ИС: Ленинград, № 2. С. 18-19.
ДТ: 1941 г.

Маяковский и Уитман

В истории русского символизма поэзия Уолта Уитмана сыграла весьма незначительную роль. Уолт Уитман не вошел в ту плеяду западноевропейских и американских писателей, под влиянием которой «на рубеже двух столетий» сформировался русский символизм. Его нет среди таких первоначальных вдохновителей символистского искусства в России, как Эдгар По, Малларме, Ницше, Ибсен, Метерлинк, Эмиль Верхарн, Беклин, Бердсли и многие другие. Бальмонт начал писать о нем и переводить его слишком поздно, когда символизм вступал уже в пору упадка. Характерно, что ни в творчестве самого Бальмонта, ни в творчестве других символистов стиль и тематика Уитмана не отразились никак.

Другое дело русский футуризм. Хотя в своих манифестах представители этого течения нигде не объявляли себя уитманистами, их писания, особенно в первый период их деятельности, носят явный отпечаток поэтики Уитмана.

Велемир Хлебников в начале своего литературного поприща находился под сильным влиянием Уитмана.

По словам Д. Козлова, поэт «очень любил слушать Уитмана по-английски, хотя и не вполне понимал английский язык»1.

Поэма Хлебникова «Сад», помещенная в первом «Садке Судей» (1910), кажется типическим произведением автора «Листьев травы» и напоминает главным образом тот отрывок из «Песни о себе», который начинается словами «Пространство и время» (раздел 33).

Уитман:

Где пантера снует над головою по сучьям, где
на охотника кидается взбешенный олень,
Где гремучая змея нежит под солнцем свою
вялую длину на скале, где выдра глотает рыбу,
Где аллигатор спит у канала, весь в затверделых
прыщах,
Где рыщет черный медведь в поисках корней или меда,
где бобр стучит по болоту веслообразным хвостом.

Хлебников:

…Сад, Сад, где взгляд зверя больше значит, чем груды прочтенных книг.
Сад,
Где орел жалуется на что-то, как усталый жаловаться ребенок...
Где черный тюлень скачет по полу, опираясь на длинные ласты, с движениями человека, завязанного в мешок, и подобный чугунному памятнику, вдруг нашедшему в себе приступы неудержимого веселья ...
Где утки одной породы подымают единодушный крик после короткого дождя, точно служа благодарственный молебен утиному — имеет ли оно ноги и клюв? — божеству.

Где толстый, блестящий морж машет, как усталая красавица, скользкой черной веерообразной ногой и потом прыгает в воду, а когда он вскатывается снова на помост, на его жирном, грузном теле показывается с колючей щетиной и гладким лбом голова Ницше.

Не только структура стиха, но и многие мысли «Сада» заимствованы Хлебниковым у автора «Листьев травы». Например, мысль о том, что «взгляд зверя больше значит, чем груды прочтенных книг», многократно повторялась в стихотворениях Уитмана. (Тем не менее, необходимо признать, что образность «Сада» — чисто хлебниковская, выходящая за пределы поэтики Уитмана.)

В предисловии к сборнику стихотворений Велемира Хлебникова редактор книги Н.Л. Степанов указывает, что «языческое восприятие природы родственно пантеизму поэта американской демократии Уитмана, которого чрезвычайно высоко ценил Хлебников» 2.

Всю группу так называемых кубофутуристов сближала c Уитманом ненависть к общепринятой тривиальной эстетике, тяготение к «грубой», «неприглаженной» форме стиха.

Московский лучист Михаил Ларионов, проповедуя в «Ослином хвосте» свои взгляды, ссылался на Уолта Уитмана как на союзника и пространно цитировал его стихи о подрывателях основ и «первоздателях» 3.

В петербургском эгофутуризме мы наблюдали такой же культ Уолта Уитмана. Там появился рьяный уитманист Иван Оредеж, который старательно пародировал «Листья травы»:

Я создал вселенные, я создам мириады вселенных, ибо они во мне, Желтые с синими жилками груди старухи прекрасны, как сосцы юной девушки, О, дай поцеловать мне темные зрачки твои, усталая ломовая лошадь, и т.д.

(«Петербургский глашатай», 1912, II.)

Это почти подстрочник, и о другой поэме того же писателя, помещенной в альманахе «Оранжевая урна», Валерий Брюсов воскликнул:

«Что же такое эти стихи, как не пересказ «своими словами» одной из поэм Уолта Уитмана?» 4

Как известно, в начале своей литературной работы Маяковский был под влиянием «Листьев травы». Ему в то время весьма импонировала роль Уитмана в истории всемирной поэзии, как разрушителя старозаветных литературных традиций, проклинаемого «многоголовою вошью» мещанства. В то время Маяковский и сам совершал одну из величайших революций в литературе своего поколения, и Уолт Уитман был дорог ему как предтеча.

Из стихов Уолта Уитмана, которые я прочитал Маяковскому в 1913 году (в неизданных моих переводах), он выделил, главным образом, те, которые были наиболее близки к его собственной тогдашней поэтике.

Водопад Ниагара — вуаль у меня на лице...
Запах пота у меня подмышками ароматнее всякой молитвы.
Я весь не вмещаюсь между башмаками и шляпой.
Мне не нужно, чтобы звезды спустились пониже,
Они и там хороши, где сейчас...
Страшное, яркое солнце, как быстро ты
убило бы меня,
Если б во мне самом не всходило бы такое же
солнце.

Зимою 1914 года, встретившись со мной в Ленинграде, он опять заговорил об Уолте Уитмане и стал деловито расспрашивать меня о его биографии. Было похоже, что он примеряет его биографию к своей:

— Как Уитман читал свои стихи на эстрадах? — Часто ли бывал он освистан? — Носил ли он какой-нибудь экстравагантный костюм? — Какими словами его ругали в газетах? — Ниспровергал ли он Шекспира и Байрона?

Когда же я начинал рассказывать ему такие эпизоды из биографии Уитмана, которые не имели отношения к этим вопросам, он просто переставал меня слушать — переводил разговор на другое. Впоследствии я заметил, что ему всегда были невыносимы бесцельные знания, не могущие служить его боевым или творческим надобностям.

Увидя, что в Уолте Уитмане его интересует лишь то, что перекликается с его собственным творчеством, я стал переводить ему главным образом такие стихи:

Сусальное солнце! проваливай! не нуждаюсь в твоей тепленькой ласке. Ты лишь верхи озаряешь, а я добираюсь до самых глубин.

Или:

Эй ты, импотент с развинченными коленями!
Открой свою замотанную тряпками глотку,
Я вдую в тебя песок!

Эти «маяковские» строки вызвали его одобрение, хотя он и прибавил при этом, что их следовало бы написать энергичнее:

— Они вяло сделаны, я написал бы их лучше! — утверждал он без малейшего задора, просто констатируя факт.

Это было позднее, в Куоккале, в 1915 году, во время июльского зноя, когда он часами пролеживал у меня на диване, перелистывая «Аполлон» и «Золотое руно». В один из таких дней к нам по пляжу пришел голый Кульбин (в трусах и военной фуражке), страстный поклонник Уитмана, вечно цитировавший из него — перевирая! — наиболее эффектные строки.

Маяковский в тот день был задумчивый, тихий и очень усталый. Он долго слушал Кульбина и меня, а потом медленно, без всякой запальчивости, как бы говоря сам с собою, стал порицать Уолта Уитмана за то, что тот был недостаточно верен себе в своей борьбе за революционные формы искусства и делал слишком большие уступки врагам. Чувствовалось, что и здесь Маяковский примеряет его биографию к своей и сознает себя мужественнее, прямее и сильнее его. Тут же обнаружилось, что из всех стихотворений Уитмана Маяковскому больше всего по душе его «Песня о себе» (озаглавленная в первом издании «Уолт Уитман») — и в ней те места, где Уитман повествует о своих превращениях: «Я женщина, которую обнимает любовник»... «Я — холерный больной, лицо мое стало как пепел»... «Я — этот загнанный негр, это я от собак отбиваюсь ногами…» и проч.

Не это ли чувство «тождества», «идентичности», «со-страдания» с другими людьми так громко сказалось в тогдашних вещах Маяковского (например, в поэме «Война и мир»)?

Никогда не был Маяковский подражателем Уитмана, никогда Уитман не влиял на него так неотразимо и сильно, как Байрон на Мицкевича или Гоголь на раннего Достоевского. Маяковский уже к двадцатидвухлетнему возрасту сложился в самобытнейшего из русских поэтов — со своей собственной темой, со своим собственным голосом. В Уолте Уитмане он видел не учителя, а как бы старшего собрата и соратника.

Но нет сомнения, что в те годы, когда он создавал свой поэтический стиль, полный «реализованных метафор», «эксцентризмов», гипербол, в этот сложный многосплавный стиль одним из ингредиентов вошел и стиль другого бунтаря Уолта Уитмана.

Определить этот ингредиент очень трудно, потому что в чистом виде он проявляется редко. Вот несколько наиболее заметных примеров. Уитман в «Песне о себе» с первых же строк отмечает свой возраст:

«Я, тридцати семи лет, в полном здоровьи, эту песню мою начинаю».

Маяковский в «Облаке в штанах» повторяет этот «эксцентризм»:

«Иду красивый, двадцатидвухлетний».

Молитва о том, чтобы мальчики стали отцами, «а девочки забеременели», которую Маяковский произносил пародийно-набожным басом диакона, тоже ведет, как мне кажется, свое происхождение от Уитмана.

Еще большее влияние Уитмана сказалось в поэме «Человек», где есть такие уитманские строки:

Если весь я —
сплошная невидаль,
если каждое движение мое —
огромное,
необъяснимое чудо.
Две стороны обойдите,
В каждой
дивитесь пятилучию.
Называется «Руки».
Пара прекрасных рук.
Заметьте:
справа налево двигать могу
и слева направо.
Заметьте:
лучшую
шею выбрать могу
и обовьюсь вокруг…
У меня
под шерстью жилета
бьется
необычайнейший комок
и т.д.

Конечно, я привожу слишком элементарные, наглядные случаи. Дело не в сходстве отдельных стихов, которое зачастую может быть совершенно случайным, а в общем — революционном — направлении поэзии, в гениально дерзком новаторстве стиля. Маяковский был не безродный поэт, как чудилось многим его современникам. У него были могучие предки, наследство которых он принял и великолепно использовал... Одним из этих предков, наряду с Генрихом Гейне, был Уитман...

А. Старцев, рецензируя в 1936 году книгу переводов из Уолта Уитмана, говорит: «Читатель, впервые знакомящийся с Уитманом, неизбежно будет воспринимать его через Маяковского (в первую очередь раннего Маяковского, но не только). Читатель, уже знающий Уитмана, тоже с величайшим интересом отнесется ко всем материалам, свидетельствующим о том или ином влиянии поэзии Уитмана на Маяковского» 5.

Катарина Причард — известная австралийская писательница, старейший организатор австралийской компартии, в статье «Памяти Маяковского» пишет: «Подобно Уитману, Маяковский отвергает поэтические каноны, язык, тематику, которые веками предписывались поэзии. Но Маяковский избрал более прямой путь к нашему сознанию и сердцу, чем Уитман. В стихах Уитмана все же есть отвлеченность и многословие, которые отдаляют его от рабочего читателя. Маяковский говорит просто и ясно» («Интернациональная литература», № 7-8, 1940 г.).

На проблеме уитманизма Маяковского останавливается А. Дымшиц в своей работе о Маяковском.

«...Нигде у Маяковского, — говорит А. Дымшиц, — увлечение Уитманом не сказывалось так сильно, как именно в поэме «Человек». В трагедии некоторые выражения выглядели почти как реминисценции из Уитмана («Я вам открою словами простыми, как мычанье» и т.д.); в «Облаке» целый ряд гротескных сравнений как бы дублировал уитманские... Теперь же в «Человеке» появились целые образы уитманского «происхождения». От Уитмана пошли и своеобразно-«апостольские» эпико-повествовательные интонации, словно пародирующие стиль проповеди:

Священнослужителя мира, отпустителя всех грехов —
солнца ладонь на голове моей,
Благочестивейшей из монашествующих —
ночи облачение на плечах моих.
Дней любви моей тысячелистое евангелие целую.

От Уитмана шли и многие гиперболы-образы и гиперболы-сравнения, передававшие трагедийную дисгармонию между человеком и миром и диспропорцию между человеком и вещью в капиталистическом обществе. Уитман оказался для Маяковского одним из самых активно воздействовавших на него поэтов. Пожалуй, ни до «Человека», ни после ни один поэт так явственно на него не «влиял»...

Но, разумеется, и в этом случае нельзя всерьез, в традиционном смысле, говорить о влиянии. Маяковский был слишком оригинален во всех своих проявлениях, был всецело новатором, чтобы испытывать чье бы то ни было покоряющее воздействие. И «уитманизмы» у него входили полностью в его своеобразную поэтическую систему, входили творчески переработанные и подчиненные» (А. Дымшиц. «Владимир Маяковский», «Звезда», № 5-6, 1940 г.).

И все же стихи Уолта Уитмана, так широко распространенные в русских изданиях в те годы, когда начал творить Маяковский, в какой- то мере облегчили тогдашним читателям восприятие «Облака в штанах» и других произведений молодого поэта. Новаторство Маяковского менее пугало тех, кто успел привыкнуть к новаторским произведениям автора «Листьев травы». Таким образом, стихи Уолта Уитмана послужили для многих как бы преддверьем к стихам Маяковского. Чрезвычайно типично письмо, полученное Маяковским от одного рядового читателя в 1918 году. Этот читатель, высказывая свою горячую любовь к его творчеству и находя во многих его стихах «элементы пролетарской поэзии», тут же сообщает Маяковскому, что «из иностранцев» он любит Уитмана и Верхарна. «Страстно ищу проблесков нового социалистического искусства, нового мироощущения в поэзии», — пишет он в том же письме. И так как в ту пору эти проблемы виделись ему (как и многим тогдашним читателям) именно в произведениях Верхарна и Уитмана, он и объединил в своих симпатиях Маяковского с этими двумя «иностранцами» 6.

Недаром А.В. Луначарский, увидевший в поэзии «Листьев травы» «победу над индивидом, торжество человечества, смерть эгоизма», указал в постскриптуме к статье, посвященной Уитману:

«Своеобразным путем, но в том же направлении, шел в лучших своих вещах и В.В. Маяковский» 7.

Корней Чуковский

1 «Красная Новь», 1928, № 8, стр.179.

2 Библиотека Поэта. Малая Серия № 59. В. Хлебников. Стихотворения. Стр. 11.

3 «Ослиный хвост и Мишень». Москва, 1913, стр. 85.

4 «Русская Мысль», 1913, март.

5 «Литературная газета», 10 января 1936 г.

6 «Литературная газета», 1936, № 22.

7 «Уолт Уитман». Избранные стихотворения, М. 1932, стр. 6


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования