’a – и его портрет. Он очень похож на свои книги.

Только что вышли в «Библиотеке поэта» стихи Заболоцкого. Я упиваюсь его «Столбцами». Знаете их? В № 4 «Review of Books» переводы, сделанные Ольгой Корнейл и Лоуэллом, очень плохо – прямо-таки бездарны.

Здоровье мое поправляется. Как чувствуете себя Вы? Передайте, пожалуйста, привет Вашей милой соседке.

Sincerely yours,

К. Chukovsky

(14-Г)

Января 29, 1966

Дорогой Корней Иванович,

Я самое счастливое существо в Нью-Йорке, получив Ваше письмо снова из Переделкина, не из больницы. Теперь всё пойдет хорошо, только не утомляйтесь, пожалуйста! Вы помните: будучи в больнице, Вы писали мне, что доктор запретил Вам всякую корреспонденцию – и именно это было причиной моего молчания.

Тем временем я послала Вам один прекрасный справочник, который, я уверена, Вас заинтересует. Это «The Proud Tower» by Barbara Tuchman. Я знаю, как Вы цените «эдуардовскую» эпоху – чудесное время, кончившееся в 1914 году. «The Proud Tower» охватывает период 1890–1914 гг., и Вам конечно будет интересно, просматривая некоторые главы, вспомнить всякого рода события, случившиеся в различных странах за эти годы. Мисс Tuchman, после ее первой книги «The Guns of August», приобрела репутацию очень добросовестного историка, пишущего хорошим литературным стилем.

Рада, что Ваш «Пастернак» наконец выйдет. Не забудьте меня, пожалуйста!

Читали ли Вы переписку Ренаты Швейцер с поэтом?

Попутно: Вы писали мне как-то, что у Вас в альбоме есть терцины Набокова. Могли бы Вы послать их мне? Я обещала ему показать их.

Конечно, я знаю «Столбцы», первую книгу стихов Заболоцкого. Есть ли у Вас его стихи вроде «Торжества земледелия»? Какой изумительный поэт! Я прочла также недавно статью о нем его сына. Я цитирую: «Россия никогда не берегла своих поэтов».

Занимаюсь сейчас чтеньем Гумилева и статей о нем. Мне кажется, что его единственной любовью была А. А. Очень обидно, что она никогда не рассказывает нам своей личной истории. Очевидно был он слишком юн, когда женился на ней. C’est aussi un cadavre de la litterature russe.

«Зима. Огромная просторная зима». Весьма холодно!

Женя шлет сердечный привет. Почему Вы не хотите подписки на «New York Books Review» на следующий год? Серьезно?

С самым теплым чувством,

Ваша С. Г.

(17)

5 марта (1966)

Дорогая Соня. Я весь погружен в Саула Беллоуа. Странное дело: в его «The Victim» ничего не происходит. Ну вторгся в квартиру сукин сын Allbec, ну пачкает пол, пакостит в ванной (где это не бывает, со мной очень часто), да и самый Leventhal совсем казалось бы неинтересный человек, и возраст его неинтересен, и мысли банальные, а вот читаешь и не можешь оторваться. Сила Беллоуза в диалогах – нервных, с большим подтекстом, и в его комментариях к каждой ремарке беседующих. Сейчас у меня на очереди «The Adventures of Angie March». Я только что начал, но уже очарован образом деспотической Grandma и Kotzie и Krendl и др. Werneck, и даже подлого пуделя Winnia.

Конечно, английский язык – чужой для меня, но все же в «The Victim» я особенно остро ощущаю, что Allbec – из Бостона, что его речь, какой бы хулиганской она ни была, обличает в нем New Englander’a, которому действительно тошно, что о его Thoream и Emerson’e пишет какой-то Lipschitz.

Все же после «Herzog»’a и «Angie March»’a – «The Victim» не так завлекательна, хотя мастерство первоклассное.

Прочитал я также бурлеску Rachmil Bryks’a – ловко написанную смехотворную вещь «A Cat in the Ghetto», в трагическом юморе которой больше трагедии, чем юмора. Большой талант, но все время почему-то кажется, что это единственная удача автора, что это не Сингер, который куда пойдет, там и найдет.

Со мной недели две случилась любопытная вещь. Страдая бессонницей, я принял восьмикратную дозу французского снадобья нозинона. Нужно принять осьмушку, а я проглотил целую. И началось удивительное. Проснулся я через 12 часов с ужасающей сухостью во рту и приподнялся на постели лишь на четвертый день. Потом потянулись блаженные дни безделья: я поневоле ничего не писал (а писем скопилось больше сотни), читал «Письма Тургенева» 18 и 19 томы, три-четыре рукописи (начинающие авторы одолевают меня), прочитал чудесный фольклорный сборник «Леший, барин и мы с мужиком» – записки сказочника, и почему-то прислали мне сочинения Ennis’a Rees’a, его «Windwagon Smith», его «Riddles, Riddles, Riddles», его перевод «Одиссеи» и «Илиады» и т.д., и уже готов был кричать караул, когда пришел «Enkounter» с феерической статьей о «Евгении Онегине». Целый день я наслаждался этим полемическим шедевром, но потом пришел номер «N. Y. Review of Books» с невероятным ответом Эдмунда Wilson’a – и я подумал, «как потрясающа судьба Пушкина, как он живуч, и как властно он поставил требование перед лучшими писателями США, чтобы они знали русский язык! Тот язык, над которым так смеялся мой досточтимый Мах Beerbohm!

Но я кажется становлюсь шовинистом. Но что же мне делать, если, читая «Одиссею» в переводе Ennis’a Reed’a, я вдруг вспоминаю «Одиссею» в переводе Бориса Тена на украинский язык – и мне стало жалко тех, кто не знает украинского, – этот перевод весь хрустальный, а здесь дешевые стекляшки.

А.А. долго была в больнице, потом выписалась и поселилась в Москве у друзей – и здесь у нее случился пятый инфаркт – последний. Хоронить ее будут в Ленинграде. Для меня она навек останется той гибкой, тоненькой, застенчивой женщиной, к которой подвел меня ее муж. Муж ее был поэт, я три года подряд работал с ним во «Всемирной литературе» М. Горького. Главное его чувство было – литературное честолюбие. Он считал себя ее учителем, ее поэтическим ментором, каким-то придатком к своей славе. И вдруг – после войны – оказалось, что вся слава у нее: о ней пишутся статьи и книги, о ней читаются лекции, а он по-прежнему в тени. В те годы я встречался с ним часто. Она была необыкновенно добра: подарила мне во время голода жестянку сгущенного молока для моей умиравшей с голоду дочери, жила бедно, спала под рваным одеялом, охотно отдавала всем последнее и при этом была добродушна, много смеялась, и был у нее кружок «свои», где она вела себя нараспашку – и в то же время у нее под ногами вырос сам собой пьедестал. Пьедестал этот безостановочно рос, и она мало-помалу привыкла относиться к себе как к памятнику. Такой Вы и видели ее в Оксфорде. Даже во времена ее тяжелых страданий этот пьедестал не исчезал ни на миг. Сейчас она два месяца провела в больнице, у нее был четвертый инфаркт, который она перенесла сравнительно легко; бодрая, радостная, она уехала в санаторий Домодедово (а не к друзьям, как писал я в начале письма); там она была светла и звонила друзьям, приглашая их в гости – и вдруг ночью начался пятый инфаркт, и она скончалась. Я как раз закончил небольшую статью о ее первом муже – всё хотел ей прочитать – но вот не пришлось. Верно писала она в своем Комарове – на берегу Финского залива:

Здесь всё меня переживет,
Всё, даже ветхие скворешни,
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелет.

И голос вечности зовет
С неодолимостью нездешней,
И над цветущею черешней
Сиянье легкий месяц льет.

И кажется такой нетрудной,
Белея в чаще изумрудной,
Дорога не скажу, куда.

Там средь стволов еще светлее,
И все похоже на аллею
У царскосельского пруда.

Очень она была опечалена зарубежным изданием ее стихов. Туда затесались – говорила она – два стихотворения, написанные не ею, и многие исковерканы. Вскоре в Гослите выйдет большой сборник ее стихов.

Почему я пишу Вам так много? Ведь мы незнакомы. А на столе у меня десятки неотвеченных писем. Эх, если бы и Вы урвали минуту – написать мне большое письмо!

Ваш Чуковский.

(18)

25 мая 1966. Переделкино

Дорогая, милая Соня. Сегодня мне с утра почему-то не пишется – я забросил все рукописи и вышел в свой восхитительный сад, весь наполненный птичьим гомоном, роскошно зеленый и такой поэтичный; мне кажется, что нигде во всем мире нет таких дивных лесов, как в нашем подмосковном Переделкине. Мой лес весь пронизан солнцем, но тенистый и весь он какой-то деликатный и нежный. Ласковый – вот настоящее слово.

В доме у меня два балкона, и когда на одном слишком жарко, я переселяюсь на другой. Когда-то я задумал книгу «Чехов и его мастерство», и вдруг обнаружилось, что мне 85-ый год, и закончить эту книгу уж не придется. Вот я и пробую склеивать те фрагменты этой ненаписанной книги, которые удалось сохранить.

Читаю с большим интересом «The N.Y. Review of Books». Очень любопытна статья John’a Thompson’a «Poor Papa» – о Хемингвее. Я всей душой сочувствую милой Lillian Ross, которая была уверена, что Papa вполне одобряет ее знаменитый «Profile» в «New Yorker’e». А теперь оказывается, что Papa об этом самом «Profil’e» отзывался так: «It made me sick. Not the phrase truly sick». Читали Вы этого Хочнера? Какие бы он ни сочинял теории о «fears of castration», «circumcision», «sexual impotence» Хемингвея, все же Хемингвей гигант, великий мастер, автор великолепных short stories, «The sun also rises» и ему нужно воздвигать монументы, чему, впрочем, книга Hotchner’a нисколько не помешает. Заметили ли Вы в том же номере удивительное письмо одной «old-fashioned spinster» из Westmorland’a об «anal eroticism» и прочих сексуальных приятностях, о которых бедная spinster не имеет никакого понятия. Письмо, конечно, подделка, приготовленная тут же в редакции, ибо такой spinster уже нет даже в Westmorland’e, но подделка прелестная. Особенно хорошо: from behind a screen. – Из чего Вы видите, что я читаю этот эксцентрический, пряный журнал от доски до доски – даже объявления, где меня обрадовали «The Nervous People» by Michal Zoshchenko и «Selected Poems by Voznesensky. Translated by Herbert Marshall. Пожалуйста, не сочтите эти строки намеком, что я хочу получить от Вас эти книги. Нет! У меня и времени нет их читать. Вознесенского я сердечно люблю, как человека. Сейчас он уехал в Среднюю Азию, но когда вернется, расскажет мне о своих впечатлениях. Переводы Anden’a, увы, слабоваты.

Простите, что пишу Вам на такой бумаге и таким жалким пером. Ничего лучшего здесь в деревне у меня нет.

Ах если бы Вы летом – вместе со своей милой соседкой* – приехали в Москву и посетили меня в Переделкине и послушали бы здешних соловьев!

Ваш К. Чуковский

(15-Г)

Мая 21, 1966

Дорогой Корней Иванович,

Начну свою историю с конца февраля, когда я довольно неожиданно уехала из Нью-Йорка в отпуск в Израиль. Это моя четвертая поездка в эту самую необычную страну, которая еще не стала нацией. Когда-нибудь я попробую описать Вам подробно жизнь и достижения этого молодого государства, они наверно будут Вам интересны. Из Израиля я отправилась на Запад, в Рим и Флоренцию, откуда и послала Вам 31 марта поздравление с днем рождения. Получили Вы его?

За Италией последовала Голландия, самая мокрая часть Европы, к тому же и холодная. Там я схватила грипп, который привезла с собой в Нью-Йорк. Он обернулся воспалением легких, так что мой доктор тотчас же отправил меня в госпиталь. Беспорядки в легких осложнились на сердце, болезнь стала весьма серьезной – и это причина, почему я не писала Вам и не поблагодарила за письмо, которое нашла по возвращении из Европы (Ваше письмо от 5 марта).

Нет ничего тоскливее лежанья в госпитале; я креплюсь, но все еще очень слаба...

Сегодня получила я здешний русский журнал, в котором напечатан рассказ Вашей дочери Лидии (впервые напечатан) «Софья Петровна». Редакция указывает в примечании, что печатает его без ведома и согласия автора. Должна сказать, что рассказ этот о событиях 1937 года, которые никогда не будут забыты, произвел на меня большое впечатление.

В этой же книжке журнала21 – Ваше и Вашего сына письма к бедному юному Леве Лунцу, посланные ему в начале 1924 года, иными словами – месяца за четыре до его смерти.

Знаете ли Вы, что архив Лунца обнаружен в мансарде его сестры в Лондоне и теперь находится у одного молодого студента Принстонского университета, который пишет свою докторскую диссертацию о Серапионовых братьях. Интересно, что во Флоренции я встретила русскую переводчицу Марию Олсуфьеву, которая пишет работу о том же. Это на самом деле удивительно, как много народу занимается сейчас русскими темами. Вы сделали то же наблюдение по поводу спора Набоков – Вильсон, вдруг оборвавшегося. Кстати: я надеялась встретить Набокова во Флоренции, но он там не показался. Он подлинный герой у сегодняшних журналистов; многие считают его «гигантом» и предсказывают на следующий год нобелевскую премию. Что ж, если ее получил Шолохов, Набоков достоин ее гораздо больше.

Перед тем как кончить письмо, хочу поблагодарить Вас за книжечку пастернаковских стихов, которую всегда ношу с собой. Не совсем ясны мне принципы отбора, которыми руководились, составляя ее, жена и сын поэта. Была бы Вам очень благодарна, если бы Вы могли это мне прояснить.

Наконец-то смогла я купить «Тарусские страницы». Это конечно замечательный и богатый сборник. Среди авторов Фрида Вигдорова произвела на меня особенно яркое впечатление; как я поняла, она умерла совсем недавно. Хотелось бы знать ее биографию, которую здесь негде найти. Могли бы Вы, может быть, помочь мне?

Посылаю Вам последнюю книгу Исаака Зингера «In My Father’s Court». Это большая удача. В некоторых статьях американских критиков говорится, что успех Зингера достиг даже Переделкина. Немножко горжусь тем, что отчасти этому способствовала.

Надеюсь, что скоро напишу Вам опять и желаю всего лучшего.

Ваша С. Г.

(19)

21 июля 66

Дорогая, милая Соня!

Наконец-то я могу перекинуться с Вами хоть несколькими словами. Спасибо за чудесное письмо. Каждый день я хотел ответить Вам и задать несколько литературных вопросов, но как идиот был поглощен увлекшей меня работой: «Чехов и его мастерство». Из-за моей дряхлости мне разрешено работать всего по 2-3 часа, после чего надлежит делать часовой перерыв, но я так увлекся своей темой, что работал без перерыва по пять и по шесть часов. Увы, написал я в десять раз меньше, чем хотелось бы, – не больше 200 страниц, но всё это время ничего не делал, ничего не писал, кроме этой маленькой книги. Статью о четырехтомном «Евг. Онегине» закончил уже месяца два, сейчас она переводится на англ. язык, и я надеюсь получить в нашем Союзе писателей официальное разрешение напечатать статью в N. Y. «Review of Books». Биографию Фриды Абрамовны я вышлю Вам, чуть она появится в советской печати. Это будет очень скоро. Мы с Фридой, интересуясь преподаванием в школе, часто посещали разные учебные заведения, и всюду ее принимали за школьницу, такая она была моложавая, тоненькая. Сейчас у Вас в США вышла книга Льва Шестова, где есть его статья о Чехове: «Творчество из ничего». Я прочел ее с негодованием. Терпеть не могу резонеров, которые хотят решать вопросы об искусстве вне эстетики, ничего не понимая в искусстве. Сейчас получил номер своего любимого журнала22 и там прочитал о новой книге Isaac’a Bashevis’a Singer’a «In My Father’s Court». Очень хорошую рецензию об этой книге написал Dan Jacobson. Очень хорошо сказано: «relaxed, folk-like simplicity of ton», «tightly disciplined, subtle and self effacing art of Singer’s finest fiction». Я проглатывал каждый номер журнала, чуть получал его, он такой молодой и задорный. Очень интересен А Portrait of Gertrude Stein23, которой я интересуюсь давно в связи с Hemingway’ем, Фитц Джералдом24. Здесь дан совершенно новый ее облик, я представлял себе ее совсем иною. И записки Аденауэра! И какие чудесные гравюры of David’a Levine’a. И Гогэн, и Аденауэр и другие персонажи этого номера удались ему необыкновенно.

Вчера у меня была студентка из Гарварда. Увидела у меня № от 7-ого июля – и сказала, что все ее подруги и друзья в восторге от этого журнала.

Я сообщил дочери сообщенный Вами факт о напечатании ее вещи в каком-то quarterly, и она хотела бы знать, кто же взял ее из редакции «Советского писателя». Судя по фото, у Вас отличный диван – черный с золотыми цветами – и отличная пестрая кошка. На полке много книг, но я даже в лупу не могу разглядеть их titles.

Вчера послал Вам свою книгу. Получили?

Ваш К. Чуковский

(16-Г)

Август 5, 1966

Дорогой Корней Иванович,

Большое спасибо Вам за милое и интересное письмо от 21 июля. Очень хочу скорее прочесть Вашу книгу о Чехове. Вы должны хорошо его знать. Я люблю его как близкого друга, но не в состоянии понять тайну его искусства. Дорог он мне особенно тем, что был чужд экспериментам и никогда не претендовал на звание новатора; тем не менее, никто до него не имел такого доступа к сердцам читателей. Как это получилось?

Жажду также Вашей статьи о четырехтомном труде нашего с Вами знакомого о Пушкине. Если она появится в одном из книжных обозрений, я конечно ее не пропущу. Но почему Вы не пришлете мне русскую копию? Это бы очень меня обрадовало.

Я хочу напомнить, что послала Вам последнюю книгу Зингера «In My Father’s Court», а также и Tuchman’s «The Proud Tower». Вероятно они до Вас не дошли. Пожалуйста, напишите мне насчет этого, и я попробую послать их Вам снова.

Не могу согласиться с Вами насчет статьи Шестова о Чехове. Она может не удовлетворять Вас с эстетической точки зрения, но она ценна сама по себе как представление о мировоззрении Шестова. Если не ошибаюсь, она была написана в 1914 году25 и Шестов выражает в ней ту самую мысль, что и я в начале этого письма (вероятно от него мною и взятую), – о том, как умел Чехов представить нам глубочайшие стороны человеческой души без того, чтобы прибегнуть при этом к тяжелым немецкого стиля рассуждениям и аргументации. Шестов представляется мне одним из лучших читателей русских классиков, знания которых у него были чрезвычайно основательны.

Уже 35 лет тому назад Эдмунд Вильсон написал о Гертруде Стайн, лесбианке. Я увижу его через пару недель и не премину передать ему Ваши приветы, о чем просите Вы в одном из последних писем. В одной из своих статей Вильсон упомянул Вашу работу в защиту чистоты русского языка26.

Женя готова или почти готова к поездке в Москву в начале, может быть, сентября. Она говорила мне, что конечно же позвонит Вам в Переделкино.
Хотела бы последовать ее примеру.

Я очень счастлива тем, что Вы чувствуете себя лучше, судя по Вашей литературной активности. Знаете ли Вы русского поэта нашего века по имени Введенский? Мне было бы интересно почитать его стихи. Один из моих русских друзей говорил мне, что это замечательный поэт.

Дорогой Корней Иванович, не оставляйте меня без новостей о себе и, когда решите ответить на одно из моих писем, держите его, пожалуйста, перед собой.

Любящая Вас

Соня

(20)

15 августа, 1966

Драгоценная Соня, буду счастлив повидаться вновь с Вашей Женей. Статья моя о Пушкинском четырехтомнике давно уже кончена, и я жду благоприятного времени, чтобы напечатать ее. Я написал Вам большое письмо, но куда-то затерял его среди вороха бумаг и сейчас пишу только несколько слов, чтобы сказать Вам, что я жив, почти здоров и по-прежнему люблю Соню Г. романтической заокеанской любовью. О книге Singer’a «In My Father’s Court» я читал отличную рецензию в № 4 «N. Y. Review of Books», но самой книги не видел. Очевидно мои американские друзья позабыли послать ее мне, a «The Proud Tower» я давно получил и насладился ею – тоже давно. Особенно порадовали меня статьи о деле Дрейфуса, о Рихарде Штраусе, о мирной конференции в Гааге. Сейчас я в восторге прочитал детские повестушки Isaac Bashevis Singer с иллюстрациями такого силача, как Maurice Sendan. Вот художник, вполне конгениальный с Isac’ом Башевисом. Он должен иллюстрировать все его книги! Edmund’y Wilson я в свое время послал приветствие в связи с его юбилеем. Каждая его новая книга для меня событие – и как я люблю его старые монументальные книги – о литературе во время Гражданской войны, напр. Его статью о Леонове я в свое время перевел для Леонова. И в его последней книге так интересны наблюдения над новациями в американском языке.

Очень взволновало меня известие о повестушке, напечатанной у Вас без ведома и разрешения автора. Повестушка эта побывала в двух здешних редакциях, и очевидно некий предприимчивый сделал для себя ее копию. Автор действительно не знал о случившемся.

Врачи запрещают мне заниматься больше трех часов в сутки, а я работаю не меньше десяти. Совсем не умею отдыхать. А погода в Переделкине нынче чудесная; лето было упоительное, и в лесу так хорошо работалось.

Ваш К. Чуковский

(Октябрь или нач. ноября 1966 г. Открытка)

Почему Вы забыли меня, милая Sonya?

Мне очень скучно без Ваших пронзительных, умных писем. Сейчас я прочитал множество новых книг: «Chekhov and his Prose», by Th. Winner; «Mr. Clemens and Mark Twain», by Justin Kaplan; «The I and the A», by James H. Billington; «Vertical and Horisontal», by Lillian Ross, и большое количество русских. Хотелось бы побеседовать с Вами о прочитанном, но увы! я у Вас под бойкотом. С восторгом читал Сингера «В отцовском подворьи». Не все новеллы равного качества, но лучшие очень хороши. Привет Жене!

Ваш К. Чуковский

(17-Г)

Ноября 18, 1966

Дорогой Корней Иванович,

(...) Благодарю Вас за Вашу открытку, и хочу уверить, что никогда не имела намерения Вас бойкотировать. Напротив, у меня множество к Вам вопросов. Однако должна посетовать на то, что многие мои вопросы Вы оставляете без внимания, и это меня сердит. Хотелось бы знать, почему Ваша статья о Владимире Владимировиче все еще не появилась в «N. Y. Book Review». Очень хочу прочесть ее, тем более, что Вы были весьма критичны в своих суждениях, разговаривая с Женей. Помню, что я получала от Вас неоднородные оценки его произведений, но его комментарии* Вы назвали исключительно удачными.

Может быть, излагая свой взгляд на Набокова, Вы имели в виду талант Евтушенко, который сейчас совершает поездку по Соединенным Штатам. Я не была на его выступлениях и не жалею об этом. Публика находит, что его декламация с эстрады весьма старомодна, а заносчивость и грубость по отношению к народу, который принимает его здесь как принца, просто безобразны. Он очевидно принадлежит той ярмарочной традиции, которая в Вашей стране называется «раешным стихом». Не правда ли? Вознесенский производит гораздо лучшее впечатление.

Мне было очень приятно услышать, что в один из ближайших дней Вы получите «My Father’s Court» Зингера с авторской надписью, равно как и одну из его книг для детей.

Вскорости напишу Вам снова.

Любящая Вас Соня

П. С.: Чуть не забыла написать, как я была рада, читая открытое письмо Вашей дочери Шолохову. Это шедевр, и я надеюсь, что и другие читатели смогут его оценить. Женя шлет приветы Вам, Тане и Кларе.

(22)

Декабрь-1966

Переделкино.

Милая Соня!

Большинство сказок И. Б. Сингера – прелестная мозаика старинных фольклорных потешек, и я восхищаюсь искусством, с которым он создает эту фольклорную мозаику («The Mixed-up Feet», «The Snow in Chelm»). Но больше всего мне пришлась по душе сказка о Козе-Злате. Великолепная задушевная повесть – глубоко человечная и в то же время ничуть не сентиментальная, в духе лучших традиций русской литературы.

Я еще не успел дочитать до конца «In My Father’s Court», но вижу, что и здесь есть шедевры. Воображаю, как хороши эти вещи в подлиннике. Очень хотелось бы мне знать, как звучит в подлиннике песня в «Grandmother Tale»:

Gold and silver turned to dust,
In the snow a track of rust...

Рисунки к Сказкам изумительны. Это квинтэссенция местечкового еврейства. В Вильне, в Белостоке, на окраинах Одессы я видел такие лица. Особенно хороши Seven Elders на первой странице, Shiemiel с петухом, иллюстрации к «The Mixed up Feet». Замечательный художник Морис Сендан! Даже то, что все его фигуры всегда как бы застыли, оцепенели придает им особую многозначительность.

Так как я не знаю адреса Isaak’a Bashevis’a – прошу Вас, дорогая Соня, передать ему от меня задушевный привет и великую благодарность за присланные книги и за дружеские надписи на них.

Пожалуйста.

Женя ошиблась. Мое основное мнение об Н-кове остается незыблемым, но у меня есть разные но... но.. но... Не послал я свою статью в «Review of Books», так как не кончил ее. Вы и представить себе не можете, Соня, сколько у меня незаконченных вещей.

Хотя мне 85 лет, я каждый день работаю часов по восьми. Сейчас закончил книжку «Чехов и его мастерство», которая уже печатается.

Посылаю Вам свою «От двух до пяти». Стр. 204 и след. Очень интересно то, что Вы пишете о Евтушенко. Я в большой дружбе с Андреем Вознесенским, человеком очень скромным и воспитанным. Даже оксфордские доны, и те отзываются о нем с восхищением.

И Таня, и Клара – обе мои подружки – шлют Жене самый нежный привет.

С любовью

К. Чуковский

(18-Г)

Декабрь 24, 1966

Мой милый друг, Корней Иванович,

Надеюсь, что это письмо дойдет до Вас перед Новым годом. Спешу пожелать Вам счастья, благополучия и доброго здоровья в 1967-ом году.

На днях Владимир Владимирович прислал мне новое, исправленное издание своих автобиографических воспоминаний. Как обычно, перед тем как прочесть, вернее – перечесть их, я просмотрела в индексе знакомые мне имена. Против Вашего имени – Чуковский – автор указывает на стр. 254, смотреть: Корнейчук, и там я прочла интересную историю о Вашей поездке в Англию в 1916 году в качестве члена специальной группы*. Он сообщает следующее: «Там был официальный банкет под председательством сэра Эдварда Грея и забавное интервью с королем Георгом V, у которого Чуковский, enfant terrible группы, добивался узнать, нравятся ли ему произведения Оскара Уайльда – «дзи ооаркс оф Ооалд». Король, не отличавшийся любовью к чтению и сбитый с толку акцентом спрашивавшего, ответил в свою очередь вопросом, нравится ли гостю лондонский туман; (позже Чуковский торжественно цитировал это как пример английского ханжеского замалчивания писателя из-за аморальности его личной жизни)». Как это занимательно! Я не знала, что Ваш интерес к литературе так велик, что Вы были способны взрывать правила дворцового этикета. Искренние мои поздравления по этому поводу.

Несколько слов о Евтушенко. Я просмотрела страницы «От двух до пяти» (204 и следующие) и, сказать откровенно, нашла, что дети этого юного возраста гораздо изобретательнее, чем поэт Е. в его неизменной заносчивости. Я как раз побывала на его выступлении («зрелище») и могу только подтвердить, что это совершенная деградация поэзии, снижение ее до нижайшего уровня провинциального балагана. Что же касается его адресованной американцам «проповеди» – как себя вести, чувствовать, как думать, как и что любить – то она конечно из весьма известного источника. Это самая большая дешёвка, какую только можно себе представить. Настоящий «брандахлыст» – простите меня!

У нас – рождество на снегу, холодное и сухое.

Тороплюсь.

Ваша Соня

(23)

(предположительно январь 1967)

Соня, милая Соня! По поводу Е. Вы и правы и не правы. Правы, когда говорите о degradation of poetry to the lowest level of a provincial show. Правы, когда говорите о «well known source». Всё это так. Именно так относилась к его выступлениям Анна Андреевна. В одной из своих статей (не так давно) я говорил, что если бы, скажем, Тютчев или Боратынский вдруг объявили, что выступят на эстраде с чтением своих стихов, вряд ли бы они собрали аудиторию в 300 человек. А у него бывает 20. 000 слушателей! Словом, здесь Вы правы, и я снова любуюсь Вашим вкусом и Вашей чудесной брезгливостью к пошлости.

Но нельзя же не признать, что при всем этом Евт. талантлив, что талант у него вдохновенный, что он подлинный поэт. На меня многие его стихи производят впечатление черновиков, и вообще одно стихотворение Блока дороже всей его кликушеской лирики, но он пишет не для меня и не для Вас – и не нам судить о нем, мы здесь только свидетели, а не судьи.

Я послал Вам книжку «Мой Уитмен». Получили?

Выдержку из воспоминаний Вашего друга я получил, и никак не могу представить себе, зачем и над чем он глумится. Действительно, у меня не было гувернеров, какие были у него, и английский язык я знаю самоучкой. Он был барин, я был маляр, сын прачки, и если я в юности читал Суинберна, Карлейла, Маколея, Сэм. Джонсона, Хенри Джеймса, мне это счастье далось в тысячу раз труднее, чем ему. Над чем же здесь смеяться? Выдумку о том, будто я в Букингэмском дворце обратился к королю Георгу с вопросом об Уайльде – я считаю довольно остроумной, но ведь это явная ложь, клевета. Конечно, это не мешает мне относиться ко многим его произведениям с любовью, радоваться его литературным успехам, – 65 лет литературной работы приучили меня не вносить личных отношений в оценку произведений искусства, но я уверен, что никто из знающих меня не поверит злому вымыслу знаменитого автора.

Пожалуйста, передайте привет Жене.

Ваш Корней Чуковский

Мне кажется, я верно уловил Ваше основное: брезгливость к пошлости.

В конце марта мне 85 лет. Я недавно закончил книжку «Чехов и его мастерство».

Какая в Переделкине чудесная зима. Многоснежная, солнечная. Я устроил у окна кормушку для синиц – и нет минуты, когда бы они не налетали стаями.

(19-Г)

Февраля 11, 1967

Дорогой Корней Иванович,

Я нахожу набоковскую ложь отвратительной и собираюсь написать ему об этом, процитировав в своем письме Ваши слова. В самом деле, выдумать, как французы говорят, сплошную неправду о живом человеке – какая безвкусица! И это не первый раз случается с ним; я рада, что он написал это мне, потому что не могу представить, что кто-то в состоянии проверить его историю.

Конечно Вы правы, говоря, что ни Баратынский, ни Тютчев не имели возможности собрать до 300 слушателей на чтение своих стихов. Но Вы выбрали совсем особый тип поэтов, которых можно бы характеризовать как камерных поэтов своей эпохи, весьма отличной от нашего века «масс». В последние 35-40 лет существует прямая тенденция идти на улицу, площади для контакта с людьми, никто не сидит больше дома в мирном чтении и размышлениях. Лет 15 назад, например, Аллен Гинзберг, поэт битников, собирал обыкновенно тысяч 15 народу в Сан-Франциско под открытым небом, это было до Евтушенко. Само собой разумеется, это было не просто чтение, но что-то вроде «комедии масок». Я слышала, что у Е. есть такая строчка: «Проклятие мое, души моей растрата – эстрада!» У него должно быть похмелье после триумфального турнэ по Америке и жажда нашего сочувствия.

Я как раз кончила чтение первого издания «Мастера и Маргариты» Булгакова. Книга ужасно перенаселена, и я конечно очень оценила бы Ваше о ней суждение.

Жду с нетерпением Ваших работ об Уитмэне и Чехове.

Уезжаю в следующий четверг на две недели в отпуск – на юг, за солнцем и морскими волнами.

Дорогой Корней Иванович, если, по какой либо неожиданности, я не смогу послать Вам телеграмму к 1-ому апреля (это, я полагаю, день Вашего рождения), примите, пожалуйста, мои поздравления уже сейчас и лучшие пожелания Вам здоровья и многих счастливых лет жизни. Женя шлет Вам привет.

Ваша Соня

(24)

22 апреля, 1967

Милая Загадочная Соня!

У нас уже весна! Птицы, зелень, дальние прогулки и сладкие дымки от сжигаемых прошлогодних листьев. Пройдешь по улице – и справа и слева костры – и этот древний, с детства милый запах. На днях мне исполнилось 85 лет, и по этому случаю все дети в Переделкине и почтовые газеты зовут меня «дедушка», «дедушка Корней», «дедушка Чуковский». Между тем как на самом деле я прадедушка. У меня есть правнучка Машенька, которой уже 16 лет. Внуки у меня взрослые: Евгений 33 лет женат на дочери Д.Д. Шостаковича; другой внук Митя 23 лет женат на чемпионке тенниса Ане Дмитриевой; внучка Тата 43 лет – кандидат медицинских наук, внучка Люша 34 лет – кандидат химических наук. И у каждого свой космос, своя сфера. Очень интересно наблюдать их, когда они съезжаются вместе. Моей дочери (единственной, мой сын Борис погиб на войне, дочь Мария скончалась от туберкулеза) теперь 60 лет. Она очень больна, у нее слабое зрение, надорванное сердце; недавно она напечатала книгу «Былое и думы» Герцена – с величайшим трудом, но книга вышла свежая, талантливая. Живет она в городе, и я не вижу ее по целым неделям (а порою и месяцам).

Относительно Влад. Влад-ча: люди, прочитавшие его мемуары (я не читал их), пишут мне с удивлением, с возмущением по поводу его строк обо мне: видят здесь чуть не пасквиль. Но я вскоре поостыл и думаю, что в то время – в 1915-16 гг. – во мне было очевидно что-то, что дало пищу его анекдоту. Самый анекдот – выдумка, но возможно, что он верно отразил то неуважительное чувство, которое я внушал окружающим. Я был очень нескладен: в дырявых перчатках, неумеющий держаться в высшем обществе – и притом невежда, как все газетные работники, – невежда-поневоле, самоучка, вынужденный кормить огромную семью своим неумелым писанием. Отец же Вл. Вл. был человек очень высокой культуры. У него была особая игра: перечислять все имена героев Диккенса – чуть ли не триста имен. Он соревновался со мною. Я изнемогал после первой же сотни. Мы в шутку состязались в знании всех романов А. Беннета. Он и здесь оказывался первым: назвал около двух десятков заглавий, я же читал всего восемь. Я всегда относился к нему с уважением и любовно храню его немногие письма и дружеские записи в «Чукоккала». Сейчас прочитал статью о «Pale Fire’e» в anniversary issue of «Tri-Quarterly» и «Comments on "Eugen Onegin"» в «Slavic Review» XXIV, 4 дек. 1965, – и решил свою статью о нем положить на ту полку, где хранятся мои posthumous writings.

Mrs. Miriam Morton27 поступает бездарно, заявляя в «New York Times», что мое негодование по поводу ее перевода «От 2 до 5» явилось для нее сюрпризом. Я никогда не скрывал от нее своего мнения о ее переводе. Перевод этот гнусен, бездарен, лжив, о чем я и заявил печатно еще в 1963 году. Не странно ли, что книга эта в ее переводе выходит 4-м изданием – в США не нашлось никого, кто вынес бы порицание переводчице.

Привет Жене. Не собирается ли она в СССР?

Ваш К. Чуковский

Пишите!

(20-Г)

Мая 7, 1967

Дорогой «дедушка» Корней Иванович,

Спасибо Вам за прелестное апрельское письмо. Вы счастливы в окружении весны и Ваших близких; с восхищением прочла о праздновании Вашего дня рождения и надеюсь, Вы получили и мою телеграмму. Я большая поклонница Вашей дочери Лидии, знаю более или менее всё ею написанное и была очень огорчена услышать о слабом ее здоровьи. Передайте, пожалуйста, ей мои приветы и скажите, что здесь, в нашей стране, ее знают и ценят. Я читала рецензию о ее книге о Герцене, но самой книги здесь достать не могла.

Относительно Набокова: после того, как я написала ему насчет его выдумки относительно Вашей поездки в Лондон вместе с его отцом, он в ответ просил меня передать Вам, что его сын вырос на Вашем «Крокодиле» и «Мойдодыре». Мне кажется, что он чувствует себя очень неловко, будучи уличенным.

В прошлый месяц я провела в Лондоне целую неделю и снова была увлечена шармом этого города. Конечно, он изменился неслыханно в связи с установленным лейбористским правительством режимом в целях улучшения экономического положения страны. Но не зная политико-экономической обстановки, можно заключить, что лондонцы по-прежнему процветают и веселы.

Будучи в Лондоне, я вспоминала некоторые Ваши заметки о Старой Англии и английских авторах, которых оба мы любим, вроде Макса Бирбома. Его «элегантная» Англия ушла навсегда.

С самыми лучшими пожеланиями Вам и всем Вашим, юным и взрослым,

Ваша Соня

Женя шлет приветы и собирается в Россию в сентябре.

* * *


Подстрочный, полуразвернутый «спор» двух – туземного и зарубежного – голосов кажется, может быть, самым живым впечатлением от переписки.

«Вы пишете о том, что жизнь в России исключительно интересна именно в последнее время. В каком отношении интересна? Чем отличается теперешнее от того, что было у вас прежде?» – спрашивает нью-йоркская корреспондентка (7-Г) – и не получает ответа. Минует К. И. Ч. и целый ряд других ее вопросов, полувопросов и высказываний, предполагающих отклик: почему, например, не присылает он ей своей статьи о набоковском переводе Пушкина, которую собирался (!) поместить в «New York Review of Books»; не замечает интересной цитаты из Эдуарда Гиббона (письмо 8-Г), ни строк о визите советских поэтов во Францию («Простите, но скажу прямо: героями они не выглядели», 12-Г), ни отрицательного суждения о гастролях в Нью-Йорке МХАТа и т. д. и т. п.

На обочинах этих обойденных ответов оказываются, вероятно, уже упоминавшиеся выше восторженные строки о природе, о детях, «суперлативы» о «сотнях даровитых поэтов среди геологов, физиков, химиков...», о «прекрасной, бодрой, свежей молодежи – хорошо вооруженной знаниями, благородной, новой формации русской интеллигенции» (2).

Соня Г., однако, настойчива, и оппозиция ее захватывает иной раз творчество самого К. И. Чуковского. «Я всегда думала, что Некрасов был мятежником, своего рода иконоборцем, в то время как Маяковский после 1917 года сделался конформистом, – пишет она, протестуя против обнаруженной в книге о Некрасове параллели между этими поэтами, кажушейся ей «чересчур» (3-7); и вполне знаменательно утверждение К. И. по этому поводу: «Я не люблю этой книги, и в ней я – не я» (2), «в ней не мой голос» (3).

Конформизм, вынужденное двойничество как рок пишущих на Советской земле, в какой-то мере не могло миновать и К. Чуковского: «С величайшей гордостью вспоминают советские люди, как чудесно обновила наш язык революция», – читаем, например, в его книге «Живой как жизнь» («Мол. гвардия», 1963, стр. 35), а четырьмя страницами ниже – о пуристах, борющихся за чистоту языка: «Нынче их любовь проявляется с особенной силой, так как многие из них давно уже прониклись печальным сознанием, что в последнее время наш великолепный язык подвергается систематической порче». Или провозглашенное в унисон с партийно-литературными примерами вполне невероятное, на мой вкус, утверждение, будто Чехов «...вообще был одним из самых тенденциозных писателей» («О Чехове», М., 1967, стр. 77).

Но оставим это. Облик Чуковского в предлагаемой переписке – облик подкупающей правдивости. Уступая критическому напору своей корреспондентки, он иной раз решительно подтверждает ее правоту. Вот, например, в письме 16-ом Сони Г. находим такой абзац: «Совсем недавно Издательство Колумбийского университета опубликовало труд... под заглавием «Русские классики в советской костюмировке». Это совершенно изумительная и страшная трансформация, которая совершается в советских лабораториях, чтобы доказать, что Чехов и Гоголь, Достоевский и Толстой были предтечами советского режима».

«О книжке, изданной в Col. U-ty Press я слыхал. И подписываюсь обеими руками под каждым ее словом», – отвечает Чуковский.

Еще примечательнее, может быть, обмен суждениями о нью-йоркских выступлениях Е. Евтушенко зимой 1966 года: «Что же касается его адресованной американцам «проповеди», как себя вести, чувствовать, как думать и что любить, – возмущается Соня Г., – то она конечно же из весьма известного источника» (well known source).

«Вы правы, когда говорите о «well known source», – отвечает Чуковский.

Обратимся ко второму целостному впечатлению от переписки – ее романтической сосредоточенности на облике «загадочной» Сони Г.:

«Мне всё чудится, что откроется дверь, и в мою комнату войдет быстрая, красивая, шумная, моложавая дама и скажет: "Я Соня"»... (11)

«Почему Вы забыли меня, милая Соня? Мне скучно без Ваших пронзительных, умных писем?» (21)

«Я получил 100 писем, на которые не отвечаю, а пишу Вам»... (15)

И даже каламбур:

«Сейчас я понял, что бессонница не только sleeplessness и insomnia, но и Sonyaless: бес-Сон-ница» (16)

И наконец словно бы примиряющее полемику в эпистолярном диалоге, объединяющее обоих заключение: «Мне кажется, я верно уловил Ваше основное: брезгливость к пошлости» (23).

* * *


Кто же объект литературной любознательности и романтического внимания 82-85-летнего писателя (переписка длилась с сентября 1964-го по май 1967го года)? кто эта загадочная Соня, его нью-йоркский адресат?

Если бы ответ на этот вопрос не был бы мне хорошо известен и нужно было бы пытаться искать его в самом тексте писем, – я наверно бы обратил внимание на настойчивые упоминания Сони Г. об одном эмигрантском издании. «Один русский журнал, вышедший только вчера в Нью-Йорке, – сообщает она в письме от 23 января 1965 года, – напечатал некоторые превосходные и ранее не опубликованные стихи Пастернака, Мандельштама и молодого поэта Иосифа Бродского»...

В более позднем письме она говорит о том же еще точнее: «Читали ли Вы когда-нибудь его (Пастернака. Л. Р.) незаконченную поэму, опубликованную в этом году у нас в «Воздушных путях». Хотите, чтобы я послала Вам этот – 4-ый – номер альманаха? (11-Г)

Альманах «Воздушные пути» был, пожалуй, одним из самых блестящих эпизодов эмигрантской периодики 60-х годов. Издатель, назвав его по заглавию раннего (1925 года) рассказа Пастернака, поместил в пяти выпущенных книжках много исключительно интересного из неопубликованного, запретного на Большой земле: упомянутые выше наброски поэмы Пастернака; два варианта «Поэмы без героя» Анны Ахматовой, ее же воспоминания о Мандельштаме и Амадео Модильяни; поэму Марины Цветаевой «Перекоп»; ранее не печатавшиеся 57 стихотворений Мандельштама; четыре новеллы И. Бабеля, стихи Иосифа Бродского, тогда еще бывшего в СССР. Богато представлены в нем были разделы критический, философский и воспоминания; состав участников, характер материала и тем раскрывали требовательный вкус составителя, поддержанный конечно и неторопливыми сроками изданий (пять книжек за 1960-67 гг.)

Составителем был Роман Николаевич Гринберг, и теперь я подхожу вплотную к ответу на главный вопрос своего комментария – о личности корреспондентки Корнея Чуковского и самой истории переписки.

С Р. Н. Гринбергом познакомился я в начале шестидесятых годов. Его знания литературы, живой и глубокий к ней интерес, помню, поразили меня в первой же с ним беседе. Потом узнал кое-что и из его биографии – москвича, рождения 1897 года, слушавшего курсы двух – юридического и историко-филологического – факультетов Московского университета. Узнал, что литература, несмотря на преданность ей смолоду, так и не стала его профессией, но только «хобби». И вот творческая дань этому увлечению – «Воздушные пути», которых он одновременно редактор и издатель. И автор (статьи, подписанные псевдонимом «Эрге»).

В одну из наших встреч – кажется, в году 66-ом – он сказал: «Хотите покажу вам интереснейшее письмо Чуковского? У меня переписка с ним».

И пока я читал, рассказал, как эта переписка возникла: в лондонском «Таймс’е» появилась как-то заметка о том, что ахматовская «Поэма без героя» нигде не была напечатана. Ром. Ник-ч написал туда, что это ошибка, что поэма была помещена в «Воздушных путях». И тогда пришло несколько строк от Чуковского и проспект его книг. Так всё началось.

– Но Чуковский обращается к Соне Г., – сказал я, возвращая письмо.

– Я так подписался.

– Женским именем?

– Думаете вы, что если бы подписался своим, в качестве редактора альманаха, Чуковский решился бы переписываться?

– Но ведь это...

– Мистификация – вы хотите сказать? Не спешите. Прежде всего: Соня Г. биологически существует. Она знает писателя Корнея Чуковского, читает и почитает его. Подпись ее под письмами подлинна, но слова и мысли мои!.. И еще одно: уверены вы, что Чуковский сам не угадывал здесь уловки? У меня такой уверенности нет. Когда подруга Сони Г. Женя приехала в Москву и написала ему в Переделкино, она получила от него прелюбопытную открытку. Сейчас вам покажу.

С «Женей» – Евгенией Максимовной Клебановой – я был знаком. Последний раз, когда встретил ее, был с нами Г. В. Адамович, знавший ее давно. Увы, обоих уже нет в живых...

А открытка, которую показал мне Р. Н., начиналась словами:

«Изумительно! Невероятно! Неужели Соня Г. – не миф, не мираж, не легенда!!!»...

Значит жило в нем всё-таки сомнение...

* * *

Переписка оборвалась весной 1967 года. По памяти и справкам*: у Ром. Ник-ча открывается в эту пору сердечная болезнь. Что-то помешало и К. И. Чуковскому ответить на последнее («Дорогой «дедушка» Корней Иванович!») от 7-ого мая письмо Сони Г.

Примечательно близки даты кончины обоих: 1969 год, 28 октября (К. И. Чуковский); 25 декабря (Р. Н. Гринберг).

* Влад. Дм. Бонч-Бруевич, устроитель Литературного музея. До брака с А. Маклаковым Л. Ф. была гражданской женою писателя В. А. Слепцова, о котором у К. Чуковского есть очерк; воспоминания Л. Ф. о Тургеневе см. «Тургенев в воспоминаниях современников», т. 2. М., 1936.

** Lauren G. Leighton. «The Russian Review», Jan 1972, Vol. 31, No I.

* Речь идет об американском писателе Исааке Сингере (Isaac В. Singer, род. 1904 г.), пишущем на идиш, произведения которого обсуждаются в письмах обоих.

1 J. Updike (род. 1932), J. Cheever (1912), James Baldwin (1928) – американские писатели.

2 Псевдоним двоюродных братьев: Frederick’a Dannau (1905) и Manfred’a В. Iee (1905), известных в Америке авторов детективной прозы.

* Если Вам попадется какой-нибудь шедевр в этой области, пришлите!

3 Роман американской писательницы Мэри Мак-Карти (М. MacCarthy, рол. 1912).

4 Антимилитаристский роман америк. писателя Джозефа Хеллера (Josef Heller, род. 1923), в русском сокращенном переводе (1967) – «Уловка-22».

* Wilson, Edmund, американский писатель и критик.

5 Emily Dickinson (1830–1886), американская поэтесса.

6 Evelyn Waugh (род. 1903), англ. писатель.

7 Villiers de l’lsle-Adam (1838–1889), франц. писатель, автор, между прочим, и «жестоких» рассказов.

8 Речь идет здесь и в дальнейших письмах о четырехтомнике: «Eugene Onegin, A Novel in Verse by Aleksandr Pushkin, Translated from the Russian, with a Commentary, by Vladimir Nabokov. Bollingen Series LXXII. Pantheon Books.

9 Речь идет об альманахе «Воздушные пути» № 4.

10 Мах Beerbohm (1872–1956) английский писатель и карикатурист.

11 Американский писатель, род. 1915 г.

12 «New York Review of Books».

13 George Saintsbury (1845-1973), английский критик.

14 G. W. Allen, американский писатель и критик; «The Solitary Singer» – одна из его книг о Уитмене.

15 Сборник рассказов Исаака Сингера (в переводе на английский с идиш).

16 Натаниел Хоторн (1804–1864), америк. писатель.

17 Gibbon Edward (1737–1794), английский историк.

18 Теодор Рётке (1908–1963), Роберт Лоуэлл (род. 1917) – американские поэты.

19 Автором либретто был, как известно, брат композитора, Модест (Л.Р.).

20 И. Берлина, см. письмо 10-Г.

* Которой я шлю тысячи приветов!

21 «Новый журнал» № 83 (рассказ Л. Чуковской закончен в книжке 84-ой).

22 Имеется в виду «The New York Review of Books».

23 Gertrude Stein, (1874–1946).

24 Фицджеральд (F. S. Fitzgerald, 1896–1940), америк. писатель.

25 Написана вскоре после смерти Чехова; помещена в книге Л. Шестова «Начала и концы», СПБ, 1908.

26 Имеется в виду, видимо, книга «Живой как жизнь», М., 1963.

* Четырехтомник о «Евгении Онегине» (Л. Р.).

* Работников печати (Л. Р.).

27 См.: «From Two to Vive, translated by Miriam Morton, Berkeley, Univ-ty of Cflif; Press. Ее же: Kornei Chukovsky – the Pied Piper of Peredelkino», The Horn Book Magazine, Okt. 5, 1962.

* От Софьи Михайловны Гринберг, вдовы Ром. Ник-ча, передавшей мне всю переписку для перевода, комментариев и публикации.



Печатается с разрешения "Нового Журнала".

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ