ИС: Память. Исторический сб. Вып. 3. М.-Париж: YMCA-Press, 1980.

БЕЛЫЙ ВОЛК

Когда в 1922 году наш театр закрылся1, я после ряда приключений попал секретарем к Корнею Ивановичу Чуковскому. Он был окружен как бы вихрями, делающими жизнь возле него почти невозможной. Находиться в его пределах в естественном положении было немыслимо, как в урагане посреди пустыни. И, к довершению беды, вихри, сопутствующие ему, были ядовиты. Цепляясь за землю, стараясь не закрывать глаз, не показывать, что песок пустыни скрипит на зубах, я скрывал от всех и от себя странность своей новой должности. Я всячески старался привиться там, где ничто не могло расти.

У Корнея Ивановича никогда не было друзей и близких. Он бушевал в одиночестве, не находя пути по душе, без настоящего голоса, без любви, без веры, с силой, не открывшей настоящего, равного себе выражения, и потому недоброй.

По трудоспособности я не встречал ему равных. Но какой это был мучительный труд. На столе его лежало не менее трех-четырех работ: вот статья для "Всемирной литературы ", вот перевод пьесы Синга, вот предисловие и примечания к воспоминаниям Панаевой, вот детские стихи2. Легкий, как бы пляшущий тон его статей давался ему нелегко. Его рукописи походили не то на чертежи, не то на карты. Вклейки снизу, сбоку, сверху, каждую страницу приходилось разворачивать, раскрывать, расшифровывать.

Отделившись от семьи большой проходной комнатой, он страдал над своими работами, бросался от одной к другой как бы с отчаянием. Он почти не спал3. Иногда выбегал он из дому своего на углу Манежного переулка и огромными шагами обегал квартал по Кирочной, Надеждинской, Спасской, широко размахивая руками и глядя так, словно он тонет, своими особенными серыми глазами. Весь он был особенный: седая шапка волос, молодое лицо, рот небольшой, но толстогубый, нос топорной работы, но общее впечатление - нежности, даже миловидности.

Когда он мчался по улице, все на него оглядывались, - но без осуждения. Он скорее нравился прохожим высоким ростом, свободой движения. В его беспокойном беге не было ни слабости, ни страха. Он людей ненавидел, но не боялся, и у встречных поэтому и не возникало желания укусить его.

Я появлялся у него в просторном и высоком кабинете в восемь часов утра. В своем тогдашнем безоговорочном, безоглядном поклонении далекой и недоступной литературе я в несколько дней научился понимать признанного ее жреца, моего хозяина. Показывая руками, что он приветствует меня, прижимая их к сердцу, касаясь пальцами ковра в поясном поклоне, надув свои грубые губы, Корней Иванович глядел на меня, прищурив один глаз, с искренней ненавистью. Но я не обижался. Я знал, что чувство это вспыхивает в душе его само по себе, без всякого повода, не только ко мне, но и к близким его. И к первенцу Коле, и к Лиде, и, реже, к Бобе, и только к младшей, к Муре - никогда. Если даже дети мешали его отшельничеству без божества и подвигам благочестия без меры, - то что же я-то? Я не огорчался и не обижался, как не обижался на самум, и только выжидал, чем кончится припадок.

Иной раз он бывал настолько силен, что Корней Иванович придумывал мне поручения, чтобы поскорей избавиться от моего присутствия. Иногда же припадок проходил в несколько минут, и мне находилось занятие в пределах кабинета.

В последнем случае я усаживался за маленький столик с корректурами. Корней Иванович посвятил меня в нехитрое искусство вносить в гранки поправки, ставя знаки на полях и в тексте. Я через две-три строчки зачитывался тем, что надлежало проверять. И тут иной раз у нас завязывались разговоры о ней, о литературе. Но ненадолго. Среди разговора Корней Иванович, словно вспомнив нечто, мрачно уходил в себя, прищурив один глаз. Впрочем, и до этого знака невнимания, говоря со мной, он жил своей жизнью. Какой? Не знаю. Но явно страдальческой.

У него были основания задумываться и страдать не только по причинам внутреннего неустройства, но и по внешним обстоятельствам. За несколько месяцев до моего секретарства разыгралась громкая история с письмом, что послал он за границу Алексею Толстому5. Он приветствовал Алексея Николаевича, сменившего вехи, звал Толстого в Советский Союз и подробно и неодобрительно описывал людей, с которыми ему, Чуковскому, приходится жить и работать. Я забыл, что именно он писал. Помню только фразу о Замятине6: "Евгений Иванович, милый, милый, но такой чистоплюй". И каждому посвящал он две-три фразы подобного же типа, так что на обсуждении кто-то сравнил его послание с письмом Хлестакова к "душе Тряпичкину ". Вся беда в том, что письмо Корнея Ивановича приобрело неожиданно широкую известность. Толстой взял да и напечатал его в "Накануне"7.

Дом Искусств и Дом Литераторов8 задымились от горькой обиды и негодования. Начались собрания Совета Дома, бесконечные общие собрания. Проходили они бурно, однако в отсутствие Корнея Ивановича. Он захворал. Он был близок к сумасшествию. Но все обошлось. В те дни, когда мы встретились, рассудок его находился в относительном здравии. Ведь буря, которую пережил Чуковский, была далеко не первой. Он вечно, и почему-то каждый раз нечаянно, совсем, совсем против своей воли, смертельно обижал кого-нибудь из товарищей по работе. Андреев жаловался на него в письмах9, Арцыбашев вызывал на дуэль, Аверченко обругал за предательский характер в "Сатириконе", перечислив все обиды, нанесенные Чуковским ему и журналу, каждый раз будто бы по роковому недоразумению. И всегда Корней Иванович, поболев, оправлялся.

Однако, проходили эти бои, видимо, не без потерь. И мне казалось, что, уходя в себя, Корней Иванович разглядывает озабоченно ушибленные в драке части души своей. Нет, он не был душевно больным, только душа у него болела всегда.

Но вот дела требовали, чтобы Корней Иванович оторвался от письменного стола. И он, полный энергии, выбегал, именно выбегал из дому и мчался к трамвайной остановке. Он учил меня всегда поступать именно таким образом: если трамвай уйдет из-под носу, то не по причине вашей медлительности. И, приехав, примчавшись туда, куда спешил, Корней Иванович уверенно, весело и шумно проникал к главному в этом учреждении.

- Вы думаете, он начальник, а он человек! - восклицал он своим особенным, насмешливым, показным манером, указывая при слове "начальник" в небо, а при слове "человек" в пол. - Всегда идите прямо к тому, кто может что-то сделать10. И всегда Корней Иванович добивался того, что хотел, и дела его шли средне.

Да, дела его шли средне, хотя могли бы идти отлично. Такова обычная судьба людей мнительных, подозрительных и полных сил. Не мог Корней Иванович понять, что у него куда меньше врагов, чем ему это чудится, и, соответственно, меньше засад, волчьих ям, отравленных кинжалов. Это вносило в жизнь его ужасную разладицу и в тысячный раз ранило его нежную душу. Впрочем, в иных нередких случаях мне казалось, что он заводит драку вовсе не потому, что ждет нападения. Просто его охватывало необъяснимое, бескорыстное, судорожное желание укусить. И он не отказывал себе в этом наслаждении11.

Кого он уважал настолько, чтобы не обидеть даже при благоприятных тому обстоятельствах?

Может быть, Блока (вскоре после его смерти). Отчасти Маяковского. Любил хвалить Репина. Вот и все12. Однажды он, улыбаясь, стал читать Сашу Черного, стихи, посвященные ему. "Корней Белинский"13. Я их помню очень смутно. Кончаются они тем, что, мол, Чуковский силен только когда громит бездарность, и халат тогой падает в таких случаях с его плеч. Начал читать Корней Иванович, весело улыбаясь, а кончил мрачно, упавшим голосом, прищурив один глаз. И, подумав, сказал:

- Все это верно.

Маршак не раз говорил о нем:

- Что это за критик, не открывший ни одного писателя.

И вместе с тем какая-то сила угадывалась, все время угадывалась в нем. И Маршак же сказал о Чуковском однажды:

- Он не комнатный человек14.

Стихи Корней Иванович запоминал и читал, как настоящий поэт. Но прозу он вряд ли понимал и любил так, как Некрасова, например.

Одна черта, необходимая критику, у него была: он ненавидел то, что других только раздражало. Но настоящий критик еще и влюбляется там, где другие только любуются. А Чуковский только увлекался.

И критик обязан владеть языком. Иметь язык. Быть хорошим прозаиком. А настоящего дара к прозе у Корнея Ивановича-то и не было.

Во многих детских своих стихах он приближался к тому, чтобы заговорить настоящим языком, и, бывало, это ему удавалось в полной мере (последние строки " Мойдодыра "). Но в прозе его чувствовался и потолок, и донышко. Да, в ней была сила, но та самая, что так легко сгибала и выпрямляла длинную его фигуру, играла его высоким голосом, - актерская сила. С фейерверком, конфетти и серпантином.

Отсутствие языка сказывалось и на его памяти. Не назвал - значит, не запомнил. Именно поэтому, рассказывая, он часто за невозможностью вспомнить - сочинял15.

Однажды он рассказал, как Скиталец, пьяный, приехал на какой-то вечер, хотел прочесть свое стихотворение "Мне вместо головы дала природа молот" и прочел "Мне вместо головы дала природа ноги".

Я посмеялся, а потом вспомнил, что это строки насчет головы и молота вовсе не Скитальца, а пародия Измайлова на Скитальца16. Значит, когда Корней Иванович рассказывал, то даже отличная память на стихи изменяла ему. Настоящая его сила, та, что заставляла его умолкать посреди разговора, уходить в себя, работать до отчаянья, бегать огромными шагами вокруг квартала, - была нема и слепа и только изредка пробивалась в детских стихах. А в остальные дни не радовала она Чуковского, а грызла, отчего он и кусался.

Сегодня припадок ненависти ко всем, забредающим в полосу отчуждения, и в том числе, разумеется, и ко мне, так силен, что Корней Иванович наскоро придумывает ряд поручений, только бы я скрылся с глаз долой.

И я отправляюсь в путь.

Первое поручение - достучаться во что бы то ни стало к художнику Замирайло и узнать, когда будут готовы рисунки к какой-то детской книге17. Корней Иванович предупредил, что это вряд ли мне удастся.

И в самом деле. Словно сказочные слуги, получавшие от своих владык подобные же невыполнимые поручения, я попадаю в дебри, сырые и темные. В коридоре дома, полного еще воспоминаниями о голодных годах, я стучу и стучу, упорно и безостановочно, в обитую клеенкой дверь, как мне было приказано. Полутемно.

В двух шагах на полу - перевернутая кверху дном ванна, неведомо зачем вытащенная из подобающего вместилища. На помойном ведре пристроилась кошка и ест с отвращением, отряхивая так, что брызги летят во все стороны, соленый огурец. Я стараюсь стучать погромче, но войлок под клеенкой заглушает звук. Стучу ногой. Из двери напротив выглядывает женщина в платке. Сообщает, что, по ее мнению, художник дома, но не откроет. Он никому не открывает.

- Мохнатое сердце! - думаю я с горечью. - Ведь это я стучу, я. Как можно прятаться от меня? Разве я тебя обижу?

Мохнатое сердце - так называл себя Замирайло, оправдываясь перед товарищем, которого напрасно обидел, - не чует, не отзывается.

Так я и ухожу, не достучавшись.

Года через два я увидел в редакции человека невысокого, с лицом апатичным, бледным, несколько одутловатым. Это он и был, таинственный Замирайло. В редакции он держался, как все, отвечал на вопросы вполне учтиво. А когда ушел, то молодые художники отозвались о нем непочтительно, сказали, что он эпигон Доре.

После бесславной попытки проникнуть к Замирайло, я направляюсь к Лернеру, пушкинисту и литературоведу18. Я должен узнать у него, кто такая - известная своим богатством, благочестием и влиянием в кругах высшего духовенства особа, упоминаемая у Панаевой. Фамилия ее в мемуарах не названа.

К Лернеру я попадаю через кухню. Все парадные двери в Петрограде еще заколочены. Возможно, что здесь я увидел кошку на кухонном ведре, а к Замирайло стучался со двора. В одном не сомневаюсь: голодный и холодный город ощущался и там, и тут, и на подступах к талантливому художнику, и на кухне у литературоведа, и в квартире Чуковских, куда попадали тоже через кухню с давным-давно, годы назад остывшей плитой. На Невском зиял пустыми окнами недостроенный дом - недалеко от улицы Марата, там, где теперь кинотеатр "Художественный". Недостроенный дом вздымался и на углу Герцена и Кирпичного, и никто не собирался еще достраивать эти дома. Город только-только начинал оживать.

В своем кабинетике с буржуйкой Лернер, выслушав меня, быстро и пренебрежительно, как математик, которому задали арифметическую задачку для первоклассников, отвечает, что, конечно, у Панаевой идет речь о графине Орловой, старой деве, замаливающей грехи отца.

Насмешливый, беловолосый, немолодой, расспрашивает он о том, как работает Чуковский над примечаниями. По всей повадке его я угадываю, что считает он Корнея Ивановича ненастоящим работником, легкомысленным журналистом, взявшим ношу не по плечам. Он втолковывает мне, что, давая примечания, нужно чувствовать, когда именно у читателя возникает вопрос, а не отвлекать его от книжки ненужными комментариями, не показывать без толку свою ученость.

Куда бы я ни шел, с кем бы ни говорил, - меня преследует предчувствие неприятности, даже позора. Мне приказано явиться в Губфинотдел и похлопотать перед фининспектором, чтобы с Корнея Ивановича сняли неправильно начисленный налог.

У меня в кармане необходимые справки, мной получены подробнейшие инструкции, но мне все равно не по себе. Я начисто был лишен счастливого дара - весело и спокойно разговаривать с начальниками, в каком бы чине они ни состояли. Я трусил, когда приходилось просить. Терял всякий дар слова. Внушал своим растерянным видом мрачные подозрения. И наконец - радовался в глубине души отказу, - так или иначе, он кончал тяжелый для меня разговор. И я отступал, еще по-настоящему и не начав бой, там, где более или менее настойчивый человек одержал бы победу.

У меня мелькает малодушная мысль - соврать Корнею Ивановичу, что фининспектора не оказалось на месте. Что его вызвали в Смольный. Но я не поддаюсь искушению. Меня поддерживает надежда, что фининспектор и в самом деле взял и ушел, провалился сквозь землю.

Я в те дни был крайне растерян и недоверчив, и невнимателен к красотам города, о которых столько твердили наименее живые из моих знакомых. Однако один дом я все же успел заметить и даже полюбить за то, что, несмотря на душевное смятение мое, он вызывал каждый раз прочное, надежное чувство восхищения. Дом мой любимый возвышался за узорной решеткой на канале Грибоедова, против мостика со львами. Вот туда-то и шагал я на мучения и позор. Там помещался Губфинотдел.

Фининспектор оказался на месте, в своем кабинете. Корней Иванович отлично знал часы его приема. Молодой человек с припудренными изъянами на бледном лице сидел за столом и отказывал в просьбе какому-то упрямому и несдающемуся человеку. Налогоплательщик говорил тихо, но много, безостановочно, а фининспектор ответил ему только раз, во весь голос, презрительно и гладко:

- Если вам известны подобные случаи, вы должны в интересах фиска информировать нас.

Когда налогоплательщик вышел, не глядя ни на кого, полный негодования и энергии, ничуть не обескураженный, пришла моя очередь.

По непонятным причинам, видимо, потому, что я хлопотал не о себе, я говорю не слишком путано и предъявляю документы, едва бледный молодой фининспектор заговаривает о них.

Он долго хмурится, щурится, качает головой, задумывается, и, наконец, пишет резолюцию, и я вижу с восторгом, что сумма налога уменьшилась на шестьдесят миллионов.

В Публичную библиотеку я вступаю как победитель. Теперь я не боюсь никого. Заведующий русским отделом, сердитый старик, прочтя записку Корнея Ивановича, протягивает мне толстую книгу "Русский Некрополь"19. Тут я найду инициалы, год рождения и смерти некоторых лиц, упоминаемых в примечании.

Мне остается выполнить еще одно приказание своего хозяина. Всем тогда случалось торговать. Так же, как в старые времена шли в ломбард, - отправлялись тогда на рынок. И когда Корней Иванович поручил мне продать авторские экземпляры своих только что вышедших книг, я отнесся к этому весьма просто и спокойно.

Здесь-то и подстерегали меня позор и неудача.

В первой же книжной лавке меня приняли за подозрительную личность, укравшую книги в типографии. Напрасно я доказывал, что получил их от самого автора. Холодно и решительно маленький владелец магазина отказался вступать со мной в какие бы то ни было переговоры. Я ушел, в ярости хлопнув дверью, но в другие магазины пойти не посмел.

Ошеломленный и отуманенный всем многообразием пережитых приключений, возвращаюсь я на Манежный переулок, к своему повелителю.

Высокие потолки, высокие окна без занавесок, свет бьет в лицо, Корней Иванович смотрит на меня своими непонятными глазами, и странное чувство нереальности всего происходящего охватывает меня. Зачем я ходил к Лернеру, в Публичную библиотеку, стучался к Замирайло? Нужны ли Чуковскому все эти лежащие на письменном столе труды, и к чему ему секретарь? Да и сам Корней Иванович - существует ли он? Тот ли это Чуковский, которого я так почитал издали, в студенческие годы, за то, что находился он в самом центре литературы и представлял ее, и выражал? "Журнал журналов "20 хвалил его, а что такое Корней Иванович на новой почве, в теперешней жизни?

Я недоедал в то время, и мысли о нереальности происходящего особенно остро переживались мной к середине дня, после путешествий и приключений.

Я встречаю на Невском Давыдова21. Он медленно идет под руку со своим племянником, красивым юношей в дохе. Давыдов. Тот ли это артист, о котором я читал в чеховских письмах, или в наши дни это явление совсем другого порядка?

Из бывшей "Квисисаны" выходит в компании художников Радаков22. Он весел, но более по привычке, держится самоуверенно, но как бы в целях самозащиты. Прошли века с тех пор, как закрылся "Новый Сатирикон". Существует ли Радаков, хотя грузная его фигура занимает весьма заметное место на Невском проспекте?

Доклад о выполненных и невыполненных поручениях Корней Иванович выслушивает спокойно, серые глаза его сохраняют загадочное выражение. Но, увидев резолюцию фининспектора, он вскакивает и кланяется мне в пояс, и восклицает своим особенным тенором, что я не секретарь, а благодетель.

Существую ли я? В те дни я и в самом деле как бы не существовал. Театр, в котором я работал, закрылся. К литературе подступал я осторожно, с поклонами, с заискивающими улыбочками, на цыпочках. Я дружил в те времена с Колей Чуковским и все выспрашивал: как он думает - выйдет из меня писатель?

Коля отвечал уклончиво.

Однажды он сказал так: "Кто тебя знает. Писателя все время тянет писать. Посмотри на отца: он все время пишет, записывает все. А ты?"

Я не осмеливался делать это. Но Корней Иванович и в самом деле записывал все.

У него была толстая переплетенная тетрадь по имени "Чукоккала", которой Корней Иванович очень дорожил23. И не без основания. Там, на ее листах формата обыкновенной тетрадки, красовались автографы Блока, Сологуба, Сергея Городецкого, Куприна, Горького, рисунки Репина. Все современники Чуковского так или иначе участвовали в "Чукоккале". По закону собраний такого рода, чем менее известен автор, тем более интересны были его записи. Во всяком случае ощущалось - старание. Но, так или иначе, тетради этой не было цены. Однажды Корней Иванович доверил ее мне. Лева Лунц уезжал24. Были устроены проводы, и Корней Иванович поручил мне собрать в "Чукоккалу" автографы присутствующих.

Проводы оказались настолько веселыми, что я не рискнул выполнить поручение.

На другой день после проводов я у Чуковского не был. Он сказал, что я не буду нужен. А вечером того же дня пришел ко мне Коля и сообщил, что папа очень беспокоится за судьбу альбома.

Я принес "Чукоккалу" утром, к восьми часам, но Корнея Ивановича уже не застал. Он умчался по своим делам, а может быть, размахивая руками, словно утопающий, шагал огромными шагами вокруг квартала. Я сел за стол и принялся ждать.

И тут я убедился, что и в самом деле Корней Иванович записывает все. На промокательной бумаге стола, на нескольких листках блокнота, на обложке тетради стояли слова: " Шварц - где Чукоккала...?". Первое движение, первое выражение чувства для него была потребность записать. "Где Чукоккала?", "Пропала Чукоккала" - вопияли на столе со всех сторон взятые в квадратные и овальные рамки слова. "Где Чукоккала? О моя Чукоккала!"

Корней Иванович в те дни неустанно горевал о дневниках своих. Он вел их всю жизнь, и вот остались они на даче в Финляндии.

Полагаю, что дневники его и в самом деле будут кладом для историка литературы. Придется ему долго разбираться в той смеси, сети, клубке правдивости, точнее - искренности - и лжи, но лжи от всего сердца 25.

Я при тогдашней своей любви ко всему, что связано с литературой, наслаждался всеми рассказами Корнея Ивановича, даже в недостоверности их угадывая долю правды, внося поправки в его обвинения, смягчая приговоры, по большей части смертные. Однажды Коля пожаловался: "Папа наговорил о таком-то, что он и негодяй, и тупица, и готовый на все разбойник. А я познакомился с ним и вижу - человек как человек". И я учитывал эту особенность рассказчика.

Однако в самые черные дни его даже я несколько огорчался, наслушавшись обвинительных актов против товарищей Корнея Ивановича по работе. Если верить ему, то они прежде всего делились, страшно повторить, - на сифилитиков и импотентов. Благополучных судеб в этой области мужской жизни Корней Иванович, казалось, не наблюдал. Соответственно определял он их судьбы и в остальных разделах человеческих отношений.

Вот несколько наиболее добродушных его рассказов.

Корней Иванович, стоя у книжной полки, открывает книжку, и вдруг я слышу теноровый его хохот. Широким движением длинной своей руки подзывает он меня и показывает. К какой-то книге Мережковского приложен портрет: писатель сидит в кресле у себя в кабинете. Вправо от него на стене большое распятие, и непосредственно под крестом, касаясь его подножия, чернеет кнопка электрического звонка26.

- Весь Митя в этом! - восклицает Корней Иванович с нарочито громким и насмешливым смехом.

Но вот смех обрывается, и Корней Иванович темнеет, прищурив один глаз.

И я слышу жалобы, правдивость которых не вызывает у меня ни малейшего подозрения.

Мережковские приготовились бежать из Советского Союза и тщательно скрывали это от друзей. В течение двух недель ходили они по издательствам, заключали договоры и получали гонорары. В советских условиях они были робки, все обращались за помощью к Корнею Ивановичу, и он выколачивал для них наличные деньги у самых упрямых хозяйственников.

И ни слова не сказали они Корнею Ивановичу о планах побега27. А ведь считались друзьями, да что там считались - были, были настоящими друзьями. И Чуковский показывает искреннее и трогательное стихотворение Гиппиус об одиночестве, в котором очутилась она. Только одно и есть у нее утешение - приход "седого мальчика с душою нежной".

Вот как она писала. А потом удрала за границу, ни слова не сказав о своих планах друзьям. Ни намека. И там стала обливать нас, оставшихся, грязью. Ругалась, как торговка. Вся Зинаида Гиппиус в этом. Вся.

Однажды Брюсов сказал Корнею Ивановичу, что сегодня ему исполнилось сорок лет. А тот ему ответил: "Пушкин в эти годы уж и умереть успел"!28

У Корнея Ивановича, как у великих фехтовальщиков, была выработана своя система удара. Фраза начиналась с похвалы и кончалась выпадом.

Он сказал однажды Короленке:

- Владимир Галактионович, как хорош у вас слесарь в рассказе "На богомолье", сразу видно, что он так и списан с натуры.

И Короленко ответил спокойно:

- Еще бы не с натуры: ведь это Ангел Иванович Богданович29.

Ответ этот привел Корнея Ивановича в восхищение.

Это был один из немногих случаев, когда Корней Иванович отдавал писателю должное. При оказиях подобного рода он отводил душу, ругая певучим тенором других прозаиков.

Пусть попробует так поступить такой-то с его лимфатическим благородством или такой-то с его куриной грудкой. Взять редактора толстого марксистского журнала, Ангела Ивановича, которого наборщики прозвали Чорт Иванович, и перенести его совсем в другую среду, где характер его вырисовался выразительнее и отчетливее. Пусть попробует так сделать такой-то с его жидким семенем. Он и с натуры писать не может своими хилыми пальчиками.

Расстались мы с Чуковским летом 23-го года, когда я уехал погостить к отцу в Донбасе.

Разногласий у нас не было. Если выговаривал он мне, то я сносил. А он со своей повышенной чувствительностью чуял, конечно, как бережно, с каким почтением я к нему отношусь. Словно к стеклянному. Он нередко повторял, что я не секретарь, а благодетель, но оба мы понимали, прощаясь, что работе нашей совместной пришел конец. Есть какой-то срок для службы подобного рода30. И я удалился из полосы отчуждения.

Только перед самым уже отъездом заспорили мы по поводу статьи его о Блоке31. Мне казалось, что поэт, сказавший об имении своем, сожженном крестьянами, "туда ему и дорога", - заслуживает более сложного разбора. Спор этот Корней Иванович запомнил. Когда я уже уехал, он сказал Коле, что гонорар за статью о Блоке переведет мне. Однако, не перевел.

По возвращении моем мы встречались довольно часто, и Корней Иванович бывал добр ко мне, со всеми оговорками, вытекающими из особенности его натуры.

Кончая редактировать одно из изданий книжки "От двух до пяти", Чуковский сказал мне, что, прочтя кое-какие изменения и добавления к ней, я буду приятно поражен.

Дня через два мне случайно попались гранки книжки. И я прочел:

"В детскую литературу бросились все, от Саши Черного до Евгения Шварца".

По правде сказать, я вместо приятного удивления испытал некоторое недоумение. Впоследствии он заменил фразу абзацем, который и остается до сих пор, кажется, во всех переизданиях. Там он спорит со мной, но называет даровитым, что меня и в самом деле поразило.

Все анекдоты о вражде его с Маршаком32 неточны. Настоящей вражды не было. Чуковский ненавидел Маршака не более, чем всех своих ближних.

Просто вражда эта была всем понятна, и потому о ней рассказывали особенно охотно.

Во время съезда писателей, узнав, что Маршак присутствовал на приеме, куда Чуковский зван не был, этот последний нанес счастливцу удар по своей любимой системе.

- Да, да, да, - пропел Чуковский ласково. - Я слышал, Самуил Яковлевич, что вы были на вчерашнем приеме, и так радовался за вас, вы так этого добивались 33.

Встретив в трамвае Хармса34, Корней Иванович спросил его громко, на весь вагон:

- Вы читали " Мистера Твистера"?

- Нет, - ответил Хармс осторожно.

- Прочтите! - возопил Корней Иванович. - Прочтите. Это такое мастерство, при котором и таланта не надо. А есть куски, где ни мастерства, ни таланта:

"Сверху над вами индус, снизу под вами зулус" - и все-таки замечательно35.

Так говорил он о Маршаке.

Зло?

Да. Может так показаться.

Пока не вспомнишь, как относился этот мученик к самым близким своим. К своему первенцу, например. Во время войны я привез Корнею Ивановичу письмо от Марины, жены его старшего сына. Она рассказывала в нем чистую правду. Ей удалось узнать, случайно, что Коля сидит без работы, в части, где газеты нет и не будет, под огнем, рискуя жизнью без всякой пользы и смысла. Она просила, чтобы Корней Иванович срочно через Союз хлопотал о переводе Коли не в тыл, нет, а в другую фронтовую часть.

Мы встретились с Корнеем Ивановичем в столовой Дома писателей, во втором этаже, где кормили ведущих и приезжих. Я спросил Корнея Ивановича о письме.

К ужасу моему, лицо исказилось на знакомый лад. Судорожное самоубийственное желание укусить ясно выразилось в серых глазах, толстых губах. И этот мученик неведомого бога, терзаемый недоброй своей силой, запел, завопил, обращаясь к старику Гладкову36, сидящему напротив:

- Вот они, герои. Мой Николай напел супруге, что находится на волоске от смерти, и она молит: спасите, помогите! А он там в тылу наслаждается жизнью.

- Ай, ай, ай! - пробормотал старик растерянно. - Зачем же это он?

Вот как ответил Корней Иванович на письмо о находящемся в опасности старшем своем сыне. Младший его - следует помнить об этом - к тому времени уже погиб на фронте. Нет, я считаю, что Маршака Корней Иванович скорее ласкал, чем кусал.

В апреле 52-го года, слушая доклад Суркова на совещании по детской литературе37, я оглянулся и увидел стоящего позади седого, стройного Корнея Ивановича. Ему только что исполнилось семьдесят лет, но лицо его казалось тем же свежим, топорным, и неясным, особенным. Конечно, он постарел, но и я тоже, дистанция между нами сохранилась прежняя. Все теми же нарочито широкими движениями своих длинных рук приветствовал он знакомых, сидящих в разных концах зала, пожимая правую левой, прижимая обе к сердцу.

Я пробрался к нему.

Сурков в это время, почувствовав, что зал гудит сдержанно, не слушает, чтобы освежить внимание, оторвался от печатного текста доклада и, обратившись к сидящим в президиуме Маршаку и Михалкову38, воскликнул:

- А вас, товарищи, я обвиняю в том, что вы перестали писать сатиры о детях.

И немедленно, сделав томные глаза, Чуковский пробормотал в ответ:

- Да, да, да... Это национальное бедствие.

На несколько мгновений словно окно открылось, и на меня пахнуло веселым воздухом двадцатых годов.

Но не прошло и пяти минут, как Корней Иванович перестал слушать, перестал замечать знакомых, и я почувствовал себя в старой, неизменной полосе отчуждения. Прищурив один глаз, ступил он в сторону за занавеску к выходу и пропал, как будто его и не было. Удалился в свою пустыню обреченный на одиночество старый белый волк.

Евг. Шварц

ПРИМЕЧАНИЯ

Составил В. Воронин


1 Ростовская "Театральная мастерская выступала в Петрограде в сезон 1921-22. Спектакли имели хорошую прессу (см.: М. Шагинян. ТЕАТРАЛЬНАЯ МАСТЕРСКАЯ. - "Жизнь искусства", Пг., 28. 03. 1922, с. 1), однако конкуренции с петроградскими театрами труппа выдержать не смогла.

2 Здесь перечислены (далеко не полностью) литературные занятия Чуковского в 1922-23: в издательстве всемирная литература он был с момента основания членом коллегии и заведующим англо-американской редакцией; пьеса Дж. М. Синга ГЕРОЙ в переводе и с предисловием Чуковского вышла в 1923; над комментариями к воспоминаниям писательницы А. Я. Панаевой (1819-1893) он работал много лет, и впервые под редакцией и с примечаниями Чуковского эта книга вышла в 1927 (переиздана в 1928, 1929 и 1930).

3 Бессонница, от которой всю жизнь страдал Чуковский, была, по мнению его близких, скорее причиной многих черт его характера, чем их следствием (см. ВОСПОМИНАНИЯ О КОРНЕЕ ЧУКОВСКОМ. М., 1977. Воспоминания М. Н. Чуковской и К. И. Лозовской. Ниже: ВОСПОМИНАНИЯ).

4 Дети Чуковского: Николай (1904-1965) - писатель, переводчик; Лидия (р. 1907) - писательница, публицист, критик, редактор; Борис (1910-1942) - инженер-электротехник, погиб на фронте; Мария (1920-1931).

5 A. H. Толстой эмигрировал в апреле 1919. Жил в Париже, а с октября 1921 в Берлине. Был одним из организаторов литературной жизни русского Зарубежья. В начале 1922 присоединился к группе "Смена вех", в апреле 1922 заявил в печати, что совесть зовет его ехать в Россию. Вернулся в Москву весной 1923.

6 Замятин Евгений Иванович (1884-1937) - прозаик и драматург. В первые послереволюционные годы играл значительную роль в литературной жизни Петрограда, сочетая лояльность по отношению к Советскому правительству с полной идеологической независимостью. Сотрудничал с Чуковским во "Всемирной литературе в редакциях журналов современный Запад "Русский современник". В 1932 уехал за границу, жил во Франции, сохранив до конца жизни советское гражданство.

7 "Накануне" - ежедневная газета, выходившая в Берлине в 1922-24. Издавалась группой "Смена вех" при содействии НКИД СССР. А. Н. Толстой был редактором еженедельного "Литературного приложения газете, в котором 4. Об. 1922 он опубликовал письмо Чуковского к нему. Позднее Чуковский назвал это письмо горячим и довольно нескладным посланием" (Собр. соч., т. 2, М., 1965, с. 338).

8 Дом искусств (Мойка, 67) и Дом Литераторов (Бассейная, ныне Некрасова, 11) - центры литературной жизни Петрограда в 1919-22. Здесь были писательские общежития (более известное в Доме искусств - см. роман О. Форш СУМАСШЕДШИЙ КОРАБЛЬ и многочисленные воспоминания), устраивались творческие вечера и художественные выставки. Чуковский был членом высшего совета Дома искусств.

9 См. письмо Л. Н. Андреева от 29. 03. 1911 в собр. соч. Чуковского (т. 2, сс. 232-234). Эпизоды с М. П. Арцыбашевым и А. Т. Аверченко нам неизвестны.

10 Ср. запись К. И. Лозовской в последние годы жизни Чуковского "Как вы храбро разговариваете, а ведь он - начальник" (ВОСПОМИНАНИЯ, с. 239).

11 Ср. слова Чуковского в записи О. М. Грудцовой "Мой первый импульс плохой. Хорошее я делаю пораздумав" (ВОСПОМИНАНИЯ, с. 311).

12 Ср.: "В жизни любил он по-настоящему только двух, может быть - трех людей" (Л. Пантелеев. СЕДОВЛАСЫЙ МАЛЬЧИК. - "Звезда", 1973, № 6, с. 203).

13 Саша Черный. КОРНЕЙ БЕЛИНСКИЙ. ОПЫТ КРИТИЧЕСКОГО ШАРЖА. Впервые опубликовано в "Сатириконе" (1911, № 5, с. 5). Позднее Чуковский назвал это стихотворение "злой сатирой" (Саша Черный, СТИХОТВОРЕНИЯ. Л., 1960, с. 16).

14 "Некомнатный человек" - так называется и юбилейная заметка Е. Шварца к 75-летию Чуковского ("Нева", 1957, № 3, сс. 202-203). За исключением одной-двух фраз, она и по содержанию, и по тону не имеет ничего общего с публикуемым текстом. 15 Ср.: "Воспоминания Чуковского явно тяготеют к тому полюсу, с которым связано представление о художественной (а не фактической - В.В.) точности" (М. Петровский. КНИГА О КОРНЕЕ ЧУКОВСКОМ. М., 1966, с. 372).

16 Измайлов Александр Алексеевич (1873-1921) - критик, пародист. Скиталец (Петров Степан Гаврилович, 1869-1941) - поэт и прозаик из окружения Горького. Пародия Измайлова впервые была опубликована в "Альманахе молодых " (СПб., 1908).

17 Замирайло Виктор Дмитриевич (1868-1939) - художник, оформитель книг. О какой книге в данном случае идет речь - неизвестно, т. к. вместе с Чуковским в 1922-23 Замирайло книг не выпускал.

18 Лернер Николай Осипович (1877-1934) - ученый-пушкинист старой школы, знаток русской жизни XIX века.

19 Русским отделом Публичной библиотеки заведовал известный библиограф и историк Владимир Иванович Свитов (1839-1938).

20 "Журнал журналов" - петроградский журнал 1915-17гг.

21 Давыдов Владимир (Горелов Иван Николаевич, 1849-1925) - знаменитый петербургский драматический актер. 22 Радаков Алексей Александрович (1879-1942) - художник- карикатурист, один из основателей журналов "Сатирикон" (1908) и "Новый Сатирикон" (1913, закрыт декретом Совнаркома в мае 1918). "Квисисана" - ресторан на Невском проспекте. Сейчас на его месте кафе "Север".

23 "Чукоккала" - по характеристике Чуковского, "альбом или, вернее, альманах", ценнейший памятник русской культуры первой половины XX века. Прокомментирован Чуковским в 1966, подготовлен к печати издательством "Искусство". В 1973 набор рассыпан. (В 1979, наконец, вышел в свет. - Дополнение зарубежного редактора.)

24 Лунц Лев Романович (1901-1924) - прозаик, драматург, один из "Серапионовых братьев". Уехал из Петрограда за границу (в научную командировку) 1. 06. 1923. Умер в Гамбурге. Произведения его в СССР не переиздаются. Подготовленный С. С. Подольским в конце 1960-х сборник Лунца не принят к публикации советскими издательствами.

25 Насколько можно судить по комментариям к кн. Ю. Н. Тынянов. ПОЭТИКА. ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ. КИНО. (М., 1977) и по сборнику ВОСПОМИНАНИЯ О КОРНЕЕ ЧУКОВСКОМ, большинство дневников Чуковского сохранилось и находится в его семейном архиве.

26 Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865-1941) - поэт, прозаик, публицист и религиозный философ. К творчеству его Чуковский относился скептически, называл его в письмах "деревянным Митей".

27 Д. С. Мережковский, его жена поэтесса Зинаида Николаев на Гиппиус (1869-1945), их друг Д. В. Философов и секретарь 3. Н. Гиппус, В. А. Злобин тайно покинули Петроград 24. 12.

1919 и в начале января 1920 перешли линию русско-польского фронта между Жлобином и Бобруйском. 28 40 лет В. Я. Брюсову исполнилось 1. 12. 1913, но в этот день Брюсов, только что переживший сильнейшее потрясение (самоубийство его подруги Н. Г. Львовой), возвращался в Москву из Петербурга и вряд ли мог говорить с Чуковским. Из Москвы он почти сразу уехал в Ригу. Видимо, реплика была брошена Чуковским раньше, не исключено, что осенью 1913 - во время его разговора с Брюсовым в ресторане Московского Литературно-художественного кружка (см.: Л. Гроссман. БОРЬБА ЗА СТИЛЬ. М., 1927, сс. 282-283).

29 С В. Г. Короленко Чуковский познакомился и сблизился летом 1910 в Куоккале. Богданович Ангел Иванович (1860-1907) - публицист и критик, приятель Короленко. Редактор журналов "Мир Божий" и "Современный мир ".

30 Ср.: "Всегда у него были помощники. Они бегали в библиотеку за воспоминаниями, сверяли тексты, возились с корректурами, занимались письмами читателей. Частенько приходилось выполнять и кое-какие домашние поручения... Огромная личность его как бы поглощала помощника - всего целиком. Не все могли это выдержать. И они часто сменялись" (ВОСПОМИНАНИЯ, с. 147. Воспоминания М. Н. Чуковской). "Он ищет себе помощника. Кажется, у него больше трех месяцев никто не удерживается" (там же, с. 214, воспоминания К. И. Лозовской). Лишь последняя помощница Чуковского - К. И. Лозовская проработала у него 16 лет.

31 Речь, видимо, идет о статье К. Чуковский. ВОЗМЕЗДИЕ. - "Жизнь искусства", 1923, №№ 47 и 48.

32 Маршак Самуил Яковлевич (1887-1964) - поэт, переводчик. С 1922 - организатор советской детской литературы. В разные годы - председатель секции детских писателей ССП, председатель комиссии по детской литературе ССП и т. д. В 1924-37 - главный консультант (фактически руководитель) детского отдела Госиздата в Ленинграде ("маршаковская редакция").

33 Возможно, речь идет о приеме 26. 12. 1954 в Большом Кремлевском дворце после окончания Второго съезда советских писателей. И на Первом, и на Втором съездах Маршак, в отличие от Чуковского, избирался в правление ССП.

34 Хармс (Ювачев) Даниил Иванович (1905-1942) - поэт, прозаик, драматург. В конце 1920-х - член группы ОБЭРИУ. В 1930-е годы публиковал только детские произведения. Арестован в августе 1941, умер в ленинградской тюрьме от голода. Значительная часть творческого наследия Хармса в СССР не опубликована. 35 Поэма Маршака МИСТЕР ТВИСТЕР впервые была опубликована в журнале "Еж" (1933, № 5). Цитированные Чуковским строки на самом деле выглядели так: "Номер над вами снимает индус, номер под вами снимает зулус". В окончательном варианте индус был заменен на монгола, а зулус на мулата и креола (см.: С. Я. Маршак. Соч., т. 2. М., 1958, с. 211).

36 Гладков Федор Васильевич (1883-1958) - прозаик. Чл. КП с 1920. Характерно, что Шварц называет Гладкова стариком, хотя тот на 1 год моложе Чуковского.

37 Доклад Алексея Александровича Суркова (р. 1899, чл. КП с 1925, в 1952 - заместитель Генерального секретаря ССП) был прочитан на Всесоюзном совещании по вопросам детской литературы 14. 04. 1952. Опубликован с сокращениями в "Литературной газете" 15. 04. 1952.

38 Михалков Сергей Владимирович (р. 1913) - детский поэт, сатирик. Чл. КП с 1950. Автор текстов Гимна Советского Союза (1943, 1977). С 1940-х - постоянно один из руководителей ССП.

Яндекс цитирования