ИС: Литературная Россия
ДТ: 25 апреля 1969 г.

И первой первая любовь

Когда друзья-армяне уверяли меня, что Ованес Туманян – великий народный поэт, я, при всем своем желании разделить их восторги, относился к этим восторгам с некоторым неодобрением.

Мне дали прочитать сборник лирических стихов, баллад и поэм, изданный в издательстве «Художественная литература» в 1960 году.

Чтение этого обширного сборника еще более укрепило меня в убеждении, что по переводам никак не почувствовать величия Ованеса Туманяна. Правда, в книге попадались свежие образы, но они немедленно тонули в массе бесцветных стихов, выражавших банальные чувства.

И я продолжал оставаться в уверенности, что друзья-армяне из пристрастия ко всему отечественному слишком перехвалили его.

Но вот посчастливилось мне прочитать одну из баллад Туманяна в переводе нашего славного мастера – С. Маршака, и мне стало ясно, что я заблуждался, очевидно, по вине переводчиков, исказивших облик армянского гения.

Благодаря Маршаку я увидел, что Ованес Туманян и вправду литературный силач, что огромное его дарование вполне достойно славословий и почестей, воздаваемых поэту соотечественниками.

Маршак так искусно воссоздал его знаменитую легенду «Пес и кот» (озаглавив ее «Кот-скорняк»), что она тотчас же стала излюбленной русской поэмой. Миллионы советских читателей – и раньше всего наши дети и внуки – затвердили ее наизусть.

Лукавое изречение пройдохи-кота:

Папаху шить
Не шубу шить,
Для друга
Можно
Поспешить!

– вошло в наш разговорный обиход и стало крылатым. В самом звучании этих слов есть какая-то неизъяснимая прелесть. Их весело произносить, они аппетитны и вкусны. На протяжении поэмы они повторяются трижды, в несколько иных вариациях, и каждая из этих вариаций приносит нам новую радость:

Папаху шить –
Не шубу шить.
С деньгами
Можно
Не спешить!

Знаменательно, что, сделав это стихотворение достоянием русской поэзии, Маршак незаметным приемом сохранил его национальную суть: все время чувствуешь, что действующие лица – армяне и что говорят они между собой по-армянски. Стальной лаконизм стиха, полное отсутствие словесных орнаментов, четкая определенность каждого поступка и каждой реплики обоих героев – все это дает нам почувствовать фольклорную подоплеку поэмы, простонародную основу ее стиля.

Позже я узнал, что она и в самом деле подсказана Туманяну фольклором. Первый вариант поэт назвал в подзаголовке «Народная легенда» и впоследствии сообщил, что он слышал ее из народных уст у себя на родине в Лори и написал ее на местном диалекте.

Я просил моего друга Левона Мкртчяна прочитать мне это стихотворение в подлиннике и увидел, что, если применить к Маршаку требование педантической точности, может показаться, что он сильно отдалился от подлинника: не та звукопись, не та стиховая фактура.

Но вправе ли мы вследствие этого считать его перевод неточным, неверным, искажающим подлинник?

Конечно, нет. Кто же станет требовать, чтобы в своем переводе на русский язык Маршак воспроизвел диалект, бытующий в лорийской деревне!

Важнейшее, самое главное он передал верно: простонародность поэмы, ее национальный колорит, ее юмор. Если бы он попытался дать читателям буквальный перевод, получился бы тусклый и мертвый подстрочник, не имеющий поэтической ценности. При таком порочном переводческом методе тексты подлинника и перевода могли оказаться почти адекватны, но пропала бы улыбка Туманяна, которую так чудесно удалось воспроизвести Маршаку, пропал бы стиль, пропали бы удивительная легкость и бойкость рассказа.

Легенда «Пес и Кот» была первым опытом Ованеса Туманяна в области фольклорного стиля. С этой деревенской легендой он впервые выступил как народный и даже простонародный писатель, порвавший с традициями книжной поэтики. Очевидно, он уже тогда обнаружил, что он мастер повествовательных жанров, что здесь его признание, его сила – в фабульных, сюжетных стихах, питающихся живительными соками народного творчества.

Первое его произведение в этом эпическом роде оказалось, как мы видели, шедевром. Но там не было широких горизонтов, не было обобщающей мысли. Обаятельная, милая шутка, изящная миниатюра, и только.

Между тем дарование Ованеса Туманяна росло и требовало более крупных сюжетов, насыщенных более глубокими мыслями. И он создал знаменитую свою поэму «Капля меда», где дело идет об исторических судьбах всего человечества. Уже не смешная грызня двух животных, а позорная распря целых племен и народов, распаленных бессмысленной злобой и начавших кровавую бойню из-за глухого и жалкого вздора. Моря человеческой крови из-за крохотной капли меда!

Повествование мчится вперед с ошеломительной скоростью – от события к событию, и каждое из них изображается минимальным количеством слов. Здесь вся ставка на предельную сжатость стиха, на бешено быструю смену картин изуверства, безумия, ярости. Дух захватывает от безостановочной скачки событий, воспроизведенных с большим эмоциональным накалом:

Мы их сожжем!
Мы их убьем!
Мы их – ножом!
Мы их дубьем!

Если бы мы даже не знали, что «Капля меда» переведена Маршаком, мы по этому четверостишию могли бы легко догадаться, что здесь его рука, его почерк. Не думаю, чтобы в каждой строфе ему удалось передать всю могучую энергию подлинника, но эта энергия чувствуется во многих наиболее удачных стихах:

Сверкнул отточенный кинжал,
Огонь по крышам побежал.
При виде крови и огня
Еще сильней пошла резня…

«Капля меда», к сожалению, не фантазия. Ованес Туманян написал ее в 1909 году. Незадолго до этого произошли на глазах всего мира две чудовищно несправедливые бойни: война чемберленовской Англии с бурами и царской России – с японцами. Так что, хотя Ованес Туманян позаимствовал сюжет своей сатиры из старинной армянской притчи, сатира оказалась жгучим откликом на злободневные события современности.

С третьей сказкой Туманяна «Смерть Мышонка» я познакомился только теперь. Это опять-таки старейшая армянская притча, преображенная Туманяном в поэму.

Нет, кажется, такого народа, в устном творчестве которого не было бы иронических сказаний о ничтожных делах, воспринимаемых глупцами как события колоссальной важности. Вспомним нашу русскую «потешку», где злоключения крохотной мухи изображаются как мировая катастрофа:

Всколебалося море,
Сыра земля застонала:
Стала муха тонуть.

Морские штормы, землетрясения и другие стихийные бедствия произошли оттого, что чуть было не сгинула ничтожная мошка!

В качестве такого же события, потрясающего все мироздание, – шуточная русская фольклорная песня рисует падение комарика на ветви гигантского дуба:

Свалился комар на дубище,
Дуб под ним зашатался
И т.д.

В армянском фольклоре тот же иронический сюжетный мотив приноровлен к гибели Мышонка:

Наш Мышонок опочил,
Мир печалью омрачил.

Подумать только: весь мир – и деревья, и звери, и люди – почувствовал себя сиротой лишь оттого, что издохла какая-то мелкая тварь! Все человечество так потрясено ее смертью, что решило сгинуть вместе с ней! Жизнь без нее утратила всякую цену для этих ошалелых людей, и в отчаянии они решили покончить с собой. Ринулись в пучину, и все до одного утонули, словно для того, чтобы подтвердить мрачное наблюдение поэта, что

…всему венец –
Человеческая глупость,
Безысходна, величава,
Бесконечна…
(А. Блок)

Сатирики всех веков – от Аристофана до Свифта и Щедрина – грозно обличали «величавую, бесконечную» глупость, правившую историческими судьбами мира. Такова же тема обоих сатир Туманяна.

«Смерть Мышонка» переведена испытанным мастером Наумом Гребневым, воссоздавшим для русских читателей многие стихотворения Расула Гамзатова и Кайсына Кулиева, а также обширные циклы среднеазиатских и кавказских народных стихов. В переводе Гребневу удалось сохранить ту древнюю кумулятивную форму, какую придал этой сатире Ованес Туманян. Эта форма требует, чтобы новый персонаж – кто бы он ни был: дерево, человек или птица – всякий раз повторял те слова, которые говорились другими. Гребнев щепетильно воспроизвел в переводе «Мышонка» этот очаровательный литературный канон.

Благодаря этим трем переводам эпических сказаний Туманяна я понял, как прав был армянский народ, признав его своим великим поэтом. Того, кто написал «Каплю меда», «Пес и Кот», «Смерть Мышонка», и в самом деле нельзя не причислять к плеяде первоклассных мастеров мирового искусства.

Почему же я не ощутил его яркой талантливости, читая в переводе его лирику, которая на родине поэта славится такой же красотой? Имею ли я право обвинять в этом его переводчиков? Не заслуживают ли они нашей амнистии? Ведь нужно же принять в соображение, что лирику гораздо труднее переводить, чем эпос, – а порой и совсем невозможно.

Все дело в едва уловимых словесных оттенках, в их музыкальной и языковой самобытности, которая исчезает, как дым, при малейшей попытке воспроизвести ее на другом языке. Не забудем, что даже бессмертные лирические произведения Пушкина в переводах на французский, английский, немецкий языки превращаются в бездушный набор дешевых, надоедливо затасканных фраз.

Думаю, что та же беда произошла с лирическим наследием Туманяна. В переводах (даже самых добротных и тщательных) его лирика фатально теряет свое обаяние.

Поэтому приобщение армянского гения к русской культуре было бы, мне кажется, гораздо успешнее, если бы наши мастера перевода раньше всего воспроизвели его замечательный эпос.

Туманян – автор всенародно известных в Армении поэм: «Ануш», «Сакко Лорийский», «Взятие Тымкаберда». Конечно, перевести эти произведения могут лишь большие поэты. Ремесленникам и дилетантам здесь нечего делать. Здесь нужен кованый, лапидарный, отчеканенный стих – тот, которым так чудесно владели Маршак, Заболоцкий, Александр Гитович. И было бы отлично, если бы в ближайшее время эпические сказы Туманяна привлекли к себе искуснейших чеканщиков русского слова.

То же хочется сказать и о знаменитых «Четверостишиях» Туманяна. Я до сих пор не мог представить себе, что найдется искусник, которому удастся передать на русском языке всю поэтическую прелесть и железную лаконичность афоризмов поэта-мудреца.

…Едва я написал эти строки, как у меня на столе очутилась маленькая уютная книжка, вышедшая в ереванском издательстве «Айастан»: Ованес Туманян, «Четверостишия» в переводе Наума Гребнева.

Я раскрыл книжку, где пришлось, и прочитал задумчивые строки о вечно обновляющейся жизни отдельных людей и народов:

В наш мир, где тьма людей перебывала,
Приходит каждый день людей немало,
Чтоб опытом столетий пренебречь
И путь извечный начинать сначала.

Подобно «Капле меда», эти вещие строки отражают в себе горькие раздумья поэта над природой исторических событий.

Впрочем, имеем ли мы право считать эти раздумья горестными? Ведь без всякой горечи, даже с веселой улыбкой сказал другой – столь же близкий армянам поэт – о каждой новой смене поколений. Для каждого юнца, вступающего в жизнь:

…снова будут чисты розы
И первой первая любовь,
Давно изведанные грезы
Неведомыми станут вновь.
(В. Брюсов)

Та же благодатная сила свежих чувств, вечно обновляющихся страстей и порывов, свойственных каждому новому поколению народов. Одно это четверостишие Туманяна может стать темой большой диссертации.

Втрое четверостишие проникнуто мрачным сарказмом. Оно тоже посвящено историческим судьбам мира. Как бы предчувствуя приход фашизма, обнаружившего, сколько в человеке бесчеловечья, Ованес Туманян писал:

Стал много совершенней белый свет:
Стал лишь убийцей Бывший людоед.
Он – полузверь, ему до человека
Еще не меньше миллиона лет.

Всеобъемлющая формула для всяких фашизмов, настоящих и будущих. Будем же благодарны Науму Гребневу за то, что он с обычным своим мастерством донес до нас эти «четверостишия». Верю, что благодаря таким мастерам, как Гребнев, Звягинцева, Петровых и другие, поэзия Туманяна станет наконец достоянием русского читателя.

Корней Чуковский

Смерть Мышонка


От переводчика. Сказка «Смерть Мышонка» написана Ованесом Туманяном в 1908 году. На русский язык переводится впервые.

Побратались Воробушек с Мышонком. На берегу речки дом построили и стали жить вместе.

Полетел как-то Воробушек пищу искать, крошки собирать, прилетел обратно, а Мышонка – нету. Стал бить себя по коленкам Воробушек:

– Вай, братец-джан, вай!

Сел на скрещенье семи дорог, стал землю рыть, землей голову свою посыпать:

– Вай, братец-джан, вай!

Причитал он, плакал долго,
Прибежала Перепелка:
– От каких таких скорбей
Надрываешь горлышко,
Что ты плачешь, Воробей –
Рябенькое перышко?
- Вай, - Воробушек запел, -
Братец мой скончался,
Мир вокруг осиротел,
Я один остался!
Опочил Мышонок мой,
Братец мой прекрасный,
Как не посыпать землей
Головы несчастной?
- Горе нам, беда стряслась! –
Перепелка-птица
Громко плакать принялась
И о землю биться.
Так она о землю билась,
Что крыло переломилось.
Рядом дерево росло,
Дерево сказало:
- Почему свое крыло
Ты, сестра, сломала?
Стонет из последних сил
Перепелка малая:
– Вай, мышонок опочил,
И крыло сломала я!
Не было у нас в краю
Горя столь тяжелого,
Воробей землей свою
Посыпает голову.
А что я крыло сломала,
Для такого горя – мало!
– Неужели, неужели?
На земле Мышонка нет! –
Грустно ветки заскрипели
Перепелочке в ответ.
Стал могучий дуб качаться,
Сокрушаться, убиваться:
– Вай, утрата велика!
С горя начали ломаться
Ветки дуба-старика.
И спросили удивленно
Камни, спавшие вокруг:
– Что ты, дерево зеленое,
Ветки обломило вдруг?
Дуб могучий возопил
В горестном смятенье:
– Вай, Мышонок опочил,
Нет нам утешенья!
Не было у нас в краю
Горя столь тяжелого,
Воробей землей свою
Посыпает голову.
Перепелка так страдала,
Что крыло свое сломала.
Нам, несчастным, тяжелей
Было ли когда?
Пусть лишился я ветвей –
Это не беда.
Капли с места сорвались,
Камни охать принялись,
С грохотом катиться
По крутому склону вниз,
Где река струится.
Речка, что внизу текла,
У камней спросила:
– Высота ль вам не мила,
Что вас прихватило?
Рухнувшие с высоты,
Камни отвечали:
– Видно, не слыхала ты
О большой печали.
Даже вымолвить нет сил –
Наш Мышонок опочил,
Не было у нас в краю
Горя столь тяжелого,
Воробей землей свою
Посыпает голову.
Перепелка так страдала,
Что крыло себе сломала,
Дуб могучий убивался
Так, что без ветвей остался.
Сколько горя и печали
Было ли когда?
А что с кручи мы упали,
Это не беда!
Речке белый свет не мил:
– Вай, Мышонок опочил!
Желтовата от песка,
От печали мрачная,
Стала мутною река,
А была прозрачная.
Проходила у реки
Бабушка с клюкою
И спросила у реки:
– Что с тобой такое?
Отвечала ей река
Грустно и незвонко:
– Боль куда как велика –
Нет в живых Мышонка.
Не было у нас в краю
Горя столь тяжелого,
Воробей землей свою
Посыпает голову.
Перепелка так страдала,
Что крыло себе сломала,
Дуб могучий убивался
Так, что без ветвей остался.
Даже камни от печали
С кручи на песок упали.
– Наше солнце закатилось, –
Тихо плакала вода, –
Если я и замутилась,
Это не беда.
– Горя этого б не знать! –
Бабка закричала.
Принялась одежду рвать,
Косу растрепала.
Через силу добрела
До окраины села.
На окраине села
Начались расспросы:
– Что одежду ты рвала,
Растрепала косы?
Бабка старая в ответ
Причитает тонко:
– Вай, в живых Мышонка нет,
Нет в живых Мышонка!
Не было у нас в краю
Горя столь тяжелого.
Воробей землей свою
Посыпает голову.
Перепелка так страдала,
Что крыло себе сломала,
Дуб могучий убивался
Так, что без ветвей остался.
Даже камни от печали
С кручи на песок упали.
В речке от беды нежданной
Стала мутною вода;
А что я в одежде рваной,
Это не беда!
Услыхав такую весть,
Люди огорчились,
И мгновенно все, как есть,
В траур облачились.
Древний дед в селенье жил,
Был он осторожен:
– Кто все это, – он спросил, –
Подтвердить нам может?
Стали старого срамить:
– Это могут подтвердить
Воробей, что слезы лил –
Рябенькое перышко,
И несчастная без крыл
Перепелочка,
Дуб могучий без ветвей,
Груда плачущих камней,
Помутневшая вода,
Для питья негодная,
И забредшая сюда
Бабушка безродная.
И опять что было силы
Все село заголосило:
– Наш Мышонок опочил!
Мир печалью омрачил.
– Вай, – запричитали люди.
– Горе нам, – сказали люди, –
Как на свете жить мы будем
Без Мышонка своего!
Все помчались торопливо,
В воду бросились с обрыва,
Не осталось никого,
Не осталось ничего!

Перевод с армянского Н. Гребнева

Ованес Туманян

Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования