ИС: Из книги "Воспоминания о Корнее Чуковском", Издание второе, М., Советский Писатель

ДТ: 1983

ПРО ДЕДА



          Слово Дед здесь всюду написано с

          большой буквы, потому что так писали

          в его доме с тех пор, как он стал Дедом,

          АВС

Когда мне было четыре с половиной года, Дед стал учить меня грамоте. Букваря у него не было, и никаких книжек он мне не давал. Зато на столе возвышалась прекрасная пишущая машинка Smith Premier модели 1916 года.

Из нее торчали черные и белые кнопки. Черные сверху, белые снизу. Потому что большие буквы располагались отдельно от маленьких.

На машинке русский алфавит белым по черному выглядел вот как:
   ЯЧСМИТЬБЮЦ
   ФЫВАПРОЛДЖ
    ЙУКЕНГШЩЗХ,

а ниже — черным по белому:
    ячемитьбюц
   фьшапролдж
   йукенгшщзх.

И Дед начал мое обучение с помощью этого великолепного инструмента.

Сначала он сообщил мне, что буквы делятся на гласные и согласные. И, шлепая пальцем по клавишам, показал, как выглядят А, Е, О, У и даже Э оборотное.

Через несколько дней настала очередь согласных. Только букву Я да букву Ы Дед от меня утаил. Я выучил всю азбуку без этих букв. И пустил свои знания в ход.

Первое в моей жизни послание было адресовано бабеньке и гласило:

«Еа пошол гулеать».

Ее возмутило это ЕА. Она сказала:

— Буква Я вот как пишется!

И заодно изобразила мне на бумажке весь алфавит. Дед бумажку увидел и отнесся к ней очень ревниво.

— Не надо забегать вперед. Всему свое время, — сказал он.

Бабенька оправдывалась:

— Я это машинально! (Я услышал «мышинально» и долго соображал, при чем тут мыши.)

Букву Ы я узнал на следующий день. Утром, во время завтрака, Дед подозвал меня к себе и сказал:

— А теперь я открою тебе страшную тайну. Есть такая ужасная буква! Ы! Она похожа на мягкий знак, но рядом с ней стоит еще палочка. От этого она такая страшная!

Я никак не мог понять, что же тут страшного. Но было очень интересно.

Наконец, Дед использовал в качестве наглядного пособия диск телефонного аппарата, и я узнал цифры.

Так я научился читать и считать. А писал я только печатными буквами или же одним пальцем на пишущей машинке. В каретке частенько оставались листки бумаги с какими-то бестолковыми моими фразами.

Позднее Дед решил упорядочить эту писанину. Он предложив мне издавать газету и сам придумал для нее название: «Последние известия». «Последние известия» сообщали о событиях, поразивших мое воображение за истекший день. Это был, так сказать, вечерний выпуск. Внизу следовало писать: «Редактор-издатель, Женя».

«Последние известия» частью сохранились в архиве Корнея Ивановича. И некоторые строки принадлежат ему самому.

Как-то раз меня чуть не забодала сердитая телка. Я испугался. А Дед сказал:

— Напиши непременно:

«На участке № 13 живет бешеная корова. Она набрасывается на людей!»

Сначала я, разумеется, писал с орфографическими ошибками. Дед считал, что так и должно быть, и никогда меня не поправлял. Но потом, когда я уже стал учиться в школе, писать с ошибками стало решительно невозможно.

Однажды я написал: «транвай», и Дед это заметил. Он меня ругал. Нет.

— Как же ты не понимаешь, — говорил он (а в этот момент ему и в голову не приходило, что я могу это не понимать), слово «трамвай» происходит от английского слова the tram, которое оканчивается на букву m, и, следовательно, о букве Н в слове «трамвай» не может быть и речи!

Или когда я сделал ошибку в слове «велосипед»:

— Как же ты не понимаешь, что слово «велосипед» происходит от двух латинских слов: velosis, что значит «быстрый», и pedis, что значит «нога». Так что нельзя писать «вилосипед». Этот инструмент не имеет никакого отношения к вилам!

Должно быть, его уроки пошли мне впрок, потому что теперь я пишу без ошибок.

МУХА-ЦОКОТУХА

Если спускаться по лестнице переделкинского дома, то пятнадцатая ступенька приводит прямо к окну в сад. Окно это никогда не открывалось. Да и петель у него не было. Приколотили гвоздями оконные рамы к переплету – и все. От стука в верхнем углу окна вылетел стеклянный кусочек, так, мелочь, величиной с горошину. Никто этого не заметил, и простояло окно многие годы с дырочкой в уголке.

Но однажды ее отыскал паук. И уже на следующий день между стеклами была натянута превосходная паучья сеть.
Паутина в доме не нравится людям. Но когда, переливаясь на солнце всеми цветами радуги, висит в пространстве идеальная инженерная конструкция, то волей-неволей залюбуешься.

Сам паук сидел в уголке, повернувшись к публике католическим крестом, намалеванным у него на спине. Он терпеливо ждал, когда какая-нибудь муха попадется к нему на обед. Мух, однако, не было.

Все мухи в это время грелись на солнышке, сидя на горячих деревянных перилах балкона, где по утрам работал Дед. В прохладной солнечное утро теплые перила привлекали их целыми стаями. Мухи садилсь, взлетали и снова садились, так что вокруг стояло жужжание как бы от улья с пчелами.

А паука Дед заметил еще накануне. И перед тем как спуститься к завтраку, он подошел к балконным перилам и отменно ловкими и быстрыми движениями поймал несколько мух.

Мухи были препровождены в межоконье через ту самую дырочку, и вскоре паук блаженствовал в центре своего паучьего колеса.

Каждый день в десять часов утра Дед нес в каком-нибудь старом конверте очередную порцию мух нашему, как его уже теперь называли, пауку.

На таких харчах паук неприлично растолстел и вправду стал совсем ручным. То ли он чувствовал, когда наступает десять часов, то ли научился узнавать Деда, но уже не сидел в своем углу, держась за сигнальную нить, а боком, лихо выскакивал навстречу хозяину дома.

Так продолжалось все лето. А осенью паук исчез.

СПЛЮ!

Вот уже около пятидесяти лет он страдал бессонницей. Бессонница была очень свирепая, иногда в течение нескольких ночей подряд. Она чрезвычайно изматывала его. А принимать лекарства, или, как он их называл, «усыпиловки», Дед не любил.

Усыпиловки давали ему сон, но наутро работать было невозможно.

Не знаю, когда он понял, что заснет, если ему на ночь кто-нибудь станет читать вслух. Это было очень давно. Ему читали перед сном и его жена, и его дети, и его внуки. Тогда, если почитать час-другой, бывало, что Дед засыпал и без усыпиловки.

Но делать это надо было умеючи.

Следовало правильно выбрать книгу. Классическую литературу он знал наизусть, и эти книги не годились. Подлые книги читать было нельзя, он чертыхался, возмущался и не мог заснуть. Веселые книги тоже не подходили, потому что трудно заснуть человеку, если он смеется. Книги из области непонятных ему наук были также неприемлемы: зачем читать то, чего нельзя взять в толк.

Вот путешествия Пржевальского — совсем другое дело. И не очень известны, и совсем не смешно, и все понятно, и не подло.

Но!

Нельзя было слишком быстро решать, что он спит. Он боялся, что его бросят в то самое время, когда он только начал засыпать, и если читающий останавливался, то слышал, как Дед сквозь сон бормотал:

— Да, да, очень интересно!

Хотя бы не было интересно ничуть.

Запрещалось делать неправильные ударения в словах, потому что он моментально вскакивал.

Если сон его все-таки одолевал, необходимо было выйти из комнаты аккуратно, чтобы не скрипнула половица, не щелкнула бы дверь и не было бы слышно твоих шагов, когда идешь вниз по лестнице.

И сколько раз он все-таки не мог заснуть!..

Тогда оставалась последняя надежда: попробовать вздремнуть уже утром, после завтрака.

На дверь вешалась бумажка, и на ней красными огромными буквами изображалось одно-единственное слово:

С П Л Ю!

В доме воцарялась тишина, и все приходили в ужас, если на кухне звякала посуда или, разумеется, очень громко взлаивала соседская собака. Разбудить Деда считалось преступлением.

ПИРОТЕХНИКА

В августе 1955 года за тонкой дощатой перегородкой терраски расплодились осы. В перегородке было отверстие, и осы имели прекрасную возможность лакомиться сластями с обеденного стола. Они летали там и сям и порой очень больно кусались.

17 августа 1955 года оса укусила Деда. И я решил положить конец этим осиным безобразиям.

Дед не любил ос и нередко вдохновлял меня на подвиги под крышей дома. Он с ног до головы закутывал меня в тряпье, а я срывал осиное гнездо и бросал его в ведро с водой.

Однако сейчас эта великолепная система осоуничтожения казалась мне неприемлемой по двум причинам:

во-первых, закутаться в тряпки было так же просто, как украсть негра Джима из сарайчика, куда его посадил добрейший Дядя Сайлас, а потому — совсем неинтересно;

во-вторых, гнездо висело за дощатой перегородкой, и достать его рукой было нельзя.

И тогда я сделал великое изобретение.

Эта штука была похожа на металлическую бутылку, этакую железную четвертинку, из горлышка которой вырывалась струя вонючего дыма, увлекая за собой ДДТ.

Конечно, я немедленно похвастался Деду крупными достижениями науки в области уничтожения осиных гнезд, и на его вопрос: а не опасно ли? — ответил, разумеется, что ничуть.

Для этого у меня были свои основания. Я уже два раза испытал мое устройство возле выгребной ямы и, благоразумно спрятавшись за деревом, видел, что оно работает превосходно. Некоторые недоработки конструкции выяснились позднее.

После завтрака, по обыкновению, Дед лег спать. Сон его был священен. Разбудить его — преступление. Дом погрузился в тишину, и я пустил в ход свою штуковину.

Взрыв слышал весь поселок. Я остолбенело смотрел на свою руку, болтающуюся на окровавленных клочьях мяса, и с трудом пытался сообразить, что же такое произошло.

Вот тут-то и ворвался на террасу Дед. Он еще не видел меня и был очень сердит: с таким трудом удалось уснуть, а тут этот баши-бузук устраивает свои дурацкие взрывы!

Я очень испугался. Я еще не понял размеров катастрофы, но зато знал твердо, что Деда я разбудил и поэтому он в гневе.

И я сказал страшную фразу. Я сказал:

- Дед, прости меня, пожалуйста!

И этот момент мне и в голову не приходило, что он примет мои слова за последнее прости. Я с перепугу совсем не это имел в виду. Но он решил, что я умираю, ему стало плохо, и он, обезножев, опустился на стул.

А я бесцельно побрел по лесу, где рехнувшаяся со страху экономка с воем обнимала стволы берез.

Тем временем шофер выгнал из гаража «Победу», меня перевязали и уложили на заднее сиденье. Дед сел рядом с шофером, чтобы везти меня в Москву, в больницу. Его трясло. Все боялись, как бы ему по дороге не стало совсем худо. Поэтому вместе с нами поехала наша соседка по Переделкину Валерия Иосифовна Зарахани.

Двинулись. Я лежал сзади, а шофер, Валерия Иосифовна и Дед сидели впереди.

А ехать впереди втроем запрещается.

Конечно же нас в Кунцеве остановил милиционер. Он потребовал у шофера права, а Дед вылез из машины с ним объясняться.

- Нельзя втроем спереди, — говорил милиционер.

- Но у нас особый случай, — отвечал Дед. — Мы везем раненого, и вы можете в этом убедиться.

- Ничего не знаю, — ответил старшина.

И Дед, закипая от ярости, отменно вежливо и мягко сказал милиционеру, что, когда человек ничего не знает, он должен пытаться узнать хоть что-нибудь.

Такой подход к делу настолько озадачил милиционера, что он больше уже ничего не говорил, позволил вынуть у себя из рук шоферские права, и уже через двадцать минут мы подъезжали к больнице.

ВЕЧНОЕ ПЕРО

Учитель был нервным человеком. Он выхватил у меня авторучку и швырнул ее в окно.

— Приведешь родителей, — сказал он, выдворяя меня из класса.

Преступление мое было тяжким. Я посмел писать «вечным пером», а это было строго-настрого запрещено. Потому что авторучки портят почерк.

«Вечные перья» тогда были редкостью и стоили дорого. Но я добыл его себе сам, изготовив из обломков трех или четырех сломанных. Правда, иногда с пера соскакивали огромные кляксы, но зато не надо было макать в чернильницу. И чернила в него заправлялись не фиолетовые, а голубые. Оно вызывало всеобщую зависть, и мне уже предлагали обменять его на перочинный нож с шестью лезвиями.

В школу Дед отправился на следующий день. Вернулся не скоро и сказал мне:

— Женя, зайди ко мне наверх.

В классе за мною числилось множество разных грехов. Так что ничего хорошего я для себя не ждал. Скрепя сердце я поплелся в кабинет.

Но Дед не ругал меня. Он обратился ко мне как равный к равному и не запрещал мне писать авторучкой, а только просил этого не делать. Таким точно образом, как просят об уступке больному человеку.

— Видишь ли, — говорил Дед, расхаживая по комнате большими неслышными шагами, — когда-то все люди должны были уметь писать красивым и разборчивым почерком. Потому что не изобрели еще пишущих машинок, и рукописи, и деловые бумаги, и письма просто нельзя было бы прочесть, будь они написаны каракулями. И когда на смену гусиным перьям пришли стальные, против них ополчились все учители чистописания: они запрещали школьникам писать стальными перьями, чтобы школьники не испортили себе почерк. Так, по крайней мере, утверждали специалисты чистописания. Но прошло время, и от гусиных перьев осталось одно лишь название — «перо». Все люди пишут перьями стальными. И, конечно, кому-то надоело макать ручку в чернильницу, и он изобрел «вечное перо», которое обвинили в тех же самых грехах, в каких обвиняли когда-то обыкновенную ручку со стальным пером. Я уверен, — сказал Дед, — что наступит время, когда школьники будут писать авторучками. Но тогда же выдумают еще что-нибудь пишущее, и все учители будут говорить в один голос, что эта новая выдумка только почерк портит. Так что, Женя, не раздражай своих наставников, уступи им. Они от ваших штук и без того устали.

Так и окончилась бы эта история, если бы через двадцать пять лет меня не вызвали в школу поговорить о поведении моего сына. И его классная руководительница мне сказала:

- Школьникам запрещается писать шариковыми ручками. Шариковые ручки портят почерк. Пусть пишет обыкновенной авторучкой, как все!

СЛЮНЯВЧИКИ

Я думаю, что никому не нравится, если под окном то и дело трещат винтовочные выстрелы.

Упражнялся с винтовочкой я, а выстрелы вынужден был слушать мой Дед. Всякий другой на его месте отнял бы у внука опасный инструмент, и всё. Но эту винтовку раздобыл я себе сам, и Дед не считал возможным отобрать ее.

Однако стены дачи были уже порядочно истыканы пулями, кое-где в стеклах попадались аккуратненькие дырочки, окруженные паутинкой трещин, и дом был, можно сказать, на военном положении. Терпеть дальше было уже невмоготу. И как-то ночью Дед мою винтовку украл. И спрятал.

Спрятать что-нибудь от мальчишки очень трудно, потому что мальчишка знает в доме все потайные местечки.

И уже через несколько часов я извлек мое оружие из-за книжных полок, стоявших на стеклянной террасе.

Возле дома стрельбу пришлось прекратить. Полигон перенесся глубь участка. Я сделал в стрельбе большие успехи, и певчие птицы перестали по утрам услаждать слух своими трелями.

Это было беспощадное уничтожение всего, что бегало, прыгало и летало на расстоянии винтовочного выстрела от меня. И когда очередная моя жертва брякалась оземь, я делал на прикладе ружья аккуратненькую зарубочку.

Еще дважды исчезала по ночам винтовка. И оба раза она незамедлительно возвращалась к своему владельцу.

Дед, однако, про стрельбу ничего не говорил. Я — тоже.

А уже начала поспевать земляника, и надо было обрывать усы и рыхлить землю. Тут и заметили мы, что многие кустики стали чахнуть, потому что в пазухах листьев, как будто кто-то плюнул, пузырится белый сок. Там, в середине, сидела бледно-зеленая тварь величиной меньше половины спичечной головки. Она нещадно тянула из растения соки, окружая себя этаким вспененным плевком.

Дед назвал паразитов слюнявчиками и велел уничтожить их всех. Руками.

Занятие медленное, бесперспективное, невероятно скучное.

И вот, когда я, проклиная свою несчастную судьбу, вытаскивал из плевка уже сто сорок седьмого слюнявчика, чтобы предать его немедленной смерти, подошел Дед и протянул мне хорошее увеличительное стекло.

— Посмотри, какие у него глаза, — сказал он.

Сквозь стекло на меня смотрели две черненькие бусинки. Там был и рот, и усы, и ножки. И вообще из отвратительно зеленоватого кусочка слюнявчик превратился в животное, у которого есть свои желания, свои враги, своя защита, да мало ли что еще!

Давить его па ногте и противно и страшно. Я завернул слюнявчика в бумажку.

— Это всегда так, — сказал Дед. — Как только присмотришься поближе, так и думаешь: как же я теперь его убивать буду? Поэтому так просто убивать издалека.

Он не сказал ни слова про винтовку.

Но почему-то стало очень трудно стрелять по птицам.

ДСП

Он любил английский язык всей душой. И своих детей и внуков непременно учил читать по-английски. Взяв книжку, он водил пальцем по строчкам и слово за словом читал ученику весь абзац. Хотя бы тот ничего и не понял. Потому что у него уже была заготовлена заранее бумажка, где были выписаны трудные, по его мнению, слова (я всегда удивлялся, откуда он знает, какие именно), и после занятий говорил:

— Слова знать к завтрему! И читать дальше.

Дальше были видны кое-где его карандашные пометки и в уголке подпись ДСП, что, как видно, означало: до сих пор.

Но горе было тому, кто внял бы этой надписи! Он терпеть не мог чиновников и был глубоко убежден, что тот, кто прочитал заданный урок ДСП, поступает именно как чиновник.

— Мне был бы понятен твой поступок, - сказал он мне по этому поводу, — если бы ты не приготовил урока. Мало ли какие могут быть обстоятельства! Но ты прочитал точно до сих пор, как бюрократ, и даже не поинтересовался, что же будет потом!

Сам он, сработавший множество превосходных переводов, никогда не позволял себе быть чиновником.

На титульном листе книги было написано: «Перевод под редакцией Корнея Чуковского». Это написано. А получилось так: он протянул мне рукопись и сказал: «Смотри, вот здесь две страницы перевода. Я из них сделал всего один абзац. В нем говорится то же самое, только вкусно по-русски».

Я помню, как он бился над одной фразой из «Принца и нищего», которую никак не удавалось заставить звучать вкусно по-русски. При этом его совершенно не смущало то обстоятельство, что и Марк Твен не справился с этой фразой, и у него она не звучала вкусно по-английски! Я тоже изрядно повозился над ее переводом. «Тоже» потому, что ночевал у Деда в кабинете — больше мне спать в то время было негде, — и часов этак в пять утра я проснулся от зубной боли и уже заснуть не мог. А у Деда как раз в это время начинался рабочий день. Вот он и дал мне занятие, чтобы я не так мучился. И покуда я перебирал в голове все возможные комбинации из нескольких русских слов и вспомнал их синонимы, он ходил по комнате, перенося кое-какие предметы с места на место, чтобы перед работой навести в своем хозяйстве порядок.

— Если каждое утро делать сто движений, — говорил он, - то окажется, что содержать стол в чистоте очень просто.

А потом он садился работать. В комнате было очень тихо, и только перышко поскрипывало по бумаге...

В десять часов он шел завтракать. После завтрака отдыхал, а потом снова принимался за работу.

И так ежедневно, зимой и летом, в будни, в праздники, в воскресенья.

Он мне как-то сказал:

— Вот закончу книгу - отдохну. Совсем ничего не буду писать целую неделю!

Книгу он сдал, но уже на следующий день, как всегда, сидел за столом и работал над какой-то новой статьей.

— Что же, — спросил я, — а ты говорил отдыхать будешь?

— Не умею я заниматься ничегонеделаньем, — ответил он.

Конечно, ему здорово повезло: он занимался любимым делом.

И он никак не мог взять в толк, как это люди становятся пенсионерами и не работают. Возмущался:

— Что же, они терпеть не могут свою профессию?

Я иногда возил его на машине из Переделкина в город. В тот раз мы ехали в Библиотеку имени Ленина. То есть Дед пошел в библиотеку, а я поставил машину на стоянку. Неподалеку разговаривали о том о сем шоферы в ожидании пассажиров.

— Хозяин? — спросил один из них, кивая головой на Деда.

— Ага.

— Ну как он, не обижает?

— Да нет, чего там.

— А он кто будет?

— Писатель.

— Как фамилия-то?

— Чуковский.

— Старик. Ну как он, еще работает?

Удивительный вопрос! Мне казалось, что всем известно: Корней Чуковский перестанет работать тогда, когда умрет.

1972

Евгений Чуковский












ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ