Миша
(Вступительный очерк к пьесе "Как убить вечер")
Приятель Некрасова, Михаил Николаевич Лонгинов, был страстный собиратель старинных и редкостных книг.
Его любовь к литературе была так велика, что еще восьмилетним ребенком он начал писать и печататься1.
Чуть не с пеленок он был в литературном кругу: его отец дружил с Плетневым и Жуковским, Гоголь преподавал ему русский язык2, Лермонтов был его родственник.
Разыскав какую-нибудь забытую книгу, он делился своей радостью с читателем, словно это не книга, а лакомство. В некрасовском "Современнике" в пятидесятых годах он напечатал немало статей о своих литературных находках. Большинство этих находок относилось к восемнадцатому веку, который был известен ему до подробностей: страсть к собиранию книг сделала его ученым библиографом. Всякий, изучающий восемнадцатый век, неизбежно сталкивается с работами Лонгинова; нельзя писать о Державине, Фонвизине, Новикове, Радищеве, Шварце, Чулкове, Хераскове, Николеве, не ознакомившись с его изысканиями.
Но не только восемнадцатый век, а все старинное привлекало его. Рукописи Батюшкова, послания Жуковского, заседания "Арзамаса", анекдоты о Пушкине - все это любовно смаковал он на страницах журналов, заражая и читателей своим аппетитом.
Собирать литературные предания было для него дело нетрудное, так как, будучи человеком так называемого х о р о ш е г о о б щ е с т в а, он пользовался расположением высокопоставленных старцев, знававших Державина, Карамзина, Шаховского, Пушкина, Грибоедова, Дельвига.
Князь Вяземский писал ему незадолго до смерти:
- "Трудолюбивый, неутомимый изыскатель по Русской части биографической и библиографической - вы все прочуяли, переведали, пересмотрели, до всего добрались и продолжаете добираться. От ваших... глаз ничто печатное доныне и чуть ли не все писанное не ускользнуло. Всеведение и память ваша изумительны"3.
Вращаясь среди именитых и сановных людей, Лонгинов незаметно, шутя делал большую карьеру: сперва, в молодых годах, служил в департаменте духовных дел иностранных вероисповеданий, а в 1854 году перевелся в Москву чиновником при московском военном генерал-губернаторе.
Человек он был общительный, веселый, приятный, вечный хохотун и остряк. Все любили его и звали просто - Миша. Со всеми он был на "ты". Без его сытой фигуры нельзя было представить себе ни одной театральной премьеры. И был у него особый талант, который делал его желанным гостем на всех холостых попойках: он сочинял скабрезные стихи и любил читать их вслух.
"Он прославился стихотворениями самого скандального содержания, - писал о нем цензор А. В. Никитенко. - Есть его непечатная поэма "Отец ***", в которой кощунство и безнравственность доведены до nес plus ultra. Сам Барков покраснел бы от стыда, читая эту поэму. Но стихи в ней замечательно хороши".4
К сожалению, процитировать его стихи нет возможности. Самые заглавия их неприличны. Лонгинов издал было их за границей, в Карлсруэ, но потом скупил и уничтожил. Они так и назывались: "Стихи не для дам". Первые их строки такие:
Стихи пишу я н е д л я д а м
Все больше о ..... и ...
Я их в цензуру не отдам,
А напечатаю в Карлсруэ.
Этими стихами принято теперь возмущаться, но необходимо отметить, что Лонгинов был не один: такую же б а р к о в щ и н у слагали в ту пору и другие молодые писатели. Тот же Никитенко свидетельствует, что не один Лонгинов, а весь кружок "молодого Современника" занимался в пятидесятых годах порнографией; придя на обед к Панаеву, он был весьма шокирован тем обстоятельством, что "после обеда завели самые скоромные разговоры и читали некоторые из "Парголовских элегий" во вкусе Баркова".
"Там были, - сообщает Никитенко, - Лонгинов, автор замечательных по форме, но отвратительных по цинизму стихотворений, Дружинин, Некрасов, Гаевский"... 5
Никитенко говорит о н е с к о л ь к и х авторах, и нужно сказать, что Дружинин, Панаев, Тургенев, Языков, входившие в этот кружок, были не только слушателями этой б а р к о в щ и н ы, но и творцами ее. А. А. Фет, поминая стихотворения Лонгинова, ставил рядом с ним и Дружинина:
"Нередко Дружинин и Лонгинов читали свои юмористические, превосходными стихами написанные карикатурные поэмы".6
То была пора дружининского ч е р н о к н и ж и я - канун шестидесятых годов. Некрасов принимал в этой забаве такое участие, что, как мы знаем из одного его письма к Тургеневу, потратил однажды полдня на поиски Миши Лонгинова, чтобы прочитать ему свое послание в стихах.7
Феоктистов в своих замечательных воспоминаниях о Тургеневе, говоря о непристойных стихах, ставит Некрасова рядом с именем Лонгинова. Он говорит: "В Петербурге процветала обширная литература, которая своим содержанием могла бы возбудить зависть в Баркове; Дружинин, Владимир Милютин, Григорович, Некрасов, Лонгинов и др. трудились и порознь и сообща над сочинением целых поэм, одна другой грязнее... много было в них остроумного, но вместе с тем грубейшее кощунство и цинизм, превышающий всякую меру" ("Тургеневск. сборник", П. 1921, стр. 167).
Поэт был так близок с М. Лонгиновым, что посвятил ему свое стихотворение "Филантроп".
- "Не забывай старого друга Мих. Лонгинова"… "Весь твой Мих. Лонгинов", - писал ему Миша в конце пятидесятых годов.8
При своих связях в сановных и чиновных кругах Миша нередко бывал полезен Некрасову. Отец Некрасова писал ему весною 1852 года:
- "Если [бы] молодой Лонгинов (твой знакомый) поговорил про мою жалобу своему родителю, успех из этого [был бы] несомненный"... 9
Сделавшись в 1851 году членом петербургского Английского клуба, Лонгинов через три года ввел туда Некрасова вместе с Панаевым 10 и вообще был очень расположен к Некрасову. В одной рецензии, написанной им несколько позже, он называет Некрасова "замечательнейшим русским поэтом".11
Вообще в пятидесятых годах он, по своим убеждениям, не отличался от прочих сотрудников его "Современника". Он чтил Белинского, называя его "гениальной натурой", и приветствовал появление его сочинений 12. Он сочувственно цитировал Чернышевского. В своих заметках о Радищеве, Новикове, Шварце - он высказывался, как ретивый защитник свободы печати. Конечно, и тогда он не отличался большой левизной, но в "Современнике", кроме Некрасова, вообще не было тогда радикалов. Однажды его либерализм чуть было не довел его до дуэли со Львом Николаевичем Толстым.
Произошло это так:
18 марта 1856 года двадцативосьмилетний штабс-капитан граф Лев Толстой сидел у поэта Некрасова в редакции журнала "Современник" и играл с ним в пикет. Вдруг приносят Мишино письмо на имя Ивана Панаева. Некрасов думал, что это - статейка, и машинально распечатал конверт. Но прочитать не успел, так как не мог оторваться от карт; бросил Мишино письмо Льву Толстому и, увлеченный игрою, сказал: "Читайте, а я буду сдавать". В письме же, как нарочно, было несколько оскорбительных строк по адресу Льва Толстого: Миша беспокоился в письме, либеральны ли убеждения Толстого. Толстой, до помрачения вспыльчивый, послал Мише вызов на дуэль. Некрасов, чтобы отвратить катастрофу, тоже вызвался драться с Толстым.
- Вы должны стреляться и со мною, - говорил он Толстому. - Истинный виновник всего - я.
И Мише писал то же самое:
- "Если есть виноватый в этом деле, то это я. Я и буду иметь дело с Толстым".
История этим и кончилась, но Толстой не был бы Толстым, если бы, спустя время, прояснившись душой, не возжаждал примирения с обидчиком.
- "Я убедился, - писал он Некрасову в июле того же года, - до какой степени я глупо и нехорошо поступил во всем этом деле. И теперь от души прошу у вас извинения и то же сделаю с Лонгиновым, как только его увижу".13
Но как бы ни был либерален этот чиновник при московском генерал-губернаторе, шестидесятые годы создали непроходимую бездну между ним и молодым поколением.
Молодое поколение шестидесятых годов отнеслось с презрением не только к его порнографии, но и к его библиографической деятельности.
Библиография, бывшая в таком почете у литераторов предыдущей эпохи, показалась праздной забавой молодому поколению шестидесятых годов. Стоит перелистать, например, тогдашнюю "Искру", чтобы убедиться, как сильна была вражда нигилистов к этому культурному делу. Кропотливые изыскания Лонгинова для установления какой-нибудь даты в биографии Тредьяковского или Хераскова воспринимались, как смешное крохоборство. 14
В № 38-м 1865 года "Искра" называет Лонгинова г р о б о к о п а т е л е м, и это прозвище надолго прилипло к нему. Десять лет спустя, описывая заседание библиографов и вспоминая М. Лонгинова, Некрасов брезгливо воскликнул:
Это пир гробовскрывателей!
Дальше, дальше поскорей!
Конечно, крохоборство Лонгинова не подверглось бы такому осмеянию, если бы нигилисты не считали его ретроградом, но, повторяю, и помимо этого библиография была тогда не в чести, и над нею зло издевались Добролюбов, Щедрин и др.
В конце пятидесятых годов та тонкая нить, которая связывала Мишу с либералами, порывается. Он переходит к Каткову и сотрудничает в "Московских Ведомостях", "Русском Вестнике", "Атенее", "Московском Вестнике" и т. д. Его чиновничья карьера складывается необыкновенно удачно... В 1866 году он - крапивенский предводитель дворянства. В 1867 он - орловский губернатор. В 1871 он - начальник главного управления по делам печати, глава всероссийской цензуры. На этом поприще он стал неузнаваем и вызвал негодование большинства своих бывших друзей, как жестокий угнетатель печати. Тургенев тогда же писал одному из приятелей:
- "Лонгинов, автор "Попа П.....я" - сквернейший по всей Руси губернатор, публично лаявший на царя за эмансипацию [т. е. за освобождение крестьян] - сделан начальником нашей несчастной прессы! - ничего хорошего ожидать нельзя, и "Вестнику Европы" грозит карачун. - Он [Лонгинов] будет злобствовать - как Катков - со всей эхидностью ренегата". 15
Всех удивляло, что блюстителем религии и нравственности назначен такой богохул и сквернослов. Его ненависть к тогдашним журналам и книгам приобрела патологический характер. Казалось, он был охвачен безумной манией: уничтожить все зачатки свободной общественной мысли, сжечь, истребить все брошюры, газеты и книги, в которых эта мысль пробивается.
Даже цензоров возмущало его свирепое отношение к книге. Вместо того чтобы изъять две-три нецензурных страницы, он сжигал всю книгу без остатка. Когда в 1872 году А. С. Суворин издал календарь, в котором нецензурной оказалась одна лишь страница, Лонгинов присудил к сожжению всю книгу!
- "Жечь книги в наше время! - негодовал цензор А. В. Никитенко. - Ну, если она не понравилась каким-нибудь господам - конфискуй ее; да сверх того, ведь эти жертвы пламени и осуждены на эту казнь не за всю целость свою, а за одну какую-нибудь статью, ну, наконец, вырежь ее, а что же целую книгу-то уничтожать и разорять издателя, как теперь разорен Суворин, беднейший из бедных литераторов".16
Кажется, не было такого издания в России, которое не пострадало бы от Лонгинова. "Голос", "Неделя", "Русский Мир", "С.-Петербургские Ведомости", "Биржевые Ведомости", "Петербургская Газета" - испытали на себе его вражду.
Даже в "Новом Времени" он усмотрел "явное сочувствие учениям социалистов" и "сочувствие антирелигиозной пропаганде" - и преследовал эту газету на каждом шагу.
"Вестник Европы" получил от него предостережение. "Искра" была уничтожена. Казалось невероятным, что этот любитель книг, недавний поклонник Белинского, может быть таким врагом литературы. В июле 1873 года он сжег сочинения Радищева, вышедшие под редакцией П. А. Ефремова.17
Когда в 1874 году критик Скабичевский издал, при содействии Некрасова, книгу "Очерки развития прогрессивных идей в нашем обществе", эта книга, из-за статьи о Герцене, была арестована и приговорена к сожжению. Скабичевский отправился к Лонгинову хлопотать о спасении книги, но ничего не добился, и, под свежим впечатлением беседы с Лонгиновым, послал Некрасову такое письмо, найденное нами в бумагах поэта:
... "Передаю вам эту сцену вполне:
Лонгинов (сухо и холодно). Что Вам угодно?
Я. Имею честь представиться, я - Скабичевский; пришел узнать о судьбе моей книги "Очерки развития русского общества"18, изданной мной в октябре и задержанной цензурой.
Л. Что же Вам угодно?
Я. Да я нахожусь в полной неизвестности относительно моей книги, и мне бы хотелось знать, за что постигла ее такая участь?
Л. Во-первых, мы не обязаны давать Вам в этом отчета. Отчего задержана? Оттого, что в ней находятся такие места, которые не могут быть допущены в печати".
Я. Вот я и пришел с тою целью, что нельзя ли выпустить такие места.
Л. Вы раньше об этом должны были думать.
Я. Как же я об этом раньше мог думать?
Л. Вы должны были бы знать, что самое имя Герцена запрещено ныне употреблять в литературе, а Вы его поместили в заголовке.
Я. Как же я это мог знать?
Л. Об этом существует высочайшее повеление, хорошо всем известное.
Я. Во-первых, это высочайшее повеление никому не известно, а во-вторых, из фактов я могу заключить только, что никогда такого повеления не бывало, потому что в том же месяце, как была задержана моя книга, в "Русском Архиве" был помещен некролог Герцена.
Л. Да, но это так кратко, а Вы перепечатываете "Былое и Думы".
Я. А в "Архиве" Вы встретите список всех сочинений Герцена.
Л. Но "Архив" журнал специальный.
Я. Мое сочинение тоже написано со специальною целью.
Л. Неправда, Вы популяризуете Герцена.
Я. Извините, что беспокоил Вас.
Тем и кончилась аудиенция. Признаюсь, видал я скотов на свете много, но такого скота мне не случалось еще видеть. Как только смотришь на него, то закипает такая злоба, что чувствуешь, с каким бы сладострастием влепил бы в его щеку здоровую пощечину.
Признаюсь, после такой аудиенции я дал себе слово никогда к генералам не ходить, хотя бы дело шло о сожжении не только моей книги, но всего моего семейства и меня самого.
Уважающий Вас А. С к а б и ч е в с к и й.
1874, д[екабря] 24".
Странно думать, что это разговор одного писателя с другим, что этот "скот", которому хочется "влепить здоровую пощечину", есть автор замечательной книги о Новикове, член Общества любителей российской словесности, где еще в 1863 году он вел борьбу за свободу печати.19
В начале семидесятых годов разнесся слух, что Лонгинов присудил к сожжению книгу Дарвина "О происхождении видов". Многим это показалось вполне вероятным. Поэт Алексей Толстой выразил свои чувства по этому поводу в очаровательном "Послании к М. Н. Лонгинову о дарвинизме", откуда заимствуем несколько строф:
Как и что творил создатель,
Что считал он боле кстати,
Знать не может председатель
Комитета о печати.
Ограничивать так смело
Всесторонность божьей власти -
Ведь такое, Миша, дело.
Пахнет ересью отчасти.
Ведь подобные примеры
Подавать - неосторожно,
И тебя за скудость веры
В Соловки сослать бы можно.
Да и в прошлом нет причины
Нам искать большого ранга,
И по мне шматина глины -
Не знатней орангутанга.
Но на миг положим даже:
Дарвин глупость порет просто -
Ведь твое гоненье гаже
Всяких глупостей раз во сто.
К концу послания добродушный тон заменился презрительным; поэт указывал начальнику цензуры на бесплодность его бедных попыток бороться со стихией науки:
И еще тебе одно я
Здесь прибавлю, многочтимый,
Не китайскою стеною
От людей отделены мы.
С Ломоносовым наука
Положив у нас зачаток,
Проникает к нам без стука
Мимо всех твоих рогаток.
Льет на мир потоки света
И, следя, как в тьме лазурной
Ходят божий планеты
Без инструкции цензурной,
Кажет нам, как та же сила,
Но в иную плоть одета,
В область разума вступила,
Не спросясь у Комитета.
Брось же, Миша, устрашенья,
У науки нрав неробкий,
Не заткнешь ее теченья
Ты своей дрянною пробкой.
Лонгинов ответил на это послание стихами, которые начинаются так:
Виноват я пред тобою
Безо всяких вин:
Был вовек нетронут мною
Господин Дарвин.
- "Тем лучше! - отозвался Толстой. - Но и прочего довольно".20
О цензурных свирепостях Лонгинова в литературе сохранилось немало свидетельств.21
Скончался он 23 января 1875 года. Через 40 лет после его смерти в 1915 году в Москве вышел первый том собрания его сочинений: "Статьи и исследования. История русской литературы XVIII и XIX столетий". Москва. Издание Л. Э. Бухгейма. 1915.
Его огромная и ценная библиотека находится ныне в Пушкинском доме при Академии Наук, в Ленинграде.
Нам кажется, что это беглое напоминание о Лонгинове будет небесполезно для тех, кто захочет познакомиться со стихами Некрасова, которые мы печатаем ниже, так как в этих стихах выведен Лонгинов.
Нельзя сомневаться в том, что "Миша", изображенный в стихах, есть именно Миша Лонгинов. Лонгинов называл себя "писатель не для дам", и некрасовский Миша называет себя "писатель не для дам". Лонгинов сочетал библиографию с порнографией, и некрасовский Миша тоже. Лонгинов сделал большую карьеру, и этот говорит о себе: министром буду. По поводу библиографических трудов своего "Миши" Некрасов упоминает, между прочим, его изыскания "о том, в каком году императрице Екатерине прочитал Фонвизин великую комедию свою". Здесь явное указание на Лонгинова, который еще в 1858 году посвятил именно этому вопросу небольшое исследование в "Библиографических записках", доказывая, что Фонвизин читал Екатерине своего "Бригадира" не в 1764, а в 1765 году.22
Портретное сходство двух "Миш" несомненно. Даже пресловутый хохот М. Лонгинова, даже его пристрастие к цитатам из Пушкина, даже крепостнический дух, все более обуревавший его по мере его повышения в чинах, все это скопировано с точностью.
Я был всегда за крепостное право:
Против свободы я протестовал, -
говорит у Некрасова Миша, и ведь это - буквально то же, что пишет о нем Никитенко:
"М. Н.. Лонгинов... в публике известен, как отъявленный противник освобождения крестьян..." (1871 г.).
Словом, портретное сходство большое. Кажется, по первоначальному плану, главное назначение пьесы было в полемике с Лонгиновым.
Нет, вы не подлецы! Нет, вы не идиоты!
Но вы плохие патриоты,
В вас нет ни веры, ни любви, -
набрасывает Некрасов на клочке бумаги и пробует склонить Мишу к слиянию с народом:
Чтоб быть хорошими людьми,
Безделицы вам не хватает:
Считайте кровными детьми
Народ...
Но Миша не склонен к народничеству. Он отвечает поэту (на другом мимолетном клочке):
Поверь мне, друг мой, слейся с нами:
Расстанься с крайними мечтами;
С правительством иди рука с рукой;
Хорошие нам люди нужны...
И еще на каком-то клочке:
- "Послушай, слейся с нами. Нельзя же век итти с задорной молодежью, хватающей через край. Я пользы в ней не отрицаю. Но сознайся: что сделано, то сделано нами".
Это отголосок подлинных бесед, происходивших у Некрасова с Лонгиновым. В "Архиве села Карабихи" напечатано письмо Лонгинова к поэту, где он в таком же тоне упрекает Некрасова за помещение в "Современнике" одной либеральной статьи. Письмо относится еще к 1858 г. Лонгинов твердо уверен, что в России истинная культура творится не з а д о р н о й м о л о д е ж ь ю, а такими людьми, как он, что все талантливое и честное должно помогать властям в их борьбе с тлетворным нигилизмом. Некрасов отразил эти споры в некоторых черновых набросках к "Медвежьей охоте", которых мы здесь не приводим.
Пьеса, печатаемая нами ниже, написана, по нашим догадкам, в 1867 году, вскоре после закрытия "Современника"; Лонгинов в ту пору еще не был начальнике цензуры, но дальнейший его путь был уже отчетливо намечен. В этой пьесе Некрасов осуждает Лонгинова, во-первых, за то, что он библиограф; во-вторых, за то, что он порнограф; в-третьих, за то, что он ретроградный чиновник. Первые два обвинения уже утратили смысл: в них отразились такие предрассудки шестидесятых годов, которых, как мы видели, и сам Некрасов не разделял за десять лет до того: ведь свою библиографию Лонгинов вел в некрасовском "Современнике", и не только вел, а и славил ее, как высококультурное дело, свидетельствующее о росте истинного просвещения в России. Да и к порнографии, как мы знаем, Некрасов за десять лет до того относился тоже с немалым сочувствием.
В его порицании литературных тяготений Миши Лонгинова сказалось влияние новой эпохи, выразителем которой Некрасов сделался после сближения с Добролюбовым и Чернышевским, когда от "Современника" отошли такие люди, как Тургенев, Фет, Майков, Лев Толстой, Ал. Толстой, Дружинин, а вместе с ними и Лонгинов...
Не только Лонгинов, но и другие персонажи этой пьесы списаны Некрасовым с натуры.
Так, под именем Осташова выведен генерал, миллионер, филантроп и спортсмен Вениамин Иванович Асташов, с которым Некрасов часто ходил на охоту и однажды обменялся стихотворными письмами.
Остроухов - несомненно сам Некрасов.
Весьма возможно, что в образе Любы Тарусиной Некрасов вывел свою любимую актрису Варвару Николаевну Асенкову, которую за несколько лет до того изобразил в стихотворении "Памяти -ой". У Асенковой, как и у Тарусиной, мать была актрисой. Асенкова была внебрачная дочь богатого помещика.
Хотя пьеса не окончена, но уловить ее смысл не трудно. Ее смысл в контрасте между русским крестьянством и барством. Поэт хотел показать, как на фоне народного бесправья, народной нищеты и забитости страшны, постыдны, преступны все барские дела, слова, привычки, прихоти. Он устроил как бы очную ставку разоренной, голодной деревни со столичными карьеристами и развратниками. На этих контрастах основано большинство эффектов его пьесы. Ликующие, праздно болтающие, карьеристы, порнографы, "безличная сволочь салонов" - и тут же лицом к лицу, в язвах и струпьях, Федька Великодушный, Калина.
Мученный, сеченный,
Крученный, верченный,
Еле Калина бредет.
Каким преступлением кажется п е р е д л и ц о м м у ж и к а каждое Мишино слово, каждая его улыбка и ужимка! И эти милые "бояре", приехавшие с Мишей в деревню, тоже показались здесь преступниками: барон посланник, Осташов, князь Сухотин.
Некрасов не раз устраивал эти очные ставки: он любил о с к о р б и т ь нас мужиком. На гомерическом пиршестве банкиров, ростовщиков, грандиозных грабителей в орденах и мундирах, - когда разгорелись их волчьи глаза и распалились воровские аппетиты, - вдруг являются перед этой разбойничьей шайкой бурлаки и хрипят свою надрывную песню (поэма "Современники").
Или в стихотворении "Балет" - с каким злорадством Некрасов показывает ослепительному залу мундиров, брильянтов, декольте - мужицкий рекрутский набор. Мы только что следили за ножками Терпсихоры, - и вдруг:
Снежно, холодно, мгла и туман -
и с похоронными стонами по унылой равнине бредут заиндевелые крестьяне.
То же и в этой новонайденной пьесе... И характерно, что обличителем развращенного барства является в этой пьесе не барин и не крестьянин, а разночинец (лесничий).
Во втором действии намечен основной сюжет этой пьесы. Нет никакого сомнения, что эта милая провинциальная девушка, так доверчиво постучавшаяся к скучающим столичным господам, будет загублена ими так же, как и ее страдалица-мать. Предчувствуешь, что безумная старуха, прибежав к князю Сухотину за дочерью узнает в нем или в одном из его гостей - своего былого погубителя.
Пьеса не доведена до конца, так как, очевидно, Некрасова занимали не столько эффекты сюжета, сколько - лирические монологи героев на всевозможные общественные темы. Поэтому, прервав свою пьесу на середине, он изъял из нее все, что относится к ее фабуле, и превратил ее в те с ц е н ы и з л и р и ч е с к о й к о м е д и и "Медвежья охота", которые издавна печатаются в собрании его сочинений. Мы с уверенностью можем сказать, что и эта пьеса, которую мы печатаем теперь, тоже носила название "Медвежья охота", потому что в подзаголовке двух отрывков из нее ("Песня" и "Песня о труде") напечатано: "Из "Медвежьей охоты".
"Несколько раз, - писал Некрасов, - я принимался окончить эту пьесу, которой содержание само по себе интересно, и не мог - скука брала. Вообще свойство мое таково, - как только сказал, что особенно занимало, что казалось важным и полезным, так и довольно - скучно досказывать басню. Если найду время, расскажу прозой, с приведением отрывков".
О какой из двух "Медвежьих охот" говорит Некрасов, здесь неясно. Вернее, что о той, которую мы печатаем теперь, так как только в этой "Медвежьей охоте" была б а с н я (т.е. фабула), которую поэт мог д о с к а з ы в а т ь.
Из печатаемых нами набросков в печать попали только два отрывка, при чем один из них первоначально назывался "Песня Любы". Редактор посмертного издания Некрасова так и не мог дознаться, какая это Люба.
"Нужно большое примечание - если успею, - писал Некрасов. - Мать девочки была трагическая актриса".
Примечания Некрасов не сделал, но теперь, благодаря печатаемым нами отрывкам, многое и без примечаний становится ясным.
Хотя в пьесе говорится об унылой, нищенски-скудной природе, поэт в то время жил в Неаполе и во Флоренции. Созерцая, как "солнце пурпурное погружается в море лазурное", он все же не мог оторваться от тифозных болот Новгородской губернии. И так странно на том же листке, где он пишет о российской сивухе, о взятках и зуботычинах, читать полуистертые карандашные строки:
Сады лимонов и олив...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И мох, ползущий из воды
По мрамору ступеней...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Свод неба чудной синевой
И золотом блестит...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Меж огнедышащей горой
И морем голубым
Лимонных миртовых аллей...
Эти бесформенные черновые наброски, без конца, без начала, относятся к "Русским женщинам". Известно, что те стихи об Италии, которые вкраплены в "Княгиню Трубецкую", были написаны поэтом отдельно, пятью годами раньше, независимо от этой поэмы, - списаны, так сказать, с натуры. Некрасов часто пользовался своими старыми стихами, вводя их в большие поэмы, написанные значительно позже.
К. Ч.
1 "Московские ведомости", 1875, № 47.
2 "Современник", 1854, ?LIV, стр. 85.
3 "Русский Архив", 1874, ?II, стр. 535.
4 А.В. Никитенко. "Записки и дневник". П. 1905, II, стр. 438.
5 Там же, стр. 412.
6 А. Фет. "Мои воспоминания". М. 1890, стр. 39 - 40.
7 А.Н. Пыпин. "Н.А. Некрасов". П. 1905, стр. 122.
8 "Архив села Карабихи", М. 1916, стр. 124 - 127.
9 В. Евгеньев. "Николай Алексеевич Некрасов". М. 1914, стр.39.
10 "Столетие С.-Петербургского Английского Собрания", П. 1870, стр. 127 и 133. Книга эта редкая. Ее нет в Публичной Библиотеке. В ней, между прочим, помещена статья Лонгинова "Воспоминания". - Авдотья Панаева. "Воспоминания", Л. 1928, стр. 267.
11 "Атеней", 1858, 17 мая.
12 "Московский Вестник", 1859, 17 октября.
13 "Современник", 1913, ?; "Русское Слово", 1913, № 18.
14 См., напр., "Искру", 1865, № 1, стр. 15, № 7, стр. 109; № 19, стр. 279, а также №№ 35, 45 и проч.
15 "Первое собрание писем И. С. Тургенева". П. 1884, стр. 201.
16 А. В. Никитенко. "Записки и дневник". П. 1905, т. II, стр. 469.
17 "Русский библиофил". 1914, 3, стр. 57.
18 Здесь подразумевается книга Скабичевского "Очерки развития прогрессивных идей в нашем обществе", П. 1874, арестованная и уничтоженная тогда же цензурой. Очерки вошли в собрание сочинений Скабичевского, т. 1, изд. 1895, под названием "Сорок лет русской критики" и "Три человека сороковых годов", см. "Исторический Вестн.", 1910, IV, стр. 24 - 28.
19 "Сочинения Мих. Ник. Лонгинова". т. I, М. 1915, стр. 568 - 572.
20 "М.М. Стасюлевич и его современники". П. 1912, т. II, стр. 361 - 364.
21 См., например, "Воспоминания В.Р. Зотова" в "Историч. Вестн.", 1890, I - IV. - "Воспоминания старого литератора", "Русск. Ведомости". - "Воспоминания цензора Егорова", "Исторический Вестник", СХХVII.
22 "Сочинения М. Н. Лонгинова", М. 1915, I и след.
Как убить вечер
Из драматической поэмы "Медвежья охота"
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Князь Сухотин - старик, лет 60-ти, одет в охотничий костюм, сверху шуба, сбоку ружья в ящиках.
Остроухов - господин неопределенных лет, скорее старый, чем молодой.
Миша Воинов - молодой человек, лет 30-ти, очень толстый, с двойным подбородком.
Созонович - с совершенно лысой головой, круглым лицом, мягкими манерами.
Сергей Макаров - мужик-окладчик.
Цуриков - лесничий, молодой человек.1
Мужики, бабы, мальчики и девочки. Каждый и каждая с дубиной. У некоторых мужиков ружья. По одежде все вместе напоминают толпу нищих.
В охоте, господа, всего важней
Порядок; вы назначили меня
Директором сегодняшней охоты.
Прошу же подчиняться, не шутя,
Моим распоряженьям. Бросим жребий,
Кому которым нумером стоять.
Дай шапку мне, Ханевич.
(Кладет в шапку несколько билетов.)
Выбирайте.
Барон, прошу покорно.
Нумер первый.
Я третий!
Я четвертый!
Я второй!
Я, значит, пятый и последний.
Грушин!
(Лесничий подходит.)
Прошу вас за народом присмотреть,
Чтоб не шумели, к кругу подходя,
И верно цепь держали. Очень рад,
Что вы случились тут. Вы местный житель,
Вы знаете охоту, присмотрите,
Чтоб не было мальчишек мелких. Глупо
Опасности их подвергать; притом
Они и пользы принести не могут.
(К Остроухову и прочим охотникам.)
А вас прошу не бегать с нумеров
Друг к другу; не закуривать сигар,
Мест не менять, за цепь не выдвигаться
И метко, разумеется, стрелять.
Ханевич! Можешь ты при мне остаться,
А вы подвиньтесь за последний нумер.
Какой чудак! Он вздумал нас учить!
Серьезно в роль директора он входит...
Мне нужно адъютанта отыскать.
(Уходит к народу.)
Мне издали загонщиков толпа
Каким-то сбродом нищих показалась,
Оборванных, унылых, испитых...
Посмотрим ближе.
(Подходит к народу вместе с Остроуховым.)
Осташов уж тут!
Уж он с прекрасным полом балагурит!
А, между тем, как ближе подошел,
Так даже франтов вижу; вот сибирка
Суконная, вот городской бурнус.
Не сплошь больные, сумрачные лица,
С клеймом нужды и горя. Чудеса!
Картина эта такова, что тут
Гробам бы только двигаться уместно,
И воздух этот тифом напоен.
К нему одни болезненные стоны
Идут да бред со скрежетом зубов.
И в бедности здесь спорит человек
С природой, и решить [никак] не могут,
Она ли, он - бедней! А между тем
Довольные мы слышим голоса
И вольный смех! Я, право, удивлен.
О, молодость, о, сила, о, здоровье!
Старуха, эй, старуха! Покажись
Сюда, поближе. Нет, не та, - другая!
Другую мне, - вон ту, что унырнула
В толпу!
(Мужики выводят старуху.)
Поди, любезная, сюда!
Поди, не бойся! Как тебя зовут?
(Старуха усиливается что-то говорить и, вместо ответа, мычит. Народ хохочет.)
Немая!..
Да, она немая!
То-то!
Глядел я долго: шамкает губами
И рот кривит, а не выходит слов!
Немая! Вы неисправимы, Грушин:
Сам бог ее молчанию обрек,
А вы ее в кричане 2 допустили.
Я не заметил... Нищенка, без хлеба...
Вы все одно: то соли нет, то хлеба...
Ступай, ступай, любезная, домой!
(Потирает руки.)
Она мычать горазда: замычит, -
Так никакой медведь не улежит.
А зоркий глаз!
Уж я не прозеваю.
Доволен наш директор. На войне,
Перехватив с бумагами шпиона,
Так полководец радуется.
Я, право, начинаю находить,
Что наше путешествие недурно.
Пока идет, как должно, все: молчит
Суровый немец, - верно, размышляя
О дикости российских мужиков
И радуясь, что наш директор важный,
Прогнав немую бабу, спас ему
Копеек шесть, и труся, между тем,
По мере ближения к медведю;
С бабенками гуторит Осташов
И водку пьет. А Сухотин из роли
И здесь не вышел, нами предводя.
Нет, право, хорошо!
И дикая и новая картина!
Мы взяли сто семь человек,
Что было в деревне народу.
Не приняли только калек, -
Не справиться с снегом уроду.
Те двести четырнадцать ног
Пред нами дорогу умяли,
Чтоб путь был до места легок,
Чтоб как-нибудь мы не упали.
Идем, заметает метель
Звериные тропы и лапки,
Навстречу то старая ель,
То пень в горностаевой шапке.
Средь этих степей снеговых
Шагая походкой нетвердой,
В собольих боярках своих
И в муфтах с звериною мордой,
Похожи на древних бояр
Новейшие наши бояре:
Директор наш важен и стар,
Посланник важнее и старе;
Турист Остроухов сопит,
Как будто всходя на Везувий.
Но станет на рифме "Везувий".
Проклятое словечко подвернулось.
А молодец ты рифмы подбирать!
Как Пушкин, я сказать могу по праву,
Что рифмы запросто живут со мной.
Вот как!
Ты слыхивал мои стихотворенья?
"Отец Савватий", "Свадьба", "Мильгофер"...
Слыхал, слыхал. Вот даже и теперь,
Припомнив их, чихнуть намереваюсь:
В носу крутит, как будто табаку
Крепчайшего понюхал! И охота
Такую мерзость сочинять?
Ты, друг,
В искусстве ничего не понимаешь;
Талант - во всем талант. И Пушкин сам
И Лермонтов немало сочиняли
Таких стихов.
Да Пушкин, кроме этих пустяков,
Оставил нам "Бориса Годунова",
"Онегина", "Полтаву" написал,
А Лермонтов - "Печорина" и "Мцыри".
А без того кто б помнил их теперь!
А ты с одним "Савватием" твоим
Сбираешься предстать на суд потомства!
Хорош ты будешь...
Что делать! Я - писатель не для дам,
Серьезно я за славою поэта
И не гнался. Но есть и у меня
Серьезные труды...
Не изысканья ль
О том, в каком году императрице
Екатерине прочитал Фонвизин
Великую комедию свою?..
Ты суешься судить о том, чего
Не понимаешь...
Может быть, но я
Одно наверно знаю: ничего
Не выйдет из трудов твоих серьезных
И вообще из самого тебя...
Министром буду!
Ну, едва ли. Впрочем, -
Немудрено. Случалось видеть нам,
Что люди вовсе пошлые, пустые,
Которые барковщину слагали, -
Глубокими политиками стали.
(Помолчав.)
Пустую жизнь ведете вы, друзья!
И хорошо вы делаете, впрочем:
Из вас людей не выйдет уж, - увы!
Не ты бы говорил, - не я бы слушал.
Ну, я, мой друг, - отпетая статья!
Ты извини за резкие сужденья, -
Такой уж час пришел: природа эта,
До беспощадности суровая, меня
Расположила к правде; человеком
Я был когда-то в юности моей.
Я дело делал, - я у м е л т р у д и т ь с я.
О, труд! Ты - все! Кто пренебрег трудом, -
Когда-нибудь поплатится жестоко.
Вся процессия на минуту останавливается, Миша и Остроухов, поглядев вперед, замечают, что народ разделился на две партии. Одна половина пошла направо, другая - налево в совершенном безмолвии.
Теперь молчанье! Мы пришли на круг,
На номера идем. Смотрите, Грушин,
Чтоб не шумел народ; кто слово скажет,
Кто кашлянет, - вы мелом на спине
Черкните крест: ужо увидит [он],
Что значит без резону горло драть.
Господам подают лыжи, и они, беспрестанно соскакивая с лыж и проваливаясь в снег, поддерживаемые мужиками и лакеями, кое-как проходят сажен сто, предводительствуемые окладчиком.
Здесь первый номер.
Немец остается на указанном месте; при нем ставят его ружье, и остается мужик с рогатиной. Тем же порядком ставят прочих. Люди обминают господам место. Сухотину стелют ковер и ставят складной стул. Немцу тоже. Расставив господ, окладчик уходит. К толпе загонщиков, запыхавшись и отдуваясь, торопливо приближаются пять человек, пришедшие той же тропой, как и прежние.
Уж поздно, братцы: барин приказал,
Чтоб больше никого не принимали.
Народ сосчитан.
Допусти, будь друг!
Не смею, - строг; вы сами попросите.
Авось, позволит.
Это, что ли, он?
Нас гонят, мы маленько опоздали,
Сейчас пришли; уж как бежали мы!
Вели принять нас, будь отец!
(Кланяются.)
Эй, Кондырев! Не брать, не брать, не надо!
Мы взяли, сколько нужно, - и конец!
Да нас ведь звали. Мы, не будь охоты,
Дрова возить бы нанялись сегодня.
Известье было с вечера дано,
Опаздывать не нужно. Эй, лесничий!
Возьмите их...
Эх! Э! Неладно дело!
Мы погорельцы, батюшка, неделю
Тому назад сгорели, милость ваша
На бедность не пожалует ли нам?
(Протягивают руки.)
Мы не затем приехали сюда,
Чтоб раздавать на бедность.
(К погорельцам.)
Спрячьте руки!
(К посланнику.)3
Какой народ! Мороз невыносимый,
А он по локоть руку обнажил!
(К товарищам.)
Пожалуйста, Кондратьев, не давай,
А то сойдется целый околодок.
Уж было раз такое приключенье:
Чувствительный какой-то господин
На бедность подал... Что же, господа?
Как на второй загон мы торопились,
Нас целый околодок осадил
На той тропе, где надо было ехать,
И на медведя опоздали мы.
(Мужики уходят.)
Пошли ни с чем, сердечные, а жаль:
Они ведь точно погорели.
Только
Осталось три двора, и вся деревня
В них кое-как теперь от стужи жмется.
Ну, это не такие господа!
Вот были третьим годом. То-то баре!
Как и сегодня: только поплелись
Загонщики к окладу, - смотрим, скачет
Без шапки мужичонка и кричит:
"Деревня Голодуха загорелась!"
Как быть? Деревни этой мужики
Упали в ноги господам: "Пустите,
Горит деревня наша!" Господа
Не только мужиков тех отпустили,
А сами повернули на пожар
С своей командой. То-то закипела
Работа! Заправляли господа,
А мужики в огонь погреться лезли.
Сто человек задули, как свечу,
Пожар в одну минуту; погорела
Одна изба, - все прочее спасли!
Зато уж как довольны были бабы:
Они в ногах валялись на снегу
У тех господ, им полы целовали;
Довольны были сами господа
И погорельцу помогли по силам.
Однако не отделался и зверь:
Мы на рысях вернулися к окладу.
Уж за полдень тревога началась.
Глубок был снег, - медведица не шла,
Так мы пришли на самую берлогу
И ну ее! Почти что на хвосте
У ней сидели; как ни упиралась,
А на господ доставили...
Ну, право же, прекрасная картина!
Вот парень повалил бабенку в снег
И сам упал, барахтаются оба,
Хохочут, раскраснелись... - Хорошо!
А вот другой какой-то великан
Пустился в лес, без тропы, без дороги,
Как лось взрывая длинными ногами
Глубокий снег, - бежит, и пыль под ним,
Сверкающая, облаком кружится...
(Обращаясь к одной бабе.)
Куда бежит он?
Видишь, впереди
Краснеется рябина, уцелели
На ней от лета ягоды, так их
Сорвать задумал, видно.
Что же, он
Попотчевать кого желает ими?
Вестимо, девку.
Не тебя ли?
Постой немного, - сам увидишь.
Парень возвращается с сучьями, на которых висят гроздья рябины опушенные снегом, и подает их одной девке, смазливее других.
Вижу.
Полакомится мерзлою рябиной
Красавица и парня наградит
При людях полновесной колотушкой,
А там, в лесу, даст тайный поцелуй.
(Декламирует.)
"Как ярко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!"
Вот кстати применил стихи поэта!
Помилуй, этот злополучный люд
Напомнил мне бежавших из больницы
Чернорабочих бледную толпу.
Ну, где нашел ты свежесть, укажи?
Нет, даже осьмиградусный мороз
На эти лица не навел румянца!
Две-три бабенки покраснели, правда,
И то помял их друг наш Осташов.
Уж он таков: любимая затея -
С крестьянками возиться: будь дурна,
Как смертный грех, да только не мужчина,
С него довольно!
Ну, ты мой адъютант, бери же ружья,
Неси за мной, да только не кричи,
Как выбежит медведь!
Не бойся, барин,
Не закричу, не испугайся сам!
Другая часть леса с противоположной стороны.
Так, девять лет скитанья по лесам
Мне даром не прошли. Я одичал.
Не только не приятны, мне противны
Все эти люди, шумною ордой
Нахлынувшие в наше захолустье
Стрелять медведей наших; на денек
Они собрались к нам, а притащили
Такой обоз, что можно круглый год
В степи бесплодной кочевать безбедно.
Ну, что ж? они богаты; нужны им
Удобства, роскошь - это все понятно;
Но отчего ж я духом возмущен?
Бутылок строй, сервизы, несессеры
И эти трехсаженные лакеи
И повара в дурацких колпаках, -
Вся эта роскошь нарушает нагло
Привычный ход убогой этой жизни
И бедности, которая одна
Здесь царствовать привычку вековую
Усвоила и грозных прав своих
Сопернице мишурной не уступит!
Жестка царица эта. Во сто крат
Она отмстит за сутки униженья,
Когда опять останется одна
И населенью бедному предстанет
В своей обычной строгой наготе.
Я знаю лес, я со скамейки школьной
Почти что прямо в лес попал; весной,
Снимая планы, составляя опись,
В такую глубь лесов я заходил,
Что иногда по месяцу случалось
Живого человека не встречать...
....................................Так что же
Мудреного, что изучил я лес?
Я в нем провел почти две трети жизни.
Скажи, когда тебя я не видал,
Дремучий лес! Весенней ли порою,
Иль в летний зной? Иль осенью сырою,
Когда ты так богато населен,
Когда твое убранство так роскошно
И так непрочно? и заводишь ты
Утрат и скорби роковую песню?
Или когда, совсем уж обнажен,
Тоскливо ждешь ты зимнего покрова,
Шатаясь весь, точь-в-точь как человек,
Желающий согреться на морозе?
Или тогда, когда посеребрен,
Разубран снегом, при сияньи лунном
Стоишь ты бодро в мертвой тишине, -
В той тишине морозной русской ночи,
Когда я, помню, думать был готов,
Что даже звуки замерзать способны?
Такой невероятной тишины
Зимой в лесу я помню впечатленье:
Стоишь, - уйти не хочется, сознанье
Теряется, что властен ты уйти, -
В соседстве величавых, неподвижных
Дубов и сосен; легкий звук, движенья
Казаться начинают святотатством,
И если вдруг
Взмахнет крылом проснувшаяся птица
И на другой опустится сучок,
Или береза скрипнет, как старуха,
Что кашляет впросонье на печи, -
Я вздрагивал, как будто услыхал
Живые речи на глухом кладбище...
Я знаю лес, но общества не знаю,
Не знаю жизни, - потому, конечно,
Мне дико поведение господ,
Приехавших сегодня на охоту.
Да! да! Я совершенно одичал:
Иной причины нет и быть не может!
А все же странно, что они так грубо
С народом обращаются; так явно
Презрение свое, высокомерье
Показывают бедным мужикам.
С чего, пред кем кичиться? Или тут
Умышленного нет высокомерья?
Тем хуже, если так, - гораздо хуже!
Да, умысла тут никакого нет!
Им здесь народ необходим: медведя
Он им нашел, он обложил его,
Он им его в морозы караулил,
Он им к нему дорогу протоптал
И на своих голодных лошаденках
Сюда привез их и теперь пошел
В жестокий холод по снегам глубоким
Медведя выставлять на них, и он же
Поможет им отсюдова убраться
(Ведь надобно сознаться, что уйди
Теперь народ, так этим господам
Самим и до деревни не добраться:
Замерзнут, как подстреленные волки).
Да, им народ здесь нужен. А меж тем
Они его трактуют так надменно
И норовят на гривну обсчитать
И жмутся от него, как от собаки,
Когда она, в болоте побывав,
Желанье отряхнуться обнаружит...
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Квартира в городе Б-чах 4, очищенная жильцами на случай приезда охотников. Посредине роскошный покрытый стол, за которым помещаются охотники; у стены фортепиано. Два дивана. Пообедав, охотники располагаются.
Наш утренний горячий разговор
Напомнил мне забавные куплеты,
Которые когда-то я сложил
В минуту скуки. Глинка, наш приятель,
На музыку тогда их положил,
И часто мы от праздности их пели,
Хоть им названье "Похвала труду".
Не хочешь ли, я их тебе спою?
Пой, сделай одолженье.
Пойте, пойте!
Кто хочет сделаться глупцом,
Тому мы предлагаем:
Пускай пренебрежет трудом
И жить начнет лентяем.
Хоть Геркулесом будь рожден
И умственным атлетом,
Все ж будет слаб, как тряпка, он
И жалкий трус при этом
и т. д. 5
Отличные куплеты.
Браво, браво!
А что всего странней, - что их сложил
Ленивейший, бездеятельный трутень;
Вот, признаюсь, никак не ожидал,
Чтоб вы избрать могли такую тему
И так серьезно выполнить ее.
Что есть у нас, мы тем не дорожим,
Того нередко мы не замечаем;
Чего в нас нет, того желаем мы,
И нам желанье ярче представляет
Предмета недоступного черты.
Вот почему, я думаю, удачно
Сложил я эту песню. Ну, теперь
Спой, Миша, нам фривольную балладу,
Которую ты давеча читал.
Я не умею петь.
Ну, так прочтите!
Серьезные стихи нам не под лета,
Да и поэтов нет теперь таких.
Но, признаюсь, скоромные стихи
Без всяких умолчаний, без цензуры
Люблю послушать...
У вас талант, решительный талант!
Не знал за вами я подобной прыти.
Ну, поздравляю! Нет, я не шучу,
Баллада ваша, я вас уверяю,
Переживет всю эту дребедень,
Которую теперь поэты наши
Серьезно выдают нам за стихи.
Благодарю, мне очень лестно слышать,
На эти вирши я употребил
Не больше часа: если б постараться...
Вот то-то: если б! У тебя ресурс
От праздности, от скуки, от унынья,
Какому позавидовать не грех,
А ты его забросил! Если утром
Я резко, даже дерзко говорил,
Что ты ленив, что занят пустяками,
Так верь, меня досада подстрекала,
Что человек, с таким талантом...
Вас
Желает видеть здешняя мещанка
Тарусина...
Любезнейший Максим,
Ужели сам не мог ты догадаться, -
Я здесь не принимаю никого!
Устали мы, вставать нам завтра рано,
И нам не до того, чтоб принимать
Каких-нибудь уездных попрошаек.
(Лакей медлит.)
Ну, что ж? Иди, скажи ей так...
Она
На попрошайку не похожа... Этак..
. Лет двадцати...
И хороша собой?
По-моему, красавица такая,
Каких я в Петербурге не видал.
(быстро вскакивает и подбегает к зеркалу, снимает колпак и надевает парик)
Проси, проси! Постой минуту. Я
Сниму халат.
Ну, это будет слишком.
У вас халат - он очень к вам идет, -
В таком халате можно принимать
И герцогинь, конечно, не в салоне...
Но здесь у нас скорее будуар:
Разложены походные кровати...
Нет, в самом деле я не безобразен
В халате?
Нет!
Проси же! Да смотри,
Когда ты нам уродину покажешь!
Увидите!
Посмотрим вкус Максима.
(Лакей уходит и через минуту входит с Тарусиной, показывая ей на Сухотина, к которому она подходит.)
Простите, если беспокою вас.
Я случай упустить не захотела,
Которого, быть может, в десять лет
Опять не будет.
Чем могу служить?
Прошу садиться.
Нет, не беспокойтесь.
Я слышала, вы - важный господин.
У вас большая власть, вам все знакомы...
Вы можете один меня спасти...
Спасти... Я рад... Приказывайте смело.
Что делать я могу, скажите?
Уж таять начинает
Директор наш!..
Не то, чтоб он растаял, но скорей
Раскис...
Что, господа?
Я нахожу,
Что у Максима вкус недурен.
Вы можете меня определить
К театру...
Не начальник я театра,
Но связи есть. А, впрочем, прежде знать
Необходимо, есть ли дарованье?
Не знаю, есть ли у меня талант,
Но страсть такая, что и сплю и вижу
Себя на сцене; дольше выносить...
Призванье, страсть - хорошие залоги,
Но есть еще условий очень много.
Вы здесь, в провинциальном городке,
Я думаю, актера не видали
Изрядного; имеете ли вы
Понятие об изученьи роли?
К какому амплуа вы полагали
Себя способней?
Пробовала я
Себя во многом, но самой мне трудно
Определить, к чему способна я...
Однако, значит, вы же находили
Какие-нибудь средства изучать
Искусство ваше здесь?
Да, я училась...
Учусь я день и ночь.
Но у кого же?
У матери моей.
Она вас учит?
Она была актрисой, но меня
Она не учит; нет, она, напротив,
Мне это запрещает, находя,
Что это очень горькое искусство...
Не понимаю, как же можно вам
У ней учиться при таких условиях?
Она давно покинула театр,
Но им она и по сегодня бредит.
У ней такая память, что она
Свои все роли помнит, и когда
Я лягу спать, или когда она
В прошедшее свое так погрузится,
Что ничего не помнит вкруг себя, -
Она тогда все роли повторяет
Тех героинь, которых представляла!
На цыпочках я к двери подхожу,
Дыханье притаив, и изучаю.
Особенная школа, признаюсь!
Я думаю, в такой мудреной школе,
В таких условьях ни один артист
Не изучал искусства.
Я, за нею
Все роли повторяя, наконец
Их твердо заучила наизусть...
А, впрочем, есть и несколько тетрадок,
Которые успела я спасти,
Когда она однажды, проклиная
Театр, их в печь бросала и клялась,
Что дочь ее актрисой никогда
Не будет...
Это дикое упрямство,
Конечно, вы пытались превозмочь?
Однажды после долгих убеждений,
Которые плода не принесли,
Взволнована, лишенная надежды
И горем побежденная, в реку
Я бросилась; спасла меня старуха,
Но тут же объявила, что скорей
Меня увидит мертвой, чем на сцену
Отпустит.
Как же вы хотите
Ослушаться старухи?
Я пришла
Просить вас, чтобы вы поговорили
С моей старухой; может быть, она
Послушается ваших убеждений;
А если нет, - я, все равно, уйду...
Скажите, вы хотите мне помочь?
Готов, готов, но прежде, повторяю,
Я должен знать, что есть у вас талант.
Не можете ли что-нибудь сыграть
Или пропеть? Быть может, вы поете?
Всего бы лучше. Кстати есть у нас
И фортепьяно; случай нам послал
Удобную квартиру: мы уж пели
Немного сами: сносный инструмент...
Теперь не расположена я петь,
Но вы не будьте строги. Я готова
Вам песню спеть, которую певала
Я матери моей, когда еще надежда
Во мне была, что можно убедить
Упрямую, несчастную старуху...
(Садится к роялю и поет.
Отпусти меня, родная,
Отпусти, не споря!
Я не травка полевая,
Я взросла у моря.
Не рыбацкий парус малой -
Корабли мне снятся.
Скучно! в этой жизни вялой
Дни так долго длятся.
Здесь, как в клетке, заперта я,
Сон кругом глубокий,
Отпусти меня, родная,
На простор широкий,
Где сама ты грудью белой
Волны рассекала,
Где тебя я гордой, смелой,
Счастливой видала.
Ты не с песнею победной
К берегу пристала,
Но хоть час из жизни бедной
Торжество ты знала.
Пусть и я сломлюсь от горя,
Не жалей ты дочку!
Коли вырастет у моря -
Не спастись цветочку,
Все равно! сегодня счастье,
Завтра буря грянет,
Разыграется ненастье,
Ветер с моря встанет,
В день один песку нагонит
На прибрежный цветик
И навеки похоронит...
Отпусти, мой светик!
(С первого куплета Миша и Остроухов, игравшие в пикет, приближаются к роялю. Все слушают с напряженным вниманием и по окончании остаются несколько минут в молчании, пораженные.)
Отлично! Бесподобно! Браво! Браво!
И чудные слова, - где вы их взяли?
Понравилась мне музыка одна,
Но к ней слова не шли, - по крайней мере,
Я не могла их петь, как мне хотелось,
И стала я по нотам подбирать
Слова другие, - так сложилась песня.
С огромным чувством спели вы ее.
В ней вся [моя печальная] исторья.
Родилась я, как мать была актрисой...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
[Здесь рукопись обрывается.]
1 Фамилия лесничего не установлена. В тексте его зовут Грушиным. Сухотин иногда называется Сухаревым и т.д.
2 Кричанин - загонщик, облавщик. Слово принято исключительно в Новгородской губ.
3 "Посланник", "Барон", "Немец" - одно и то же лицо.
4 Несомненно в Боровичах, Новгородской губернии.
5 Эти куплеты вошли в собрание сочинений Некрасова под заглавием "Песня о труде".