Статьи, заметки, рецензии
ЗДЕСЬ И ТЕПЕРЬ
В чем заключалось то новое слово, с которым вошел в литературу Некрасов? И какова была та новая литературная форма, которую он с такой беспримерною смелостью утвердил в послепушкинской русской поэзии?
Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны установить одну чрезвычайно важную дату в истории некрасовского творчества.
Некрасов был шестнадцатилетним подростком, когда в журнале Полевого "Сын отечества" появилось его полудетское стихотворение "Мысль".
Этим стихотворением начался первый - семилетний - период литературной работы Некрасова, в течение которого он так трудно и медленно формировал свой писательский стиль. Каких только жанров не перепробовал он в то время! Обширный многотомный роман "Жизнь и похождения Тихона Тростникова", двенадцать повестей и рассказов, четырнадцать пьес для театра, две сказки, несметное множество стихов и статей - таков был итог его семилетней поденщины. История мировой литературы не много знала таких неутомимых и плодовитых работников, каким проявил себя юный Некрасов в это первое семилетие своей писательской деятельности. Вспоминая то время, он имел полное право сказать о себе:
Праздник жизни - молодости годы -
Я убил под тяжестью труда.
"Уму непостижимо, сколько я работал, - вспоминал он потом об этом семилетнем своем ученичестве. - Господи, сколько я работал!"
В шуточной пьеске "Утро в редакции" (1841), где он выводит самого себя под именем Пельского, он говорит о себе: "Повесть написал, другую начал, драму продолжаю, к чужому водевилю куплеты приделываю, литературные сцены пишу".
"Мне случалось писать без отдыха более суток, - вспоминал он на склоне лет. - Времени не замечаешь, никуда ни ногой, огни горят, не знаешь, день ли, ночь ли; приляжешь на час, другой и опять за то же".
Я уже указывал, что в этот первоначальный период он писал под десятью псевдонимами: Назар Вымочкин, Наум Перепельский, Пружинин, Бухалов, Иван Бородавкин, Ник-Нек и др. - то есть буквально писал за десятерых в десять рук. В его лице в русскую литературу вошел один из величайших героев труда.
И замечательно, что, когда кончился этот семилетний период, когда Некрасов, в результате своих неутомимых и многообразных трудов, выработал наконец свой собственный "некрасовский" стиль и сделался тем Некрасовым, каким мы знаем его сейчас - великим всенародным поэтом, - он как бы вычеркнул из своей биографии весь этот долгий период писательской деятельности.
Все стихи, которые были написаны им в те первоначальные годы, он счел недостойными воспроизведения в печати и не включил в свои стихотворные сборники (1856 и1861 гг.). Позднее, уже знаменитым поэтом, он скрепя сердце воспроизвел в приложении несколько более ранних вещей, но тут же обнародовал особое воззвание к "господам библиографам" с настоятельной просьбой не разыскивать и не перепечатывать его ранних стихов.
Очевидно, он и сам сознавал, что его подлинное литературное творчество началось лишь тогда, когда кончился этот семилетний период его ученичества.
Так что первыми его стихами - такими, в которых впервые послышался его подлинный голос, нужно, в полном согласии с самооценкой поэта, считать "Современную оду", напечатанную в "Отечественных записках" Белинского в 1845 году.
Недаром десятки лет во всех собраниях его стихотворений (начиная со второго издания) эта "Современная ода" всегда печаталась на первых страницах его первого тома.
И хотя она отнюдь не принадлежит к числу его лучших стихов, дата ее появления в печати - февраль 1845 года - есть одна самых знаменательных дат в творческой биографии поэта. Этой одой начался Некрасов.
Именно в 1845 году и читатели и критики впервые могли бы увидеть, что в его лице в русскую литературу вошел новый человек, ни на кого не похожий, со своим собственным голосом, со своей собственной темой. Именно с 1845 года понемногу стал выясняться для всех новаторский характер его творчества.
Попытаемся же всмотреться внимательно в это первое стихотворение молодого Некрасова. К сожалению, мы давно уже успели привыкнуть к нему, так как оно встречалось нам тысячу раз. Оно примелькалось. Мы знаем его наизусть. И потому мы уже не в силах понять, сколько нового, небывалого, свежего принесло оно с собой в литературу и какие широкие перспективы открыло оно перед зачахнувшей после Пушкина русской поэзией.
Вдумаемся в первые четыре строки этого первого стихотворения Некрасова:
С о в р е м е н н а я о д а
Украшают тебя добродетели,
До которых другим далеко,
И - беру небеса во свидетели -
Уважаю тебя глубоко.
Для того, чтобы ясно представить себе, как были непохожи эти строки на все другие стихи того времени, какую огромную силу литературной косности, литературной инерции преодолел этими строками Некрасов, нам раньше всего необходимо вчитаться в те стихи, что печатались в том же 1845 году другими поэтами, - большими и малыми, - и были типичны для тогдашней эпохи.
Возьмем главнейшие журналы 1845 года - "Библиотеку для чтения", "Современник" Плетнева, "Отечественные записки", "Москвитянин", "Маяк" - и прочитаем одно за другим все напечатанные в них стихотворения, ибо только на фоне этих хронологически близких литературных явлений нам удастся наиболее ясно понять все своеобразие и всю новизну боевой поэтики Некрасова.
В 1845 году в пяти перечисленных нами журналах участвовало 95 стихотворцев, и эти 95 стихотворцев напечатали в этих журналах 250 стихотворений.
Эти стихотворения по своей идеологии, по своему стилю и качеству сильно отличались одно от другого.
У каждого журнала была своя излюбленная плеяда поэтов.
Вокруг "Москвитянина" объединились ветераны двух предыдущих эпох: старик Жуковский, Языков, князь Вяземский и такие блюстители старозаветных традиций, как Михаил Дмитриев, Струйский, Степан Шевырев, Ознобишин.
В "Отечественных записках", напротив, печатала свои стихи молодежь: Майков, Полонский, Фет, Аполлон Григорьев и другие.
Захирелый "Современник" Плетнева ориентировался на эстетику придворных кругов и высшей бюрократической знати, то есть опять-таки на традиционный канон предыдущих эпох.
В "Маяке" преобладали стихи клерикального жанра - вплоть до псалмов и акафистов.
В "Библиотеке для чтения" Сенковского (барона Брамбеуса) выступали почти исключительно представители штампованной эпигонской романтики и все еще господствовал культ Бенедиктова, о чем свидетельствовали хотя бы такие стихи, посвященные Бенедиктову Константином Доводчиковым в июльско-августовской книге журнала:
Давно я понял, полюбил
Твои роскошные созданья
И, полон весь очарованья,
Тебя в душе благословил.
Твой дивный дар в твоих стихах
Горит, сверкает бриллиантом:
[Певец], перед твоим талантом
Склоняю голову во прах.
Но все же, как ни различны эти произведения поэзии, были в них общие качества, сближавшие их меж собой.
И первое их качество, бросающееся в глаза раньше всех, - их массовая тяга к старине, словно для их авторов нет настоящего, а существует одно лишь прошедшее.
В журнале "Библиотека для чтения" этот культ старины сказался особенно сильно. В 1845 году журнал демонстративно увлекся античностью.
Поэт С. Дуров поместил в нем свое славословие Гомеру. Поэт Яковлев воспел на его страницах Вергилия. Поэт Шершеневич напечатал в нем свой перевод "Энеиды". Поэты Крешев, Чистяков и Карнович перевели для него Анакреона, Горация и "Лизистрату" Аристофана. Словом, древняя Эллада и Рим главенствовали во всем стихотворном отделе журнала.
Когда же от античного мира поэты "Библиотеки для чтения" обратились к родной стране, они в России увидели все ту же "старину стародавнюю". Об Урале Дмитрий Минаев (отец) напечатал старинную легенду времен печенегов, а о Кавказе, о том самом Кавказе, который в ту пору был злобою дня (о чем свидетельствует хотя бы "Кавказ" Т. Шевченко, написанный в том же 1845 году), - поэт Н. Н. Фадеев с первых же строк заявил:
Здесь всюду древности глубокой,
Времен исчезнувших черты 1.
Не одну только "Библиотеку для чтения" влекла к себе "глубокая древность". В "Москвитянине", в первой же книжке, помещены две стихотворные повести маститого В. А. Жуковского - "о древнем Александре" (Македонском) и историческая быль Н. М. Языкова из времен Екатерины Второй. В следующей книжке - стихи о Христофоре Колумбе, в следующей - о древнем Геркулануме и древней Помпее, в следующей - перевод из Петрарки, в следующих - "Прощанье Данте с Флоренцией", идиллия Феокрита, эклога Вергилия, романсы о Сиде, легенда о деве Марии, стихи о картинах Мурильо, - в каждой книжке было такое засилие старинных и устарелых сюжетов 2.
И в "Маяке" то же самое: на первой же странице первой книжки - предание из эпохи Батыя, дальше стихи о древнем иудейском пророке, дальше - о князе Курбском и т. д. 3
И даже в "Отечественных записках" то и дело встречались в 1845 году средневековые рыцари, пажи и т. д. Переводы из древнеримских поэтов и античные стихотворения Гете занимали и здесь очень заметное место 4.
И язык в этих стихах о старине, естественно, тяготел к архаичности: "дщерь", "трапеза", "брег", "с небеси", "младая", "ланиты", "обитель", "объемлю", "приемлет", "нега", "златые власы", - только такой архаизованный, преимущественно старославянский язык приличествовал, по тогдашним понятиям, тем высокопарным сюжетам, которые разрабатывались в этих стихах. В "Москвитянине" словесная архаичность дошла до того, что колосья в одном стихотворении были названы "класы", а унавоженная почва - "тук истления" 5.
Словом, если бы нужно было нарочно создать такую словесность, которая бы поставила перед собою задачу скрывать от читателя современную ему русскую жизнь и служила бы, так сказать, ширмою, заслоняющею от него все явления тогдашней действительности, нельзя было бы придумать стихи, более приспособленные для такой противоестественной цели.
1 Д о в о д ч и к о в К. В. Г. Бенедиктову. - "Библиотека для чтения", 1845, т. 71; Д у р о в С. Гомер нищий. - Т. 72; Я к о в л е в В. Художник. - Т. 69; Ш е р ш е н е в и ч Г. Любовь Дидоны, Отправление на охоту, Смерть Дидоны, Бой. - Тт. 68, 69, 70; К р е ш е в И. Из Горация. - Т. 68; Ч и с т я к о в М. Девушка (из Анакреона). - Т. 71; К а р н о в и ч Е. "Лизистрата" Аристофана. - Т. 73; М и н а е в Д. Шлем-мечеть и копье-минарет. - Т. 70; [Ф а д е е в] Н. Н. Закавказье. - Т. 71.
2 Ж у к о в с к и й В. А. Две повести; Я з ы к о в Н. М. Сержант Сурмин. - "Москвитянин", 1845, кн. 1; И. А. Христофор Колумб с приятелями. - Кн. 2; М и л л е р Ф. Геркуланум и Помпея. - Кн. 3; Б е р г Н. Благословение. - Кн. 4; С т р у й с к и й Д. Прощание Данте с Флоренцией. - Кн. 5-6 и т. д.
3 С т а р о ж и л. Князь Федор Юрьевич Рязанский. - "Маяк", 1845, кн. 1; С о к о л о в с к и й В. Иудейский мудрец перед языческим царем.- Там же; М а з у р о в А. Воспоминания князя Курбского. - Кн. 2 и т. д.
4 См., напр., "Эльпенор и Антигона" (из Гете), перевод А. Н. Струговщикова. - "Отечественные записки", 1845, т. 39; К р е ш е в И. Из Проперция. Из Горация. - Т. 42 и т. д.
5 С у ш к о в Н. Жизнь и свет. - "Москвитянин", 1845, кн. 10.
[Первое стихотворение Некрасова, то что было напечатано в феврале 1845 года в "Отечественных записках", уже тем выделялось из всей этой массы стихов, уводивших читателя в далекую древность, что оно было озаглавлено "Современная ода", то есть ода новейшего времени, полемически противопоставленная всем этим старинным стихам.
Вообще заглавие "Современная ода" чрезвычайно характерно для поэзии Некрасова, ибо современность до конца его дней была, так сказать, его знаменем. "Опыт современной баллады", - такой подзаголовок дал он впоследствии своему более позднему стихотворению "Секрет". "Современная повесть" - таков подзаголовок его стихотворения "Суд". И последняя сатира, которую он написал перед смертью, озаглавлена им "Современники". И журнал "Современник", издававшийся им в 40-х, 50-х, 60-х годах, явился в самом деле "Современником": не было в ту эпоху другого журнала, в котором так полновластно царили бы насущные вопросы животрепещущей злободневной общественности.]
Некрасов был единственным из тогдашних поэтов, начисто отказавшихся от каких бы то ни было исторических тем. И в сороковых, и в пятидесятых, и в шестидесятых годах - в каждый период своей творческой жизни он был всецело захвачен кипучими злобами дня.
[Если бы на свете никогда не бывало ни Андрея Курбского, ни Карла XII, ни Ивана IV, ни царевны Софьи, ни Елизаветы, ни Павла, в стихах Некрасова не изменилось бы ни единой строки. Странно было бы увидеть в его книге какую-нибудь стилизованную быль о старинных боярах, стрельцах или витязях, в духе Майкова, Мея, Алексея Толстого. Для него, всегда, во все периоды его творческой жизни существовало лишь сегодня и завтра.]
Требование, предъявленное к поэзии Белинским и его продолжателями - чтобы поэзия отражала в себе современность, - всегда вызывало во вражеском стане единодушный отпор. Самое слово "современность" стало предметом насмешек, особенно позднее, в шестидесятых годах, когда реакционеры не без основания увидели в нем один из лозунгов ненавистного им "нигилизма".
"Нельзя же все время, как попугаю, твердить: "современность", "современность", "современность" и больше ничего не делать!" 1 - негодовал озлобленный литератор славянофильского толка Д. Аверкиев в рецензии на стихотворения Некрасова.
"Меня не могло не удивлять господство узкой теории, требовавшей служения современной минуте" 2, - писал обскурант Н. Н. Страхов.
[А. К. Толстой, воображая, что он пародирует жаргон передовой молодежи, заставил одну из "нигилисток" воскликнуть о герое его реакционной былины:
Ах, какой он пошляк! ах, как он неразвит!
Современности вовсе не видно!
И Яков Полонский (тоже в шестидесятых годах) заявил, что служение современности несовместимо с поэзией:
Певучий голос музы не пленит
Того, кто с колыбели был уверен,
Что любит современность...
И тут же не без гордости отметил, что, убегая от современности, он "скитался по всем векам" 3.
Скитаться по векам - это никогда не прельщало Некрасова.]
Он всегда до того был взволнован событиями, которые происходили сейчас, у него на глазах, его так поглощали насущные нужды сегодняшних реальных людей, что он счел бы себя дезертиром, если бы отрекся от них и нашел бы себе убежище в исторических темах.
Самоцельному культу истории он приписывал глубоко реакционную сущность и видел в этом культе мертвечину:
Я вперед... Из залы новой
Мертвечиной понесло... -
- говорил он о собрании литературоведов-историков, которые, по его выражению, служат обществу кладбищенской лопатой и работают для угождения мертвецам:
Это - пир гробовскрывателей!
Дальше, дальше поскорей!..
("С о в р е м е н н и к и")
Так же враждебно третировал он исторические этюды о старинной словесности своего бывшего приятеля М. Н. Лонгинова (в неоконченной пьесе "Как убить вечер?"), высмеивая его изыскания -
О том, в каком году императрице
Екатерине прочитал Фонвизин
Великую комедию свою, -
- ибо, по ощущению Некрасова, культ старины заслоняет от нас то живое "кипенье человеческой крови и слез", в котором воплощалась для него современность.
Правда, в пятидесятых годах появились в печати два его стихотворения, посвященные прошлому, но в ближайшее же время обнаружилось, что на самом-то деле они вполне злободневны и только притворяются отголосками старого быта.
Я говорю о его стихотворениях "Филантроп" и "Княгиня". Печатая "Княгиню" у себя в "Современнике", Некрасов приделал к этому стихотворению такое начало:
В век Екатерины - и никак не ближе -
Началась в России, кончилась в Париже
Вот какая притча: старое преданье
Мы теперь расскажем внукам в назиданье.
Но в вышедшей через два месяца книжке его стихов та же самая "Княгиня" появилась без этих вступительных строк, ибо они были приклеены к готовому тексту специально для обхода тогдашней цензуры. На самом же деле в этом якобы "старинном преданьи" Некрасов описывал свежий сегодняшний великосветский скандал 4.
Точно таким же манером, когда Некрасову понадобилось провести через цензуру злободневную сатиру "Филантроп", обличавшую современных ему карьеристов, он написал для журнального текста несколько вступительных стихов, чтобы и этот актуальный памфлет показался цензору старинною повестью:
А то в прежние года
Был со мною удивительный,
Странный случай, господа!
Само собою разумеется, что при первой же цензурной возможности поэт убрал эти строки, служившие ему защитной маскировкой 5.
Только однажды он прибег к стилизации древних исторических актов, да и то для того, чтобы высмеять современных ему именитых дворян, кичившихся своей родословной. Оболт-Оболдуев в главе "Помещик" у него говорит:
Прапрадед мой по матери
Был и того древней:
"Князь Щепин с Васькой Гусевым
(Гласит другая грамота)
Пытал поджечь Москву,
Казну пограбить думали,
Да их казнили смертию".
А было то, любезные,
Без мала триста лет.
Так вот оно откудова
То дерево дворянское
Идет, друзья мои!
Только ради насущных агитационных задач, - ради подрыва тех аристократических принципов, на которых современное поэту дворянство основывало свои привилегии, - он на мгновение оглянулся на прошлое и стал стилизовать документы XVI и XVII веков.
Единственное его произведение, посвященное прошлому, - знаменитая его поэма "Русские женщины". Но в ней такая же ориентация на нынешнее. Поэт сознательно придал аристократкам той далекой эпохи мысли и чувства революционно настроенных женщин, принадлежавших к демократическому поколению семидесятых годов, то есть опять-таки под видом прошедшего воспроизвел ту действительность, которая была для него современной. Княгине Трубецкой он даже приписал свои обычные некрасовские мысли:
Ей снятся стоны бурлаков
На волжских берегах...
Сын Марии Волконской даже протестовал против присвоения его матери чуждых ей психологических черт. Но Некрасов не внял его голосу, ибо видел свою основную задачу именно в таком отклонении от прошлого 6.
Отсюда вовсе не следует, что Некрасову было несвойственно чувство истории. В "Русских женщинах" (преимущественно в "Княгине Волконской") он пытался художественно воссоздать бытовую обстановку двадцатых годов, передать самую атмосферу эпохи: здесь и аристократический литературный салон, и Пушкин, Одоевский, и треуголки с плюмажами, и байронизм, и чуть-чуть стилизованная старинная речь. Можно не сомневаться, что, если бы Некрасов желал сделаться поэтом-историком, воссоздателем отжившей эпохи, он умел бы организовать исторический материал не хуже других мастеров этого ретроспективного жанра. Но такая работа ни разу не соблазнила его, и весь свой огромный поэтический дар он отдал повседневной современности. Только она волновала его, и только в ней он почерпал свои сюжеты. Он мог бы оказать о себе словами Салтыкова-Щедрина: "Мне нет никакого дела до истории, и я имею в виду лишь настоящее" 7.
Итак: отказ от исторических тем, злободневность, активное вмешательство в нынешнюю, современную жизнь - вот первая особенность поэзии Некрасова - особенность, которую он подчеркнул первым же словом своего первого заголовка - "Современная ода".
Можно представить себе, какую радость доставило это стихотворение Белинскому. В те годы Белинский настойчиво требовал, чтобы молодое поколение поэтов перестало наконец убегать от современности в прошлое. Из месяца в месяц твердил он чуть не в каждой своей статье, что поэт должен "и душою и телом отдаваться интересам настоящего времени", что "литература должна быть выражением действительности".
[Десятки раз повторял он в 1845 году, что "всякая поэзия, которой корни не в современной действительности, всякая поэзия, которая не бросает света на действительность, объясняя ее, - есть дело от безделья, невинное, но пустое препровождение времени, игра в куклы и бирюльки, занятие пустых людей..." 8
Но существовала ли в 1845 году такая поэзия, которой так настойчиво требовал критик? Этой поэзии не было. Белинский искал ее тщетно. Даже такие передовые поэты, как Дуров, Огарев и Плещеев, оставались вдали от современной тематики.]
Единственный, кто откликнулся на призывы Белинского, был Некрасов со своею "Современною одою", "Чиновником", "В дороге" и проч.
И чрезвычайно показательно для тогдашних редакторских вкусов, что "Современная ода" была напечатана издателем Андреем Краевским не на первых, так сказать, парадных страницах журнала, а на задворках, поближе к болтливой и легкомысленной "Смеси", причем рядом с нею, на оборотной странице, было напе-чатано фельетонное стихотворение "Хавронья" (Л. А. Вяземского), и тем самым читателю давали понять, что "Современная ода" Некрасова - произведение низшего жанра, и что ее никоим образом нельзя приравнять к тем полноценным стихам, которые печатаются на первых страницах.
Эта подробность характерна. Стихотворения, связанные с современной действительностью, считались тогда достоянием низовой, развлекательной, фельетонно-альманашной, водевильной поэзии. И в толстый журнал 1845 года они могли проникнуть лишь с заднего крыльца, контрабандой, вместе со смехотворной "Хавроньей".
1 "Русский инвалид", 1861, № 289.
2 С т р а х о в Н. Н. Воспоминания о Ф. М. Достоевском. - В кн.: Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского, СПб., 1883, стр. 174.
3 П о л о н с к и й Я. П. Стихотворения и поэмы. М. - Л., 1935, стр. 483 - 484.
4 Ср. "Современник", 1856, 1, стр. 237 и "Стихотворения Н. Некрасова", М., 1856, стр. 85.
5 Ср. "Современник", 1856, 4, стр. 259 и "Стихотворения Н. Некрасова", М., 1856, стр. 62.
6 См. мои комментарии к этой поэме в "Полном собрании сочинений и писем" Некрасова, т. III, М., 1949, стр. 590.
7 <С а л т ы к о в - Щ е д р и н М. Е. Собрание сочинений в двадцати томах; т. VIII, М., 1969, стр. 456.>
8 <Б е л и н с к и й В. Г. Полное собрание сочинений, т. IX, М., 1955, стр. 40.>
Итак, служение живой современности было первым параграфом литературной программы Некрасова. В его стихах полновластно господствовала категория настоящего времени.
Правда, раз навсегда отказавшись от какой бы то ни было оглядки на прошлое, он постоянно подчеркивал свои тревожные раздумья о будущем, но не трудно доказать, что это будущее всегда служило ему для характеристики современного ему положения вещей, так что и здесь, в этих заботах о будущем, он не только не изменил настоящему, но, напротив, обнаружил наибольшую верность ему.
Он и сам неоднократно указывал на свое пристрастие к размышлениям о будущем. "Я мыслью вперед улетаю", - говорил в предсмертных стихах.
Эта страстная заинтересованность Некрасова в будущей судьбе его героев сказалась в одной грамматической форме, часто встречающейся во многих его стихах, - в прорицательном выражении будешь, будет, будете и будут. Ни у какого другого из русских поэтов нет таких многократных пророчеств:
Будешь редкое явление,
Чудо родины своей...
("П е с н я Е р е м у ш к е")
Будешь ты чиновник с виду
И подлец душой...
("К о л ы б е л ь н а я п е с н я")
Будешь в университете -
Сон свершится наяву!
("Ш к о л ь н и к")
Били вас палками, розгами, кнутьями,
Будете биты железными прутьями!..
("К о м у н а Р у с и ж и т ь х о р о ш о")
И рядом с этим такое же множество всевозможных глаголов, поставленных в будущем времени:
За заставой, в харчевне убогой
Всё пропьют бедняки до рубля
И пойдут, побираясь дорогой,
И застонут...
("Р а з м ы ш л е н и я у п а р а д н о г о п о д ъ е з д а")
Не одно, целых три состоянья
На своем ты веку проживешь...
("Н е д а в н е е в р е м я")
И все это не случайные упоминания о случайном будущем, которое ожидает тех или иных персонажей, это - самое главное, самое существенное в их биографии. Когда Некрасов говорит про свою героиню:
Кто ж защитит тебя? Все без изъятья
Именем страшным тебя назовут.
("Е д у л и н о ч ь ю п о у л и ц е т е м н о й...")
здесь указан весь ее будущий жизненный путь в тогдашнем зверином быту. Здесь дана, так сказать, квинтэссенция всей ее дальнейшей судьбы. Оттого-то все эти "будешь" и "будете" звучат у Некрасова так многозначительно и веско: в каждом этом слове пророчество о всей будущей судьбе человека:
Будет бить тебя муж-привередник
И свекровь в три погибели гнуть...
("Т р о й к а")
Таково было органическое свойство поэзии Некрасова: изображая, как живет в настоящее время тот или иной человек, Некрасов на основе его настоящего конструировал самую суть его неизбежного будущего:
Скоро в гроб его Маша уложит,
Проклянет свой сиротский удел
И, бедняжка, ума не приложит:
Отчего он так скоро сгорел?
("М а ш а")
Эти пророчества, в большинстве случаев чрезвычайно безрадостные, чаще всего появлялись в конце его стихотворных новелл в качестве неизбежного вывода из того, что было рассказано выше.
Описав, например, убогую свадьбу беременной девушки с соблазнившим ее парнем-ремесленником, Некрасов в последних строках предрекает, к чему приведет эта свадьба:
Будешь ребенка больного качать,
Буйного мужа домой поджидать,
Плакать, работать - да думать уныло,
Что тебе жизнь молодая сулила,
Чем подарила, что даст впереди...
Бедная! лучше вперед не гляди!
("С в а д ь б а")
Но сам он, именно из глубокого сочувствия к людям, постоянно глядел вперед, в это "темное море", как назвал он будущее в своих более поздних стихах:
И вперед - в это темное море -
Без обычного страха гляжу...
("Т ы в с е г д а х о р о ш а н е с р а в н е н н о...")
Здесь сказалась его вечная тревога о людях, его страх за чужую судьбу в гибельных условиях тогдашней действительности. Рельефно выразилась эта тревога в одной из его ранних повестей, где воспроизводятся такие раздумья об [участи] дочери какого-то дворника:
"Но что будет с ней через три, через пять лет, если она останется окруженная той же страшной и мрачной действительностью, в сферу которой бросил ее неумолимый жребий?
Она погибнет.
Эта мысль привела меня в ужас..."
("Жизнь и похождения Т и х о н а Т р о с т н и к о в а".
Некрасову было в высшей степени свойственно приходить в ужас при мысли о неизбежной погибели беззащитных и слабых, окруженных страшной и мрачной действительностью современной ему эпохи.
Именно на таком глядении вперед, на таком предвидении будущего основано его знаменитое стихотворение "Тройка", где будущее дано одновременно в двух вариантах, причем первый из них, - наиболее благополучный, - зачеркивается, а утверждается второй, наиболее трагический:
Поживешь и попразднуешь вволю,
Будет жизнь и полна, и легка...
Да не то тебе пало на долю:
За неряху пойдешь мужика.
………………………………..
От работы и черной и трудной
Отцветешь, не успевши расцвесть,
Погрузишься ты в сон непробудный,
Будешь нянчить, работать и есть.
Перед этой девушкой развернуты Некрасовым одновременно две перспективы, причем первая, благополучная, радостная ("поживешь и попразднуешь вволю") относится к области желанного, идеального, должного, а вторая перспектива - трагическая - является подлинной житейской реальностью.
Такие же две перспективы намечены в его "Гадающей невесте".
Такая же двойная проекция настоящего в будущее составляет основное содержание некрасовской "Песни Еремушке", где одному и тому же ребенку предлагаются на выбор две судьбы.
В этих думах о будущем сказалась и страстная заинтересованность поэта-гуманиста в благополучии эксплуатируемых и угнетенных людей, и осуждение жестокому строю, при котором "все живое, все доброе косится", а "ликующим, праздно болтающим, обагряющим руки в крови" обеспечена счастливая и почетная будущность:
...Проживешь ты со славою
И со славой умрешь! -
предсказал он одному из "тупых и холодных", -
И сойдешь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..
("Р а з м ы ш л е н и я у п а р а д н о г о п о д ъ е з д а")
Как уже было сказано выше, все эти предсказания о будущих судьбах различных людей Некрасов строит на фактах их нынешней жизни. Для него их завтра целиком обусловлено их сегодняшним днем. Так что, в сущности, в этой характеристике будущего заключена оценка настоящего.
И когда он пишет о борце за народное счастье:
Ему судьба готовила
Путь славный, имя громкое
Народного заступника,
Чахотку и Сибирь, -
он тем самым характеризует эпоху, которая была для него настоящей.
Но эти горькие пророчества не мешали ему становиться пророком безбрежного счастья - всякий раз, когда от персональных судеб того или иного человека он мысленно обращался к судьбе, которая ожидает Россию:
Лишь бог помог бы русской груди
Вздохнуть пошире, повольней -
Покажет Русь, что есть в ней люди,
Что есть грядущее у ней.
Он не был бы великим народным поэтом, если бы даже в самые мрачные периоды общественной жизни отрекся от оптимистической веры в будущее русского народа, который, по его убеждению, -
Вынесет все - и широкую, ясную
Грудью дорогу проложит себе.
В основу своих предсказаний о будущем Родины Некрасов и здесь, как везде и всегда, полагал современные ему факты реальной действительности.
Итак, не случайно Некрасов озаглавил свое первое стихотворение - "Современная ода". Это слово "современная" было прочной основой всей его дальнейшей литературной работы.
Однако современность бывает различная, и различно бывает наше отношение к ней. Не следует думать, будто Некрасов до 1845 года не изображал никакой современности. Напротив. И как водевилист, и как "поставщик фельетонов", он только и делал в течение это семилетнего периода своей журнально-водевильной поденщины, что откликался на всевозможные современные темы. Но то была другая современность, и третировал он ее по-другому. Иначе, конечно, и быть не могло, ибо, хотя в тогдашней "высокой" поэзии современность, как мы видели, почти не отражалась никак, литература низовая, развлекательная отражала ее изо дня в день, - не ту современность, воспроизведения которой требовал от тогдашних поэтов Белинский, а микроскопически мелкую, пеструю, внешнюю, уводившую читателя прочь от каких бы то ни было общих идей и вопросов.
Если бы нам захотелось узнать жизнь той тяжелой эпохи по стихам молодого Некрасова, напечатанным до 1845 года, до его сближения с Белинским, когда поэт был еще Перепельским, - вот те сведения, которые мы могли бы из них почерпнуть. Мы узнали бы:
1. Что в самом начале 40-х годов в Петербурге впервые появились в продаже французско-американские плащи из резины, которые сразу же сделались модной новинкой. Герой тогдашней некрасовской пьесы Феоклист Онуфрич Боб приезжает в этом плаще из Петербурга в провинцию:
- Что это за история?
Во что ты наряжен?..
- Купил в столице с горя я
Французский балахон....
Диалог сопровождается ворохом водевильных острот по поводу резиновых плащей.
2. Что в Петербурге было выставлено для обозрения публики чучело огромного кита:
Такой зверок - сокровище!
Аршинов сто длина,
Усищи у чудовища
Как будто два бревна...
3. Что в Петербурге и в Москве и в прочих больших городах вошел в моду новый танец под названием полька:
Она в одной сорочке гонит с ложа
Во тьме точной прелестных наших дев,
И дева пляшет, общий сон тревожа,
А горничная, барышню раздев,
В своей каморке производит то же.
4. Что всюду вошла в обиход новая карточная игра - преферанс:
Почтеннейшая публика! на днях
Случилося в столице нашей чудо:
Остался некто без пяти в червях,
Хоть - знают все - играет он не худо...
и т. д.
5. Что лавки в Гостином дворе стали освещаться не сальными свечами, а газом:
Теперь - о восхищение
Для сердца и для глаз! -
В Гостином освещение:
Проводят в лавки газ!
………………………………
Накрыт стеклянной шапкою,
Огонь большой такой
Горит гусиной лапкою!
Ну так... что день-деньской!
Что в петербургских театрах в ту пору шли пьесы "Деловой человек", "Титулярные советники", "Фебус, публичный писец", "Параша-Сибирячка" и "Хочу быть актрисой".
7. Что в те же годы в Петербурге танцевала Тальони, показывал фокусы Боско, пел "король теноров" - Рубини, давал концерт Франц Лист, и состоялось конское ристалище, устроенное турецким шталмейстером французом Луи Сулье, - причем о концертах Листа сказано в тех же стихах, где говорится о фокусах Боско, а сведения о танцах Тальони даны вперемежку с рассказом об ученых обезьянках шарманщика и о чучеле заморского кита.
Обо всем этом повествовалось тем бравурным, игривым, кокетливым, чуть-чуть ироническим голосом, которым, с легкой руки Жюль Жанена и отчасти барона Брамбеуса, стали говорить в петербургских журналах обо всех модных и злободневных событиях.
Отметим кстати, что в тогдашних писаниях молодого Некрасова есть несколько откликов на одну из наиболее заметных новостей того времени - железную дорогу между Петербургом и Павловском. И если бы нужен был наглядный показатель того, какая бездна легла между творчеством Некрасова до и после 1845 года, стоит только сравнить его гениальную поэму "Железная дорога", написанную им два десятилетия спустя, с теми строками о железной дороге, которые встречаются в этих его ранних писаниях:
До Павловска катался я
Железной мостовой,
Парами восхищался я -
Не столько быстротой! -
говорил он о железной дороге в своем "Провинциальном подьячем" (1840) и через год в водевиле "Феоклист Онуфрич Боб" изобразил эту новинку такими словами:
"Как же! Чудовая штука... Большой очаг... внутри пусто... люди сидят... а впереди ушатов в пять самовар кипит... то и знай уголья подкладывают... говорят, не то еще будет... сделают так, что в Петербурге можно будет чай пить... в Москве обедать... а к вечеру милости просим опять в Петербург ужинать..."
Разница между этим балагурным высказыванием о железной дороге и бессмертной поэмой Некрасова, обнаружившей такое глубокое проникновение в первоосновы современного строя, и есть разница между подготовительным, ученическим периодом его биографии и тем, который, начиная с 1845 года, вошел в историю русской поэзии, как ее великая слава.
И в первом, и во втором случае дано отражение одной и той же действительности, но в первом - действительность отражена без малейшей попытки осмыслить ее, установить взаимную зависимость изображаемых фактов, а во втором представлен пытливый анализ всего эксплуататорского строя, начиная от его основы - бесправных безземельных крестьян, - и кончая казнокрадом Клейнмихелем, который обрек их на каторжный труд.
Словом, и до 1845 года Некрасов был поэтом современности. Но в ту далекую пору современность вставала перед ним, как репортерская хроника о ряде мелких и бессвязных эпизодов, о которых надлежит говорить бойким голосом развлекателя публики - водевилиста, фельетонщика, сочинителя юмористических виршей. Он регистрировал злободневные факты, даже не пытаясь найти в них какой-нибудь внутренний смысл. Характерно, что под иными своими статейками он так и подписывался "Дагерротип". Дагерротипом называлось тогдашнее фото, и, конечно, никакого обобщения фактов, никакого понимания их социального смысла нельзя было требовать от дагерротипного снимка.
Итак, дело было вовсе не в том, что Некрасов, начиная с 1845 года, принялся изображать в своих стихах современность, а в том, что он стал изображать ее совершенно иначе, чем прежде, - как не изображал ее ни один из тогдашних поэтов.
"Не только наблюдать, но и судить".
(Б е л и н с к и й)
Для того чтобы определить, в чем же заключалось то новое отношение Некрасова к современной ему действительности, которое намечено в "Современной оде" 1845 года, укажем раньше всего на одну мелкую особенность словаря, сказавшуюся именно около этого времени.
Я имею в виду запальчивое слово подлец, к которому в то время пристрастился Некрасов.
В его тогдашних стихах мы то и дело читаем:
И слыл в народе подлецом...
……………………………….
И семи лет от рожденья
Был уж я подлец!
…………………………….....
А мелкие подьячие -
Глупцы и подлецы.
……………………………….
Его соратники смирялись
И в подлецов преображались.
Впоследствии это хлесткое слово почти уходит из его словаря, но в 1845 году он прибегает к нему особенно часто:
Будешь ты чиновник с виду
И подлец душой -
предсказывает он одному из своих современников и другому напоминает о третьем:
Что ты, подлец, меня гнетущий,
Сам лижешь руки подлецу.
Именно в эту эпоху полюбил он изображать подлецов, рассказывать в стихах их биографии. И первый в этой портретной галерее Некрасова - именно тот, кому он посвятил свою "Современную оду". Это типичный для того времени карьерист и пройдоха, открыто грабящий беззащитных людей и не гнушающийся, ради карьеры, продавать свою красавицу-дочь.
Не обидишь ты даром и гадины, -
иронически пишет Некрасов, -
Ты помочь и злодею готов,
И червонцы твои не украдены
У сирот беззащитных и вдов.
В дружбу к сильному влезть не желаешь ты,
Чтоб успеху делишек помочь.
И без умыслу с ним оставляешь ты
С глазу на глаз красавицу-дочь.
Второго негодяя, идиллически-достопочтенного взяточника, Некрасов изобразил в том же 1845 году в стихотворении "Чиновник".
К ним примыкает третий - герой "Колыбельной песни", сын уличенного вора и сам такой же отъявленный вор.
И четвертый: герой "современной баллады" "Секрет", который говорит о себе:
Квартиру я нанял у дворника,
Дрова к постояльцам таскал;
Подбился я к дочери шорника
И с нею отца обокрал;
Потом и ее, бестолковую,
За нужное счел обокрасть
И в практику бросился новую -
Запрегся в питейную часть.
Это было только началом его уголовной карьеры. В дальнейшем такая же цепь преступлений, за которые ему, казалось бы, полагается каторга.
Вскоре к этим четырем негодяям Некрасов счел нужным прибавить еще одного, загнавшего в гроб четырех человек, причем эта пятая новелла о пятом злодее озаглавлена Некрасовым с демонстративной иронией "Нравственный человек". Он мог бы дать такое же название каждому из этих пятерых негодяев, потому что главная его задача заключалась отнюдь не в том, чтобы обличить их злодейства, а в том, чтобы обличить социальный уклад, при котором все эти пять негодяев окружены всеобщим уважением.
Тогда в бюрократических, помещичьих и придворных кругах было в большом ходу святошеское слово "добродетель", чрезвычайно типичное для той лицемерной эпохи. Это слово было удобнейшей ширмой, за которой скрывалось все зло крепостничества.
"Носи добродетель в сердце!" - предписывали школьные прописи будущему проходимцу и вору.
Не было такого генерала, откупщика, городничего, добродетель которого не восхвалялась бы на церковных амвонах.
"Граф был образцом добродетели", - восклицал продажный писака Булгарин о палаче Аракчееве.
Слово это тесно примыкало к казенной триаде: "православие, самодержавие, народность" и носило на себе отпечаток николаевской кнутобойной монархии.
Нужно было разоблачить и унизить это взлелеянное крепостничеством слово. Поэтому, изображая своих пятерых подлецов, Некрасов неуклонно указывал, что, согласно этическим нормам тогдашнего "общества", все пятеро вполне добродетельны, что они, при полном сочувствии своей растленной среды, в один голос объявляют себя ревнителями высокой морали.
Оттого-то в стихотворении, о котором мы сейчас говорим, жизнеописание мошенника начинается так:
Украшают тебя добродетели,
До которых другим далеко.
("С о в р е м е н н а я о д а")
В другом стихотворении этого цикла Некрасов говорит про такого же плута:
И называл святую добродетель
Первейшим украшением души.
("Ч и н о в н и к")
Третий опять-таки твердит о себе:
...Я благонамерен,
За добро стою!
("К о л ы б е л ь н а я п е с н я")
Четвертый тоже чувствует себя столпом добродетели:
И сам я теперь благоденствую,
И счастье вокруг себя лью:
Я нравы людей совершенствую,
Полезный пример подаю.
("С е к р е т")
Пятый точно так же похваляется праведностью:
Живя согласно с строгою моралью,
Я никому не сделал в жизни зла.
("Н р а в с т в е н н ы й ч е л о в е к")
Повторяю, все эти пять стихотворений Некрасова - "Современная ода", "Колыбельная песня", "Чиновник", "Секрет", "Нравственный человек" - объединены в один цикл. В них в сущности одна и та же тема: фарисейство современного Некрасову строя, при котором насильники и воры всех рангов совершают свои преступления под маской добродетели и христианской любви.
Это первое, что сказал Некрасов об окружающей его современности, едва она стала рисоваться ему не как хаос случайных, разрозненных, мелькающих фактов, а как некая закономерная система внутренне объединенных явлений.
Из этих первых сатир молодого Некрасова явствовало, что преступная деятельность его современников была, так сказать, узаконена всем государственным строем:
Имею и Анну с короною,
И звание "друга сирот"
("С е к р е т), -
заявляет в его стихах один из самых отъявленных плутов, свидетельствуя тем самым, что развращенная рабством среда поощряет своими наградами ханжескую добродетель "подлецов".
Нетрудно доказать, что, обличая с таким упорством в этом цикле стихотворных новелл фарисейство своей эпохи, Некрасов выполнял боевую задачу большой политической важности. То была чрезвычайно актуальная тема, и, разрабатывая ее в своих первых сатирах, молодой стихотворец обнаружил глубокое понимание первооснов современности, которое именно с этого времени выделило его раз навсегда из толпы злободневных писателей, изображавших временную действительность в виде случайных, распыленных, разрозненных фактов.
Нужно только ясно представить себе, какая жестокая кривда скрывалась во всех тогдашних судах, департаментах, казармах, дворянских усадьбах под елейными словами о "святой добродетели", чтобы понять, почему Некрасов так упорно разоблачал "добродетель" в этих первых своих сатирических опытах.
Здесь, как и во многом другом, он явился продолжателем Гоголя, который за несколько лет до того представил в лице Чичикова эту характерную для тогдашней эпохи смесь плутовства с добродетелью.
"Теперь, - писал Гоголь, - у нас подлецов не бывает, есть люди благонамеренные, приятные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставляли свою физиономию под публичную оплеуху, отыщется разве каких-нибудь два, три человека, да и те уже говорят теперь о добродетели".
Именно потому, что это слово стало официозным прикрытием розог, зуботычин, шпицрутенов, каторжных тюрем, поголовного рабства, Некрасов и обрушился на него в своих первых сатирах, считая своим писательским долгом срывать добродетельные маски с кровопийц и грабителей.
Впоследствии такое срывание масок он вменил в особую заслугу одному из своих ранних соратников:
Во лжи дремать ты не давал,
Клеймя и проклиная,
И маску дерзостно срывал
С глупца и негодяя.
И то же самое срывание масок представил он заслугой Белинского:
Не пощадил он ни льстецов,
Ни подлецов, ни идиотов,
Ни в маске жарких патриотов
Благонамеренных воров!
Так что, когда в первых строках своего первого стихотворения он сказал, обращаясь к мошеннику:
Украшают тебя добродетели,
До которых другим далеко, -
он ударил, так сказать, в самый нерв тогдашней эпохи. Вообще слово "добродетель" (как и "благонамеренность") было так скомпрометировано этими столпами тогдашнего общества, что Некрасов и в своих дальнейших стихах произносил его только с иронией:
Муза, воспой же его добродетели, -
сказал он о явном мерзавце и заставил другого с умилением воскликнуть:
Здесь нужна лишь добродетель! 1
1 См. стихотворения "Папаша" и "Современники".
Итак, когда мы говорим, что с 1845 года Некрасов под влиянием Белинского сделался певцом современности, мы хотим этим сказать, что с той поры он стал воспринимать окружавшую его современность как некую враждебную систему, с которой необходимо бороться и которую необходимо разрушить.
Так начался Некрасов, как один из величайших представителей революционно-демократической поэзии в России.
Замечательно, что уже в этом раннем его стихотворении - в "Современной оде" намечается им - правда, в самом зачаточном виде - крестьянская тема, которая стала впоследствии одной из его наиболее излюбленных тем.
Отъявленный плут и насильник, строящий все свое благополучие на крепостническом угнетении крестьян, умильно отзывается о них в "Современной оде":
Братья нам по Христу мужички! -
и так как в этом ханжестве была точная формула всего политического стиля эпохи, Некрасов, направляя свои обличения против подобного ханжества, тем самым впервые выступил в этой сатире, как протестующий представитель угнетенной деревни.
"Крепостническая эксплуатация миллионов крестьян может осуществляться только с помощью узаконенной и государственно-поощряемой лжи", - таково было первое слово, сказанное Некрасовым о том тяжелом безвремении, которое было для него современностью.
Но, конечно, не следует думать, будто до февраля 1845 года Некрасов исповедовал сплошное приятие современной ему действительности, и лишь в "Современной оде" впервые стал ненавидеть ее. Таких внезапных перерождений не бывает ни с кем. Если мы пристально вглядимся в фельетонно-водевильное наследие Некрасова, мы отыщем и в нем - там и здесь - проблески негодования и протеста. Но то были именно проблески и, кроме того, все они относятся к 1843 и 1844 гг., то есть к тому времени, когда Некрасов познакомился с Белинским и подпадал под его влияние все больше и больше. Вдруг в фельетоне "Новости", который весь построен как бойкая газетная хроника о модах, свадьбах, маскарадах, балах, - нам слышится такая, совсем не фельетонная жалоба, похожая на мучительный стон:
Уныло мы проходим жизни путь...
...О, скучен день и долог вечер наш!
Однообразны месяцы и годы,
Обеды, карты, дребезжанье чаш,
Визиты, поздравленья и разводы -
Вот наша жизнь. Ее постылый шум
С привычным равнодушьем ухо внемлет,
И в действии пустом кипящий ум
Суров и сух, а сердце глухо дремлет;
И свыкшись с положением таким,
Другого мы как будто не хотим...
Или в игривом фельетоне "Говорун", сплошь состоящем из обычных насмешек над мелким чиновничьим людом и беззаботных острот по поводу мельчайших злободневных событий, появляется такое обобщение:
Столица наша чудная
Богата через край,
Житье в ней нищим трудное,
Миллионерам - рай.
Здесь всюду наслаждения
Для сердца и очей,
Здесь все без исключения
Возможно для людей:
При деньгах - вдвое вырасти,
Чертовски разжиреть,
От голода и сырости
Без денег умереть...
Но основное в водевильно-фельетонных писаниях до 1845 года было, конечно, не в этом, - тем более что далеко не все из подобных отрывков своевременно дошли до читателя 1. Для читательской массы Наум Перепельский (а также Боб, Дагерротип, Пружинин, Ник-Нек и др.) по-прежнему оставался в безличной толпе других развлекателей публики, таких, как Николай Куликов, Владимир Зотов, Петр Каратыгин, Ленский, Коровкин, Федоров, которых характеризовало полное приятие тогдашней действительности, - и лишь "Современная ода" положила конец его пребыванию в этой толпе и окончательно приобщила его к таким непримиримым врагам современного ему порядка вещей, как Герцен, Бакунин, Белинский, Огарев, Петрашевский и др.
Дело шло именно о том, чтобы возненавидеть современный порядок вещей, скомпрометировать, заклеймить его весь сверху донизу в каждом его проявлении. Этой-то задаче и служит "Современная ода": в ней обличается не тот или иной "отрицательный тип", а вся культивируемая тогдашним государством система уза-коненного грабежа и обмана.
1 Например, первая из этих цитат не была допущена цензурой, равно как и такие, например, едкие строки <из стихотворения "Отрадно видеть, что находит…">:
Что ты, подлец, меня гнетущий,
Сам лижешь руки подлецу.
Но вернемся опять к тем журнальным стихам 1845 года, среди которых появилась "Современная ода" Некрасова.
Эти стихи были примечательны тем, что в огромном своем большинстве они уводили русского читателя прочь не только от той эпохи, которая была для него современностью, но и от того места, где он родился и жил.
"Библиотека для чтения", как мы только что видели, воспевала преимущественно Элладу и Рим. В "Современнике" - на первой же странице выступили альгвазилы, маркизы, испанцы, а на дальнейших - появилась Италия и зазвучали итальянские слова: Пьетропана, Таберник, Фокаччья, Маскерони и проч.
В "Отечественных записках" 1845 года печатались стихи о браминах, индусах, жрецах, Гангесе, обезьянах, тигрицах.
В "Москвитянине" - о финиках, бедуинах, Мекке, Бабэльмандебе, Тибурских долинах, Мавритании, Флоренции, Зюлейке, Чуфут Кале, Бермудесе, дон Педро, дон Геронимо, Аполлоне, Гермесе и т. д.
Казалось бы, журнал, называющий себя "Москвитянином", должен был бы помещать в своем стихотворном отделе возможно больше стихов о Москве, между тем за весь 1845 год там нет ни одного стихотворения, написанного на московскую тему.
В одном только "Маяке" есть стихотворение "Москва" - да и то посвящено стародавней эпохе:
В то время жертвой искупленья
Она Европе всей была.
Ее как агнца на мученья
Десница божья отдала 1.
А реальные Москва и Петербург того времени были для тогдашних поэтов какими-то запретными зонами.
Московские и петербургские темы разрабатывались исключительно на литературных задворках - в юмористических листках и альманахах, - а поэты, выступающие в толстых журналах, представители высокого литературного стиля, предпочитали уноситься мечтой в Бабэльмандеб и Фивы - только бы подальше от своего "здесь" и "теперь".
Некрасов и в этом отношении - их антипод, идущий наперекор установленным вкусам эпохи.
Правда, в "Мечтах и звуках", в этой первой полудетской своей книжке, он тоже отдал обильную дань общепринятой в ту пору экзотике, но тем сильнее он возненавидел ее, едва только столкнулся с реальною жизнью. Там, в той романтической книжке, у него так и мелькали на страницах средневековые рыцари, отшельники, гурии, и Вакх, и Магомет, и Диана, и Прометей, и Амарилла, и Зевс, и древний Рим, и далекая "бурная Этна", - и саркофаг, и фимиам, и эфир, и фиал, и Заира, и Ленора, и Роланд - вся эта измызганная рухлядь зарубежной экзотики, призванная скрывать от читателей ту мрачную и злую действительность, которая их тогда окружала.
К счастью для русской поэзии, Некрасову не исполнилось и девятнадцати лет, когда он оттолкнул от себя раз навсегда всех этих иностранных Ленор и Роландов и тотчас же заменил их Федотычем, Иваном Грибовниковым, Карпом Пантелеичем и Степанидой Кондратьевной <(см. I, 292, 379; V, 56 - 61 и др.)>.
Ибо второе требование, которое он поставил себе после того, как появилась в печати его первая ученическая, незрелая книга, написанная еще в тридцатых годах: не писать ни о чем, кроме Родины. Этой заповеди он не нарушал никогда.
Теперь нам даже трудно представить себе, как дружно и настойчиво почти вся журналистика отвлекала тогдашних читателей от близких им отечественных тем. Пресловутая "Северная пчела" Булгарина, единственная во всей России газета, пользовавшаяся тогда популярностью, питалась почти вся иностранщиной, - и вот, например, содержание ее типичного номера:
"Китайцы в Америке". - "Новости заграничные". - "Парижские письма". - "Итальянская опера". - "Месмеризм в Германии".
"Смесь" - центральный отдел газеты - был весь посвящен известиям о заграничных курьезах, пустяках и диковинах.
Только и было в ней русского, что царские рескрипты, да списки сановников, прибывших на днях в столицу.
Журналы же так густо заполнялись переводной беллетристикой, что Некрасову приходилось бороться за русские романы и повести, как за какое-то необычное новшество.
В одной из его ранних сатир русский провинциальный читатель, беседуя с редактором большого журнала, горячо протестует против засилия иностранных повестей и романов, которые в таком чрезмерном количестве печатались, например, в журнале Краевского:
То ль дело русский быт и русское житье?
Природа русская?.. Жизнь русская знакома
Так каждому из нас, так любим мы ее,
Что как ни даровит роман ваш переводный,
Мы слабую ему статейку 2 предпочтем,
В которой нам дохнет картиною народной.
И русcкой грустию, и русским удальством,
Где развернется нам знакомая природа,
Знакомые черты знакомого народа...
< (I, 214-215) >
Нужно ли говорить, что здесь выражены собственные мысли Некрасова.
Впоследствии, вспоминая то время, он рассказывал одному журналисту, как были чужды ему тогдашние студенческие и литературные кружки своим отрывом от русской действительности: "Тяжелое, - говорил он, - производили они на меня впечатление: <...> говорили больше о Западной Европе, видно было незнание русской жизни и русского народа" 3.
Это возвеличение русской тематики было опять-таки в полной гармонии с тогдашними идеями Белинского, который в программной статье, написанной в 1844 году специально для одного из некрасовских сборников, требовал от русских литераторов, чтобы они пристальнее изучали Россию, "русский быт и русское житье".
"...Много ли у нас книг, - писал Белинский, - из которых можно было бы не только изучать, но и просто знакомиться с многочисленными сторонами русского быта, русского общества? Скажем более: где у нас эти книги? Их нет <...> у нас совсем нет беллетристических произведений, которые бы <...> знакомили с различными частями беспредельной и разнообразной России, которая заключает в себе столько климатов, столько народов и племен, столько вер и обычаев, и которой коренное русское население представляется такою огромною массою, с таким множеством самых противоположных и разнообразных пластов и слоев, пестреющих бесчисленными оттенками <...> Сколько материалов представляет собою для сочинений такого рода огромная Россия!" ("Вступление" в "Физиологию Петербурга"). 4
Творческим подвигом всей своей жизни Некрасов выполнил эти заветы Белинского. "Огромная Россия" была изучена им во всех ее пластах и слоях.
И первым этапом ее изучения был для него Петербург. Лишь недавно, когда мы познакомились с его новонайденною повестью "Жизнь и похождения Тихона Тростникова", мы могли вполне уразуметь, как страстно, пытливо, упорно и тщательно Некрасов изучил Петербург.
Эта юношеская повесть до настоящего времени еще не оценена по достоинству. Когда в 1931 году она впервые появилась в печати, критика встретила ее глубочайшим молчанием. Между тем она выше всего, что написано Некрасовым в прозе: в ней буквально на каждом шагу проблески его гениальности. Воистину, "натуральная школа" могла бы гордиться "Тростниковым", как одним из своих первоклассных шедевров, несмотря на все его провалы и срывы, столь естественные в произведении юноши.
Читаешь эту книгу, и кажется чудом, что 25-летний писатель за такое малое время успел накопить и обдумать такое множество сведений о своем "здесь" и "теперь".
Только страстное, ненасытное его любопытство ко всему, что тогда окружало его, могло породить эту книгу. Все представители пестрого народонаселения столицы здесь изучены им до подробностей: и актерская богема, и жильцы "петербургских углов", и возчики, и журналисты, и лавочники, и "убогие и нарядные" женщины, и студенты, и книгопродавцы, и оброчные крестьяне, и чиновники разных рангов, и землемеры, и учителя, и кухарки зарисованы здесь прямо с натуры, каждый и каждая со своей собственной жанровой речью, во всей своей бытовой обстановке. Правда, к этим реалистическим очеркам примешивается иногда мелодрама во вкусе тогдашних "низовых" повестей и рассказов, неправдоподобно-слащавая, но она только сильнее подчеркивает подлинность и строгую реалистичность всего остального.
Конечно, и раньше, еще в водевильно-фельетонный период литературной работы Некрасова, его привлекали к себе главным образом петербургские темы. Самое слово Петербург было для него с первых же лет его деятельности одним из любимейших слов. Вспомним хотя бы такие его фельетоны, как "Петербург и петербургские дачи", "Из хроники петербургского жителя", "Провинциальный подьячий в Петербурге". И даже в заглавия своих водевилей он настойчиво вводил Петербург: "Петербургский ростовщик", "Петербургский актер" 5. Здесь не было ничего необычного: в "низовой" литературе того времени петербургская тематика была общепринятой. Федор Кони написал в это самое время свои прославленные "Петербургские квартиры", Григорьев 1-й - "Польку в Петербурге", В. А. Соллогуб - "Петербургское цветобесие" и т. д., и т. д., и т. д. Тема Петербурга считалась тогда достоянием легкого жанра и была в полном распоряжении мелкотравчатых развлекателей публики.
Но в том и заключалось новаторство молодого Некрасова, что, начиная с того же 1845 года, он стал поднимать эту тему все выше и выше, - сперва в "Физиологии Петербурга", потом в "Петербургском сборнике" и в конце концов сделал ее одной из центральных тем высокой патетической лирики, окрыленной революционным протестом, доведя ее до таких литературных вершин, как поэма "Несчастные" и цикл сатир "О погоде".
Двухтомный альманах "Физиология Петербурга", задуманный как энциклопедия тогдашнего петербургского быта, - составлен из одиннадцати нравоописательных статей и набросков, которые принято было тогда называть "физиологическими очерками". Сборник посвящен преимущественно низшим слоям населения. Здесь и "Петербургский дворник" Даля, и "Петербургские шарманщики" Григоровича, и "Петербургские углы" самого Некрасова - и все это под широко развернутым знаменем Гоголя, имя которого, как имя учителя, произносится с восторженной почтительностью во многих местах этой книги 6.
Уже то, что в ней принял такое деятельное участие Белинский, сильно возвышало ее над уровнем обычной альманашной продукции. Белинский написал для нее целых четыре статьи, и таким образом здесь, в этой демократической книге, где пышная столица, прославленная царственной роскошью, показана во всей неприглядности нищенских чердаков и подвалов, Некрасов впервые связал свое имя с двумя священными для него именами:
То имена великие,
Носили их, прославили
Заступники народные!
Белинский и Гоголь - эти два имени были для него неразрывны. Всем памятно его позднейшее пророчество о той благодатной поре, когда раскрепощенный крестьянин
Белинского и Гоголя
С базара понесет.
Но еще раньше, в поэме, посвященной великому критику, он опять-таки, заговорив о Белинском, рядом с ним вспоминает и Гоголя - с таким же чувством благоговейной любви:
Уж новый гений подымал
Тогда главу свою меж нами.
Эти два гения и научили его суровому суду над действительностью.
Вторым этапом изучения России были в творчестве молодого Некрасова дальние города и пространства, которые в ту пору назывались провинцией.
Его роман "Три страны света" (1848 - 1849) потому-то и носит такое заглавие, что здесь повествуется о трех континентах, на которых раскинулась тогдашняя Русь. Характерно, что в этом романе впервые прозвучали слова, ставшие через несколько лет доминантой поэзии Некрасова: "наше милое и дорогое отечество".
Тут не только Петербург, но и Астрахань, и Пермь, и Томск, и даже Охотск и Камчатка. Из края в край по всей русской земле странствует герой этой книги, и его устами Некрасов призывает поколение так называемых "лишних людей" к такой же скитальческой жизни, для изучения народа и самоотверженного служения ему.
По словам Некрасова, всякий, кто пустится в странствия "по раздольному нашему царству", увидит, сколько удали, находчивости, отваги и силы таится в душе у простого крестьянина.
И не только к изучению народа призывал в этом романе Некрасов. Невзирая на цензурные рогатки, - а цензура была особенно свирепа в те годы, в связи с революцией на Западе, - он потребовал, чтобы люди привилегированных классов пошли бы служить народу, или, как он выражался, положили "посильный труд в сокровищницу развития, славы и процветания русского народа…" <(VI,738)>
И тогда же - впервые - появилось в его стихах слово "Русь", которое с той поры стало типично-некрасовским словом: "Вот за что тебя глубоко я люблю, родная Русь!" - "Покажет Русь, есть в ней люди". - "При слове Русь, бывало, встанет". - "Всюду родимую Русь узнаю". - "О Русь! ты несчастна, я знаю".- "Спасибо скажут наши внуки, когда разбогатеет Русь!" - "Кому живется весело, вольготно на Руси". - "Но Русь цела, но Русь тверда, над нею солнце мира блещет... О Русь! ты такова всегда..."
Ты и убогая.
Ты и обильная,
Ты и могучая,
Ты и бессильная,
Матушка-Русь!
"Страна моя родная", "мать-отчизна", "родина", "родная земля" - не было в России поэта, который произносил бы эти слова таким хватающим за сердце выражением:
Родина-мать, я душою смирился...
………………………………………
Прости меня, о родина! прости!..
………………………………………
Родина милая, сына лежачего
Благослови, а не бей!..
Уже к началу пятидесятых годов обнаружилось, что "родина", "родная земля" - для него всепоглощающая тема. Нам даже невозможно представить себе какое-нибудь стихотворение Некрасова, в котором не было бы русской природы и русских людей.
Да, только здесь могу я быть поэтом! -
воскликнул он, вернувшись из-за границы домой. Чужбина никогда не вдохновляла его. Лишь в "Русских женщинах" есть у него несколько строф об Италии, да и они написаны только затем, чтобы сибирский многоснежный пейзаж встал перед нами еще более резким контрастом. Некрасов и сам отмечал, что все его стихи - о России:
На Западе - не вызвал я ничем
Красивых строф, пластических и сильных,
В Германий я был как рыба нем,
В Италии - писал о русских ссыльных...
Другие поэты, его современники, очень охотно изображали чужбину. Вспомним, какое место в поэзии Майкова занимают "Новогреческие песни" или его же "Неаполитанский альбом". Вспомним "Элладу" Николая Щербины. У Некрасова такие сюжеты отсутствуют. Он даже попытки не сделал отречься хотя бы на самое короткое время -
<От песни >, что навеяна
Метелями и вьюгами
Родимых деревень:
Заплатова, Дырявина,
Разутова, Знобишина,
Горелова, Неелова,
Неурожайка тож...
Хотя нужно ли говорить, что, при всем своем преклонении перед духовною мощью народа, он всегда обличал так называемый квасной патриотизм, который вызывал в нем гадливое чувство своей сусальной и напыщенной ложью.
В этом глубоко принципиальном отказе от старинной и чужеземной тематики было основное своеобразие Некрасова. Здесь тайна его силы и живучести. Сколько "высоких" поэтов, пренебрегавших "низменными" злободневным темами, служивших только "вневременному и вечному", засыпаны архивною пылью, а он, кровно связанный со злобами дня своей давно прошедшей эпохи, он, кому ревнители чистой поэзии пророчили неотразимое забвение через семь, через восемь лет, остался для нас, своих правнуков, таким же актуальным и близким, каким он был для далеких своих современников, демократических читателей 60-х, 70-х годов. Сбылись над ним его предсмертные слова:
Кто, служа великим целям века,
Жизнь свою всецело отдает
На борьбу за брата человека,
Только тот себя переживет...
Стариною стала для нас та современность, которой он так преданно и верно служил, но его стихи от того не состарились. И в этом случае, как и во многих других, злободневные темы оказались долговечнее "вечных". В истории литературы это бывало нередко: служение данной минуте, интересам текущего дня обеспечивало многим драмам, романам, памфлетам, стихам перманентную, непреходящую ценность. Живое свидетельство этого - посмертная слава таких "злободневных" гениев, как Сервантес, Рабле, Вольтер и наш Салтыков-Щедрин, которые ни разу не изменили своей современности ради так называемых вечных проблем.
1 Г р а д ц е в А. Стихотворение "Москва". - "Маяк", 1845, № 1.
2 Повести и рассказы в то время назывались в журналистике статьями.
3 < "Литературное наследство", т. 49 - 50, М., 1946, стр. 209.>
4 <Б е л и н с к и й В. Г. Полное собрание сочинений, т. VIII, М., стр. 375, 376, 377.>
5 Впрочем, цензура запретила заглавие пьесы "Петербургский актер", и на афише было просто: "Актер". Но в рукописи - первое заглавие.
6 См. "Физиологию Петербурга, составленную из трудов русских литераторов, под редакцией Н. Некрасова", СПб., 1845. - Гоголь и его произведения упоминаются на стр. 6, 13, 18, 19, 25, 79 первой части, а также на стр. 41, 78, 80, 92, 145, 153, 154, 276 второй части.
Эпоха, когда Некрасов начал свое литературное поприще, без умолку, крикливо и назойливо пропагандировала именно вечные темы. Мистика считалась тогда обязательной для всякого середняка-стихотворца.
Романтизм, который, казалось бы, окончательно умер за двадцать лет до того, воскрес в этих эпигонских стихах. В сущности то был гальванизированный труп романтизма, так как животворившие его передовые идеи давно уже ушли от него, и он весь поступил на потребу самого застойного и косного строя.
Его реакционная сущность сказалась не только в этом культе старины и чужбины, о которых мы сейчас говорили, но и в постоянных его декларациях о мистическом предназначении поэта.
В 1845 году, перепевая друг друга, журнальные романтики повторяли опять и опять в своих банально-высокопарных стихах, что поэт непричастен земному, что его родина - небо, и что он изменил бы своей небесной отчизне, если бы спустился с высот к нашим человеческим нуждам.
В "Москвитянине" эта тема была изложена такими шаблонами:
А поэт, небес избранник,
В мир зашедший неба странник,
Помня древний мир чудес,
В снах всю жизнь свою проводит,
На земле эдем находит,
В людях ангелов небес.
Автор стихотворения - воинствующий консерватор Мих. Дмитриев. Его поэт - сошедший на землю лунатик, для которого вся жизнь - светлый сон о покинутой небесной отчизне.
Эта концепция стала в ту эпоху почти обязательной и приобрела, так сказать, казенно-официозный характер.
Точно так же трактует поэзию стихотворец "Маяка" П. Никитин:
Поэзия, мой друг, жилица неземная,
И не земля ее удел.
Она в гостях у нас. Она жилица рая,
И счастлив, кто ее призыв уразумел.
Отсюда все тот же закон для поэта: не вмешиваться в наши житейские дела и "мелочные" заботы:
Но дар небес, и чистый, и прекрасный,
Ты в песнях мелочных напрасно
Не расточай!
Этим декларациям вторила "Библиотека для чтения", где точно так же доказывалось, что все дела и заботы окружающей жизни есть "ничтожная суета", недостойная "небесных избранников":
И далек людей и света,
Чужд ничтожной суеты,
Носит имя он поэта,
Знак духовной красоты, -
говорил в "Библиотеке для чтения" ее присяжный стихотворец С. Астрожников 1.
Таких стихов писалось тогда множество. Их социальная направленность ясна: как и стихи о старинных эпохах и чужедальных краях, они были призваны отвадить читателя от насущных и животрепещущих дел современности, требующих боевого вмешательства в жизнь. Теория о том, что поэты - лунатики, забредшие к нам из зазвездного мира и всю жизнь тоскующие о своей небесной отчизне, была существенно необходима режиму, основанному на крепостническом угнетении масс, ибо она уводила писателей прочь от обличения его зол и неправд.
Недаром Некрасов, вспоминая через несколько лет ту эпоху, сравнивал ее литературу с усыпительною колыбельною песней:
В то время как в родном краю
Открыто зло торжествовало,
Ему лишь "баюшки-баю"
Литература распевала.
Это "баюшки-баю", как мы видим, прикрывалось эстетическими принципами: стихи о современности были объявлены безвкусно-вульгарными, недостойными высокой поэзии, причем считалось раз навсегда установленным, какие слова и сочетания слов следует считать поэтичными, а какие браковать и отвергать, как явно непригодные для "странников неба" и их "слетевшего с небеси" вдохновения. Тогдашние журнальные стихи были наполнены доверху этими нарочито поэтичными штампами. "Ложе неги", "богиня красоты", "страстные лобзания", "эдем", "наяды", "черноокие гурии", "пери", "пепел забвения", "цевница", "златая лира", "диадема", "небесная роза" - вот типичные образчики слов, изобилующих в журнальной поэзии 1845 года.
Эта фразеология тиранически преграждала поэтам какой бы то ни было подход к современности, ибо при помощи "диадем" и "эдемов" никак не опишешь, например, жизнь господской усадьбы, -
Где рой подавленных и трепетных рабов
Завидовал житью последних барских псов.
И никакие "цевницы", никакие "небесные розы" не могли уложиться в стихах, где изображалась "петербургская голь", заполнявшая тюрьмы, больницы, ночлежки, питейные здания и кладбища.
Существовала еще одна, - правда, не очень обширная - группа стихов, которая была, так сказать, вне пространства и времени, ибо культивировала одни отвлеченности. Типичнейшим представителем этой беспредметной поэзии был, конечно, В. Соколовский, который, если и вводил в свои вирши какие-нибудь реальные образы, то исключительно в виде метафор. В тех произведениях, которые он обнародовал в 1845 г., фигурировали не просто дожди, но "дожди зла", не просто горы, но "горы надменных дум", не просто омуты, но "омуты беды". Для этого схоласта-метафизика всякий реальный образ существовал лишь постольку, поскольку он мог пригодиться его иносказательным схемам. Вещи как таковые, их очертания и краски никогда не привлекали его, словно он был слеп от рождения:
И мы, губя минувшего труды,
Становимся как омуты беды.
Как рытвины, как вырытые стоки
Дождями зла, куда с окрестных гор
Надменных дум, течет гнилой позор
И смертные губительства потоки.
Характерно, что такая поэзия находила тогда и последователей и самых горячих поклонников. В том же "Маяке", где печатал свои метафизические измышления В. Соколовский, сотрудничал некий Тарков, писавший на манер Соколовского о "клюке опыта" и "оврагах тоски".
В этой игре аллегориями было такое же бегство от подлинных конкретностей жизни, как и в других проявлениях тогдашней реакционной романтики...
Многоголос и огромен был этот писательский хор, изо дня в день напевавший свою колыбельную песню "открыто торжествовавшему злу". И какие были громкие голоса в этом хоре: и Шевырев, и Погодин, и Сенковский, и Полевой, и Булгарин, и Кукольник, и Фурман, и Бурнашев, и Межевич, и Зотов, и Брант, - и мириады поэтов, начиная Дмитрием Струйским и кончая Печенеговым, Стромиловым, Шаршем, Астрожниковым, и сколько фельетонщиков, водевилистов, альманашных развлекателей публики, - все они дружно и споро (хотя каждый по-своему) выполняли свою государственно-важную миссию: заслонить от читателя все беззакония тогдашнего строя и тем самым обеспечить этому злу торжество, не нарушаемое никакими протестами.
Их было очень много, поэтов, романистов, драматургов, напевающих свое "баюшки-баю" обывателям столицы и провинции, и почти вся пресса была в их руках: и "Северная пчела", и влиятельнейшая "Библиотека для чтения", и единственный на всю Москву "Москвитянин", не говоря уже о "Маяке" и "Современнике" (под руководством Плетнева).
Они были надежным идейным оплотом величайшей крепостнической державы, а у Белинского, который объявил им войну, - партизанский отряд в шесть или семь человек, и все же эта горсточка разбила их вдребезги, и к началу пятидесятых годов - куда они девались, все эти "небесные странники" со своей платонической эстетикой и мифами о чистом искусстве!
Даже имена их забылись мгновенно, и уже в 1853 году Некрасов в иронических стишках вспоминал о них, как о бесследно погибших:
С семьей забвенных старожилов
Скорблю на склоне дней моих,
Что лирой пренебрег Стромилов,
Что Печенегов приутих,
Что умер бедный Якубович,
Что запил Константин Петрович2,
Что о других пропал и след;
Что нету госпожи Падерной,
У коей был талант примерный,
И Розена барона нет;
Что нет Туманских и Трилунных,
Не пишет больше Бороздна,
И нам от лир их сладкострунных
Осталась память лишь одна...
Социальные силы, сформировавшие поэзию Некрасова, оказались в тысячу раз более жизненными, чем те, которые были представлены всей этой огромной толпой блюстителей искусства для искусства.
Теперь, в историческом аспекте, нам это отчетливо видно. Но в 1845 году, когда Некрасов выступил один - один против всех - со своими "антипоэтичными" стихами, нужна была смелость бойца и новатора, чтобы противопоставить этому, казалось бы, несокрушимому полчищу старозаветных романтиков свои собственные темы, свой стиль, свои небывалые ритмы, - всю свою самобытную, демократическую боевую эстетику, - и написать, наперекор царящим в тогдашней поэзии античным богам, диадемам, русалкам, альгвазилам, маркизам, испанцам, Бабэльмандебам и Тангам, злободневную сатиру на одного из зауряднейших петербургских чиновников, который, именно в силу своей заурядности, был сочтен недостойным внимания современных ему "странников неба".
Все сказанное в этой статье является первой попыткой прокомментировать всего лишь несколько строк первого стихотворения Некрасова:
Украшают тебя добродетели,
До которых другим далеко.
1 См.: "Сны веков" Мих. Дмитриева. - "Москвитянин", 1845, № 2; "Поэзия" П. Никитина. - "Маяк", 1845; "Поэт" С. Астрожникова. - "Библиотека для чтения", 1845, № 7 - 8.
2 Масальский.
К.И. Чуковский