ИС: Память. Исторический сб. Вып. 3. М.-Париж: YMCA-Press, 1980.

ДВЕ ВСТРЕЧИ

За долгие годы моего знакомства с Корнеем Ивановичем Чуковским я неоднократно - хотя и не так чтобы уж очень часто - бывал у него - и в Питере, и в Москве, и в Сестрорецке, и в том уютном деревянном двухэтажном переделкинском доме, где он провел последние десятилетия своей жизни. А вот у меня Корней Иванович был, если не ошибаюсь, всего два раза. И оба раза при обстоятельствах не совсем обычных, чрезвычайных, хотя и очень типических, созвучных тогдашнему времени и тогдашней обстановке.

Шел тысяча девятьсот тридцать седьмой, а может быть, и конец тридцать шестого. Что это за время, теперь знают и молодые, родившиеся в эпоху, более счастливую. Хотя как сказать - знают. Знать-то они знают, но вряд ли могут представить хотя бы с приближением до одной тысячной, в каком безумном, в каком фантасмагорическом мире мы тогда жили. Меч был занесен буквально над каждым. Над молодым и над старым. Над писателем и над студентом. Над коммунистом и над беспартийным. Над священником и над рабочим. Над русским. Над евреем. Над киргизом. Над политэмигрантом. Над мелкой сошкой и над крупным начальником, наркомом, членом Политбюро и даже над деятелем масштаба международного. Меч висел над каждым, а мы его не видели, - каждый жил как бы в черном саване, в мешке. И участь твою решало не твое поведение, не степень твоей лояльности, преданности революции, партии, народу - нет, не от этого зависели теперь жизнь и свобода, а от той странной рулетки, от той сумасшедшей лотереи, тираж которой безостановочно, без выходных, шел полтора или два года где-то в большом сером здании на одной из центральных улиц города. А может быть, и не там. Может быть, дальше. Выше. Из мешка мы не видели, не могли видеть.

Лето 1936 года мы с Евгением Львовичем Шварцем проводили в одной дачной местности - в Разливе по Приморской железной дороге. Он жил на Второй Тарховской улице, я - на Четвертой Тарховской... К тому времени оба мы уже успели потерять самых близких друзей он - Олейникова1, я - Гришу Белых2. Были арестованы и многие другие наши товарищи и друзья - Тамара Григорьевна Габбе3, Александра Иосифовна Любарская4, Матвей Петрович Бронштейн5, Сергей Безбородов6, Рая Васильева7, А. Лебеденко8, А. Серебрянников9, Матвеев10, Миша Майслер11... Это - по одной только "линии" детской литературы12. А ведь литература, она - не только детская. И окружали нас не одни только литераторы. В течение полутора-двух лет не было ночи, когда в квартире кого-нибудь из наших знакомых, родственников, друзей не звучал длинный и властный звонок, и не было утра, когда бы мы не спрашивали друг у друга:

- Кого?

Или:

- Кто?

Даже в таком небольшом поселке, как Разлив, каждую ночь раздавались приглушенные, вороватые автомобильные гудки, скрипели по песку шины.

У хозяев соседнего с нами дома арестовали дочь, работницу Сестрорецкого Оружейного завода.

- За что?

- Пела какие-то частушки.

Но это было только предположение, попытка понять, догадаться, проделать в мешке дырочку. Не надо было петь частушек, чтобы угодить в те годы на улицу Воинова, на Константиноградскую, на Нижегородскую, в Кресты13. Наискось от нас, на другой стороне улицы, жила семья рабочего Емельянова, того самого, у которого в 1917 году скрывался Ленин. У них тоже тем летом кого-то арестовали, не помню, самого или сыновей14...

Ни я, ни Евгений Львович ночами не спали. Сидели по своим светелкам, работали, прислушались к автомобильным гудочкам. И были, как говорится, готовы ко всему. Утром отсыпались, а после обеда, встречаясь, говорили об этом. Но не только об этом. И при том напропалую шутили, острили. Да, к чести нашей и во спасение, юмор не умирал в России ни в те годы, ни в лихую пору войны, ни в другие часы и минуты нашей великой эпохи.

Помню, Евгений Львович возмущался "кустарщиной", "неорганизованностью" тогдашних работников безопасности.

- Чудаки! Дилетанты! - говорил он. - Чего они ковыряются? Знаешь, как бы я поступил на их месте?

Приехал бы в большом автофургоне, остановился где-нибудь у вокзала или у гастронома и дал бы во всю мощь гудок.

- Ну и что?

- Ну, и все, кто ждет - а ведь ждут в каждом доме, - спокойно, без паники вышли бы на этот гудок с узелками, с чистым бельем, с чаем и сахаром.

Да, ждали все. Ведь лотерейные билеты имелись у каждого, в каждом доме. Но лотереи - штука хитрая. Вот уж, кажется, тебя, к тебе, за тобой - ан нет! Проехало или не доехало.

Особенно запомнилась мне одна августовская, а может быть, уже и сентябрьская ночь. Я сидел у себя на верхотуре и писал. Было тихо. И по-осеннему темно. Вдруг я услышал вдали урчание мотора. Прислушался. Да, опять идет машина. Идет сюда, к нам. Сначала катится по асфальту, потом сворачивает на нашу Приозерную улицу, раздается характерный, омерзительный звук - скрежет буксующих по песку автомобильных шин. Мотор задыхается, кашляет, колеса буксуют, всхрапывают, но все ближе, ближе эти звуки... И вот в ночной тишине я слышу прокуренный стариковский голос:

- А вон наверху в окошечке огонек горит! В аккурат здесь и будет.

Не повернув выключателя, я подошел к окну, чуть-чуть отодвинул занавеску. Сильно потрепанная черная легковая машин "Форд", вхолостую работая колесами, сотрясаясь, покачиваясь, медленно шла, ползла по нашей Четвертой Тарховской. На ее подножке стоял ночной сторож и указывал путь.

Я спустился вниз. Осторожно разбудил мать:

- Не волнуйся. Приехали. По-видимому, за мной.

Собери, если нетрудно, белье, и еды какой-нибудь, что ли...

Удивительно вспоминать сейчас об этом. Мать моя знала, что вины за мной никакой нет. И все-таки не заплакала, не ужаснулась, а вела себя, как мать профессионального конспиратора, уже привыкшая к подобным передрягам. Шепча слова молитвы, она без суеты выдвигала ящики, доставала белье, носки, платки.

А я подошел к окну, осторожно выглянул. Машины у наших ворот не было. Я вышел в сад. Черный "Форд" стоял, не доезжая нас, у соседнего дома.

Фу, как омерзительно, как стыдно вспоминать это чувство облегчения, это счастливое "пронесло"!

Всю ночь во втором этаже, где совсем недавно, дней за десять до этого, поселились ленинградские дачники, отпускники, шел обыск. Я несколько раз выходил в сад, смотрел. Не было ни криков, ни вообще громких голосов. Несколько раз люди в штатском выходили на балкон, вытряхивали из чемоданов на стол какие-то вещи. И уже совсем рассвело, когда через сад к машине провели этих наших соседей, бездетную пару - мужа и жену. Я стоял за деревом, у гамака, и - видел, как они шли.

Евгений Львович вдоволь посмеялся надо мной в этот день. А потом, перестав смеяться, рассказал, что и с ним не один раз случалось похожее и он испытал это гадкое, постыдное чувство облегчения: "пронесло... не меня... другого" 15.

Запомнил я такой его рассказ.

Однажды, еще в Ленинграде, он возвращался дождливой ночью из гостей домой. Во дворе у их подъезда стояла машина. Сердце заколотилось. К кому?! На плохо освещенной лестнице мокрые следы нескольких пар ног. По этим черным следам Шварц медленно, на каждой ступеньке останавливаясь, поднимался наверх. И вдруг:

- Слава Богу! Не у нас.

Следы обрывались у дверей квартиры переводчика Стенича16.

Да, вспоминать этакое, пожалуй, куда страшнее, чем вспоминать случаи подлинной опасности - те пули, бомбы, снаряды, которыми нам не один раз вплотную угрожали.

...Но я не совсем о том заговорил, не в ту сторону повернул.

Поздней осенью мы переехали в город. Сколько с тех пор прошло времени - не знаю, не помню. Может быть, месяц, может быть, пять. Помню только, что дело было под вечер, горела зеленая лампа. Я лежал на диване, читал, в квартире никого, кроме меня, не было. Вдруг в прихожей раздался звонок. Не слишком долгий, не слишком короткий. Вежливый, пристойный. Однако откликаться на такой звонок мы в те годы не спешили. Пора была, правда, не ночная, но - условный рефлекс на звонок работал у нас безотказно, в любое время суток.

Звонок повторился. Я пошел и, не спрашивая, кто там, открыл дверь. Передо мной, за порогом, стоял Корней Иванович Чуковский.

- Можно? Я к вам, - сказал он каким-то, как мне показалось, не очень своим голосом и все-таки, как всегда, любезно, с некоторой даже вкрадчивостью. И когда я, смущенно и растерянно пробормотав что-то, пожал его руку и закрыл за ним дверь, он оглянулся на эту дверь и, понизив голос, сказал:

- Я - оттуда.

Я понял, откуда.

Он сказал, что очень спешит, но все-таки, поколебавшись, согласился раздеться, не дал мне, помню, пальто, а сам повесил его на вешалку и большими своими гулливерскими шагами проследовал в комнату.

Пришел он, по его словам, чтобы сообщить мне, что сегодня утром его через дворника вызвали на Литейный "органы" и там несколько часов расспрашивали обо мне.

- Что их интересует, вы спрашиваете? А интересует их, как это ни удивительно, ваша прелестная повесть "Часы" 17.

Увидев мое лицо, мои глаза, Корней Иванович рассмеялся.

- Я тоже, дорогой мой Пантелеев, в первую минуту вытаращил глаза, совсем как это сделали сейчас вы. И даже позволил себе в этом далеко не забавном месте засмеяться. А потом увидел, что история, к сожалению, совсем не смешная. Как я понимаю, эти изверги готовят против вас дело.

- О "Часах"?

- Да. Меня так без обиняков и спросил не считаю ли я, что в книге Пантелеева "Часы" содержится злостная (учтите, злостная!) клевета на работников государственной безопасности?

- Простите... Корней Иванович... Какие же в "Часах" работники безопасности?

- А-а! И вы - тоже?! И вам не стыдно и не совестно? Мне простительно, но вы... Вы уже не помните собственного творения! А ваш симпатичный кучерявый мильтон - он разве не представитель правопорядка? О нем, кстати сказать, и шла речь. Компрометация работников милиции. По расчетам этих голубых мундиров, именно в этом вопросе я и должен был выступить в качестве компетентного эксперта. Однако их надежды не оправдались. Как вы понимаете, я дал достойную отповедь этим начинающим полицейским литературоведам.

- Но ведь, как я понимаю, Корней Иванович, вы дали еще и подписку о неразглашении.

Корней Иванович улыбнулся.

- Дал. И не разглашу, не бойтесь. Вы тоже, я уверен, как-нибудь преодолеете свою феноменальную болтливость, - сказал он, поднимаясь и протягивая мне свою большую руку.

В этот день, на десятом году моего знакомства с Корнеем Ивановичем, я первый раз обнял его и поцеловал.

А "дело", о котором он так бесстрашно в эти страшные дни пришел меня предупредить, это дело, как я впоследствии узнал, было, действительно, возбуждено и несколько лет спустя сработало, аукнулось, дало о себе знать.

Впрочем, здесь я рассказываю не о себе, не о тех передрягах, каких немало выпало на мою долю и в эти, и в последующие годы, а о Корнее Ивановиче...

Прошло еще десять лет. Отбушевала война. Мы, те, кто выжил, отпраздновали Победу. Царил подъем. Все и всюду ждали перемен. А. Т. Твардовский18 в моем присутствии рассказывал, как в последние дни войны или в первые дни мира где-то в госпитале или на эвакопункте ему говорил пожилой раненый солдат из колхозников:

- Не может быть, чтобы теперь, после того, что мы на войне сделали, чтобы опять у нас такой же бардак получился!..

Служивый ошибся. Не сразу - может быть, в других масштабах, иногда под другими вывесками, а все-таки - получился.

В 1946 году было обнародовано знаменитое постановление ЦК о ленинградских журналах. Били Зощенко, Ахматову, Мурадели, Хазина, еще кого-то19.

Потом стали бить по второму кругу. Били уже не в постановлении, а в газетах - центральных, областных, районных, многотиражных, стенных.

...В круге втором оказался К. И. Чуковский. Лягали его за детскую книжку "Приключения Бибигона". Если я не ошибаюсь, статью о "Бибигоне" напечатала "Правда"20. Из нынешнего далека это может показаться ерундой, пустяками. Ну, что - покритиковали за неактуальную книжку. Учти. Пиши другую. Переиздавай старые. Нет, в те годы так просто все не обходилось. Знаю сам по себе. Меня тоже лягнули. За фантастический рассказ "Приключения Макара Телятникова"21. В связи с публикацией этого рассказа "Литературная газета" поместила статью под симпатичным название "Воинствующий обыватель" 22. В тот же день редакция журнала, заказавшая мне этот рассказ и до сих пор всячески восхвалявшая его, адресовала в "Литературную газету" покаянное письмо за подписью всех членов редколлегии23. Из журнала мне вернули принятый рассказ.

В Москве, где я задержался после демобилизации, я снимал частным образом комнату. А в эти дни жил в писательском доме творчества в Переделкине. Приезжаю однажды вечером из Переделкина к себе на Плющиху, хозяйка встречает меня смущенной улыбкой.

- Алексей Иваныч, вам тут была открытка из радиокомитета.

- Да?

- Простите, я прочла ее. Там вас просили выступить по радио на будущей неделе в понедельник.

Говорю:

- Прекрасно. А где же эта открытка?

- В том-то и дело. Вчера прибегает какая-то взволнованная девушка. Говорит: Я из радио. Алексея Ивановича нет? - Нет, он за городом. - На его имя открытка была? - Была. - Умоляю, - говорит, - верните ее. - Ну, я и вернула. Пожалела ее.

Конечно, девушку надо было тоже понять и пожалеть. Но у девушки был способ спасти себя - взять обратно приглашение. Нам нечего было брать обратно.

Что же было делать в этой ситуации?

Сколько-то времени я подождал, потерпел, а когда увидел, что дней через пять мне не на что будет выкупить карточный паек, написал письмо тогдашнему руководителю нашего писательского Союза - Фадееву24.

В свое время Фадеев мне крепко помог. Вместе с С. Я. Маршаком и Л. Р. Шейниным25 он вызволил меня из очень большой беды, может быть, спас жизнь. Позже он вывез меня полуживого из блокадного Ленинграда.

И на этот раз ответ пришел быстро. Александр Александрович просил меня в ближайшее воскресенье утром приехать к нему на дачу. Это было первой удачей: ведь мне и ехать не надо было - жил я, как уже сказал, в Переделкине, в той же местности, где находилась и фадеевская дача.

В субботу вечером, очень для него поздно, часов в девять-десять, ко мне в Дом творчества пришел Корней Иванович. - Пойдемте гулять, - сказал он.

Мы довольно часто гуляли с ним летом по переделкинским улицам и по окрестным дорогам, но встречались всякий раз или случайно, или, когда я шел мимо, Корней Иванович окликал меня из своего сада; или, бывая в Доме творчества, стучал палкой в мое окошко и выманивал на свежий воздух. А тут пришел, не постучав, прямо в мою комнату, и по голосу его и по виду я понял, что пришел он не просто так, не для одной прогулки.

На улице в темноте он сказал:

- Я слышал, вы приглашены завтра к Фадееву.

Я сказал:

-Да.

- Алексей Иваныч, поговорите с Александром Александровичем обо мне.

И, не дождавшись ответа, стал горячо, взволнованно и как-то будто немножко по-писаному говорить о том, что я и сам, по-другому, своими словами мог бы сказать Фадееву. О том, например, что он - первый русский писатель, признавший советскую власть, и о другом в том же духе. Пересказал в подробностях историю всех своих злоключений, начиная с 1929, кажется, года, когда был дан первый сигнал к безжалостной травле его, Маршака, Хармса и других поэтов, пишущих для детей 26. Не знаю, сколько мы с ним тогда ходили по темным переделкинским улицам, может быть, час, может быть, два. Помню, что было очень поздно, дорогу нам - совсем низко, на уровне наших голов, - перелетела сова или какая-то другая ночная птица. И еще лучше помню, что слушать Корнея Ивановича, его панический голос, было мучительно. Не выдержав, я перебил его:

- Корней Иванович, зачем вы мне все это говорите! Я же все знаю...

- Нет, вы не все знаете! Вы не знаете, каким пыткам я подвергаюсь уже не одно десятилетие...

На другое утро в назначенный час я был у Фадеева - в его огромном, светлом, занимавшем, если не ошибаюсь, весь второй этаж дачи, кабинете. Александр Александрович при мне прочел моего злополучного "Макара", сказал, что в нем, по его мнению, хорошо, что неудачно. Криминала в рассказе никакого не нашел, а на вопрос: "Что же мне делать?" - сказал:

- Ничего не делать. Потерпите еще немножко. Скоро дуракам скажут "довольно".

В этом странном обещании, которое дал мне наш литературный вождь, было что-то не только странное, но и обнадеживающее. Я поднялся. О Чуковском я не забывал, помнил все время - и когда Фадеев читал мой рассказ, и когда давал свои рекомендации. Поднявшись, я сказал:

- Александр Александрович... Я вот что еще должен вам сказать. Очень несправедливо, даже гадко поступают с Корнеем Ивановичем Чуковским...

- Ну? - как будто даже удивился Фадеев.

- Да. И он очень болезненно переживает все это.

- Вы видитесь с Корнеем Ивановичем? Да? Передайте ему мой привет. Скажите, что мы высоко ценим его. И скажите, что все будет хорошо27.

- А вы напишите ему, пожалуйста об этом.

- Написать?

Он подумал, как-то тоненько, по фадеевски хмыкнул и сказал:

- Что ж. Хорошо.

Присел к столу и долго, целую минуту, что-то писал. Писал, не задумываясь, не отрывая пера или карандаша от бумаги. Это мне, я помню, почему-то понравилось.

Пять минут спустя я уже спускался, почти бежал по деревянной скрипучей лестнице. Корнея Ивановича я встретил на улице, за углом, неподалеку от дачи Фадеевых. Да, конечно, он волновался, это слышалось и в его не совсем уверенном голосе.

- Ну, как прошла высочайшая аудиенция?

- В общем, прошла хорошо, - сказал я. И не стал мучить его, протянул ему серый дешевый конверт с фадеевским письмом. Корней Иванович тут же на улице извлек письмо из конверта и, приблизив к глазам, слегка согнувшись, стал читать.

Не забуду, как приятно, как радостно было наблюдать за его лицом. Я и сейчас не знаю, что написал в своей записке Фадеев, но написал он что-то хорошее, доброе. Лицо Корнея Ивановича светлело, на губах задрожала та счастливая улыбка, какая появляется на губах оживающих больных. Сунув письмо в карман, Корней Иванович протянул мне руку. Потом наклонился и поцеловал меня - где-то около правого уха.

Может показаться, что я сопоставляю, сравниваю, ставлю на одну доску два поступка - Корнея Ивановича и мой. Нет, Боже избави, - поступки эти несопоставимы. Ведь когда я говорил с Фадеевым о Чуковском, я ничем абсолютно не рисковал. Это была приятная дружеская услуга, не больше. А чем грозила Корнею Ивановичу его тогдашняя прогулка с Литейного на улицу Чайковского, чем он рисковал и на что шел - поймет всякий, кто знает - или хотя бы узнал из этих беглых заметок, - в какое смутное, страшное время мы жили, и на какой тоненькой ниточке, на каком волоске висели жизнь и свобода советского человека.

Л. Пантелеев

ПРИМЕЧАНИЯ

Составил В. Воронин


1 Олейников Николай Макарович (1898-1942) - сатирический поэт, детский писатель, редактор журналов "Чиж", "Еж", "Сверчок", "Костер". Чл. КП с 1920. По словам Е. Шварца, "человек демонический", "мой друг и злейший враг". В 1936-37 Олейников регулярно выступал на собраниях партгруппы Ленинградского отделения (ниже - ЛО) ССП с обличениями врагов народ. Арестован в конце июля 1937. 2. 08. 1937 на заседании правления ЛО ССП Е. Шварц (как и все присутствующие) проголосовал за исключение Олейникова из ССП. В печати Олейников обвинялся в "беззастенчивом искажении и осквернении действительности", в "клевете на ребенка" путем подбора рисунков в журнале для дошкольников "Сверчок" и т. п. (См. : Л. Кон. КЛЕВЕТНИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ. - "Литературная газета" (ниже - "ЛГ"), 15. 09. 1937, с. 4). Олейников погиб в заключении. Значительная часть его литературного наследия в СССР не опубликована. Тот же Е. Шварц писал о нем: "Был Олейников необыкновенно одарен. Гениален - если говорить смело" (неопубликованные воспоминания о Б. Житкове).

2 Белых Григорий Георгиевич (1906-1938) - писатель, журналист. В соавторстве с Пантелеевым написал знаменитую РЕСПУБЛИКУ ШКИД (1927). Арестован в Ленинграде в начале 1937, умер в тюремной больнице от туберкулеза. Пантелеев вспоминал: "Мы собирались писать Сталину (и написали, просили, чтобы осужденного перевели из ленинградской тюрьмы в концлагерь. Ответ пришел уже после смерти Белыж: отказать)". (Л. Пантелеев. ИЗ ЛЕНИНГРАДСКИХ ЗАПИСЕЙ. - "Новый мир", 1965, № 5, с. 155).

3 Габбе Тамара Григорьевна (1903-1960) - детская писательница, драматург, критик. В 1930-е - редактор ЛО Детиздата. В 1937-39 была в заключении.

4 Любарская Александра Иосифовна (р. 1908) - детская писательница, фольклористка. В 1930-х - редактор ЛО Детиздата. Арестована 5. 09. 1937, освобождена "по пересмотру дела" в 1939.

5 Бронштейн Матвей Петрович (1906-1938) - физик-теоретик, профессор ЛГУ. Автор научно-художественных книг для детей. Зять К. И. Чуковского. Арестован 6. 08. 1937. Расстрелян 18. 02 1938.

6 Безбородов Сергей Константинович - журналист, полярник, автор детских повестей, организатор детского литобъединения при ЛО Детиздата, Арестован 5. 09. 1937. Получил 10 лет лагерей. Видимо, погиб в заключении.

7 Васильева Раиса Родионовна (1902-1938) - детская писательница. Арестована в 1935 в "кировском потоке". Получила 5 лет тюремного заключения, которые вначале отбывала в Суздальском политизоляторе. В 1936 или 1937 попала в лагерь на Воркуту. По слухам, была организатором лагерной голодовки. Расстреляна на Кирпичном Заводе.

8 Лебеденко Александр Гервасьевич (1892-1975) - писатель и журналист. Чл. КП с 1919. Для детей писал о полярных исследованиях. Арестован в начале 1935 в "кировском потоке". До 1955 находился в лагерях и ссылках. В 1956 - снова в Ленинграде, избирался членом правления ЛО ССП. В 1950-60-е гг. написал много рассказов о лагерях. Некоторые из них были опубликованы в альманахе "Двадцатый век" (1977, № 2).

9 Серебрянников Абрам Борисович - в 1936 - мае 1937 был секретарем секции детских писателей ЛО ССП. На собраниях в ССП заявлял, что "в детской литературе нет врагов", за что, видимо, и поплатился. Арестован 5. 09. 1937. Получил 10 лет лагерей. Вероятно, погиб в заключении.

10 Вероятно, имеется в виду Матвеев Владимир Павлович (1897 - после 1935) - журналист и детский писатель. Участник Октябрьской революции и Гражданской войны. Его повести КОМИССАР ЗОЛОТОГО ПОЕЗДА и КОНЕЦ ХЛЯБИНСКОГО СОВНАРКОМА в печати назывались "явно троцкистскими и клеветническими" ("Детская литература", 1937, № 14. с. 7).

11 Майслер Михаил Моисеевич - журналист и писатель. В 1935 заведовал редакторским отделом ЛО Детиздата.

12 К списку арестованных в Ленинграде в 1935-37 детских писателей можно добавить следующие имен Тэкки Одулок (Н. И. Спиридонов) - юкагир, аспирант Института народов Севера, был разоблачен как "американский шпион, маскировавшийся под нацмена"; Д. Е. Рахмилович - бывший отв. редактор журнала "Еж"; Э. С. Паперная; Е. Б. Шавров - редактор ЛО Детиздата.

13 На углу ул. Воинова и Литейного находилось управление НКВД, при котором была следственная тюрьма; Константиноградская и Нижегородская (ныне ул. академика Лебедева) - улицы, на которых находились ленинградские тюрьмы (на первой из них - пересылка); "Кресты" - главный следственный изолятор в Ленинграде. Сейчас в здании тюрьмы на Нижегородской - психоневрологическая больница, на Константиноградской - тюремная больница, на Воинова и в "Крестах" по-прежнему тюрьмы.

14 Емельянов Николай Александрович (1871-1958) - рабочий, чл. КП с 1904. В 1917 укрывал Ленина и Зиновьева в Разливе. Был арестован со всей семьей в 1935. Освобожден не позднее 1954.

15 События, описанные на предыдущих страницах, рисуют атмосферу террора, развернувшегося в Ленинграде после процесса "объединенного троцкистско-зиновьевского центра" (авг. 1936). Следует отметить, что из писателей, перечисленных Пантелеевым, арестованы к этому моменту были только Васильева, Лебеденко и Матвеев, а не все десять, как пишет мемуарист. Некоторые из оставшихся на свободе были вынуждены высказывать публично свое положительное отношение к происходящему. Например, в конце августа в Доме писателей на собрании, посвященном обсуждению материалов процесса, выступил Е. Шварц, в начале сентября на партсобрании ЛО ССП Олейников произнес речь "о притуплении бдительности" (См.: "Литературный Ленинград", 23. 08. и 5. 09. 1936).

16 Стенич (Сметанич) Валентин Осипович (1898-1939) - переводчик, критик. Арестован в 1938, погиб в заключении.

17 Повесть Пантелеева ЧАСЫ была опубликована впервые в 1928 и с тех пор неоднократно переиздавалась. По мнению Чуковского, "здесь вершина его (Пантелеева - В. В.) раннего творчества" (Собр. соч., т. 6. М., 1969, с. 618).

18 Твардовский Александр Трифонович (1910-1971) поэт, редактор, общественный деятель.

19 В мемуарах смешаны два постановления. А. А. Ахматову, М. М. Зощенко и А. А. Хазина "подвергли критике" в 1946 (ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК ВКП(б) О ЖУРНАЛАХ "ЗВЕЗДА" и "ЛЕНИНГРАД"), а В. И. Мурадели - в 1948 (ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК ВКП(б) ОБ ОПЕРЕ "ВЕЛИКАЯ ДРУЖБА").

20 БИБИГОН. САМАЯ ВОЛШЕБНАЯ СКАЗКА печаталась с продолжением в "Мурзилке" 1945-46 (до № 7). С. Крушинский назвал ее "бредом под видом сказки" и обвинил Чуковского в том, что он "призывает детей полюбить отвратительного уродца" (СЕРЬЕЗНЫЕ НЕДОСТАТКИ ДЕТСКИХ ЖУРНАЛОВ. - "Правда", 29. 98. 1946, с. 3). Сразу же после этого на заседании Президиума ССП сказка получила ярлык "политически вредной", а ЛГ в передовой статье 21. 03. 1946 определила ее как "безыдейное, обывательское произведение". В декабре объектом поношений стала дореволюционная сказка Чуковского СОБАЧЬЕ ЦАРСТВО (1912), переизданная в 1946. Некто Е. Ватова назвала сказку "вопиющим примером пошлости", "пасквилем", обнаружила в ней "зоологическую мораль" (ПОШЛЯТИНА ПОД ФЛАГОМ ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. - "Культура и жизнь", 10. 12. 1946, с. 4). В 1946 вышли в свет лишь две детские книжки Чуковского, а в 1947 - одна - в Литгосиздате тиражом 15 000.

21 Рассказ УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ МАКАРА ТЕЛЯТНИКОВА был опубликован в журнале "Дружные ребята" (1946, № 1).

22 Статья в ЛГ называлась ИСКАЖЕННАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ (7. 09. 1946). Автор - Б. Емельянов - называет рассказ Пантелеев "совершенным бредом", "зубоскальщиной". В уже упомянутой передовой статье ЛГ от 21. 09. 1946 сказано, что от рассказа "несет обывательским душком".

23 ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ. - ЛГ, 5. 10. 1946, с. 4. "Опубликование путаного и неправильно ориентирующего читателей рассказа... было ошибкой журнала". Подпись: Редколлегия и коллектив редакции журнала "Дружные ребята". Д. Ситников (отв. редактор), В. Катаев, С. Григорьев, Г. Ершов.

24 Фадеев Александр Александрович (1901-1956) - писатель и общественный деятель. Чл. КП с 1918. В 1938-44 и 1946 (после постановления ЦК) - 1954 - руководитель ССП (ответственный секретарь, первый секретарь, Генеральный секретарь, пред. Правления).

25 Шейнин Лев Романович (1906-1967) - следователь и писатель. Чл. КП с 1929. В 1934-50 - старший следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР. По слухам, один из главных сценаристов "больших процессов" 1930-х гг. В начале 1950-х находился в заключении (по его словам, за несоответствующее правительственным видам расследование обстоятельств гибели Михоэлса). С середины 1950-х - профессиональный литератор.

26 "Первый сигнал" был подан в 1928 статьей Н. К. Крупской КРОКОДИЛ К. ЧУКОВСКОГО ("Правда", 1. 02. 1928, с. 5). Крупская писала" "Вместо рассказа о жизни крокодила они (дети - В. В.) услышат о ней невероятную галиматью". Крупская увидела в КРОКОДИЛЕ "крайне злобное изображение народа" и пропаганду "буржуазного пути", обнаружила, что в статье ЖИЗНЬ НЕКРАСОВА Чуковский "мелкими плевками заслоняет образ "поэта мести и печали"". Активная кампания против Чуковского развернулась в 1929 и достигла своего пика к концу года. См.: Д. Кальм. ПРОТИВ ХАЛТУРЫ В ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. КУДА НОС ЕГО ВЕДЕТ? - "ЛГ", 16. 12. 1929, с. 2; он же. ФАКТЫ И АВТОГРАФЫ. - "ЛГ", 30. 12. 1929, с. 2; Арт. Халатов. К СПОРАМ О ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. - Там же. (В статье Халатова приведено письмо Чуковского от 10. 12. 192 "Самые формы, которые я ввел в литературу, исчерпаны... Старые темы для меня умерли"). В 1929 в защиту Чуковского, как и в 1930 в защиту Маршака, твердо выступил Горький. Вновь творчество Чуковского привлекло внимание "критиков" только в начале 1944. П. Юдин назвал сказку ОДОЛЕЕМ БАРМАЛЕЯ "пошлой и вредной стряпней", "шарлатанским бредом" ("Правда", 1. 03. 1944, с 3). Его тут же поддержал С. Бородин, закончивший свою статью риторическим вопросом: "Что такое его поэма" - плод чудовищного недомыслия или сознательный пасквиль?" ("Литература и искусство", 4. 03. 1944, с. 3).

27 Разговор Пантелеева с Фадеевым произошел, видимо, в конце сентября - начале октября 1946. В свете этого особенный интерес представляют только что опубликованные письма Фадеева к Чуковскому от 6. 10., 16. 10. и 23. 10. 1946 (АЛЕКСАНДР ФАДЕЕВ. МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ. М., 1977, сс. 193 и 195). Из них выясняется, что в октябре 1946 Фадеев рекомендовал к публикации в журналах и "ЛГ" главы из новой книги Чуковского о Н. А. Некрасове. (См. также его письмо К. М. Симонову от 23. 10. 1946 в кн.: АЛЕКСАНДР ФАДЕЕВ. ПИСЬМА. М., 1973, сс. 235-236). В результате две статьи появились в "ЛГ" (23. 11 и 30. 11. 1946) и одна - в "Новом мире" (1946, № 12). Но остановить кампанию против детских произведений Чуковского Фадеев не мог, т. к. велась она органами ЦК - "Правдой" и "Культурой и жизнью", и детские книжки Чуковского вновь стали издаваться массовыми тиражами лишь в 1948. Кампанию против Пантелеева вела только "ЛГ", и в ней уже в феврале 1947 (№ 6) появилась сдержанно-положительная рецензия на книгу Пантелеева ПЕРВЫЙ ПОДВИГ.

Яндекс цитирования