ИС: Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения «Нивы» №9
ДТ: 1906

Аскетический талант

Омулевский и его творчество

Критический очерк К. Чуковского1

I


Омулевский был русский писатель, – и в этом вся его биография.

Этим уже сказано, что он голодал и что работал до изнеможения; что на высоте своей славы, – автор прогремевшего на всю Россию творения, – он ночевал под забором; что он кашлял кровью, сидел в тюрьме, воевал с цензурой; что он, «упорствуя, волнуясь и спеша», отстаивал свои убеждения, умер в нищенских лохмотьях и был похоронен на общественный счет.

Омулевский был писатель шестидесятых годов.

И этим вполне определяется содержание его произведений.

Шестидесятые годы требовали от романиста, чтобы герои его разделялись на «людей с принципами» и «людей без принципов»; чтобы принципы эти высказывались даже в любовных записках, даже на смертном одре; чтобы «положительные типы» устраивали народные школы, а «отрицательные» доносили на «положительных» по начальству.

У них был свой ритуал, свой строгий устав – у этих шестидесятых годов, – и горе тому, кто смел им не подчиниться. Омулевский вначале покорно следовал этому ритуалу. Его знаменитый роман «Шаг за шагом» написан в полном соответствии с тогдашними требованиями.

Но скоро у него проявилось одно свойство, которое было вовсе не обязательно для литераторов того времени, которое было даже как будто излишне для них и которое заставило Омулевского все дальше и дальше уйти от сурового устава. Никто и не заметил этого свойства в ту горячую и шумную пору.

А между тем оно-то и обеспечило ему долговечность, оно-то и выделило его из толпы других служителей ритуала.

Это «излишнее» свойство – талант, свежий, правдивый, сверкающий…

II


В ту пору, когда создавались произведения Омулевского, художественный талант только мешал его обладателю. Он связывал его по рукам и по ногам и не позволял ему изображать живую жизнь в стеснительных рамках тех излюбленных массой направлений, в которые она насильно втискивала живую действительность. Шестидесятые годы – годы радикальной ломки русского крепостнического строя – требовали от художника только черной и белой краски. Все, так или иначе связанное с дореформенной Россией, нужно было клеймить во что бы то ни стало, все, – будь это пушкинская поэзия или полотняные сорочки. Все, так или иначе связанное с новой, недворянской, разночинной Россией, – будь это даже нечесаные волосы или презрение к французскому языку, – нужно было превозносить, нужно было воспевать. Черная и белая – две только краски вошли тогда в литературный обиход. Но что было делать тому, у кого на палитре не две, а тысячи красок, оттенков, полутонов? Что было делать настоящему художнику? Гении, как Толстые, Тургеневы, Достоевские, – могли совсем уйти от велений массы и занять собою всю периферию тогдашней культуры – от «Современника» вплоть до «Русского Вестника». Но таланты, как Лесков, Авсеенко, Станюкович, как Михайлов-Шеллер, как Омулевский, должны были укрощать свои порывы в угоду требованиям «направленства», сдавливать, сжимать, урезывать себя ради тех или других «принципов», «идеалов», «убеждений».

С их стороны это было отречением, схимничеством, жертвой на алтарь создавшего их общественного класса, – отречением добровольным и радостным, – но недаром один из таких аскетических талантов, стоя у самого края могилы и оглядываясь на славное свое прошлое, тихо и скорбно жаловался на тяжесть этой жертвы:

Мне борьба мешала быть поэтом,
Песни мне мешали быть бойцом.

Омулевский тоже безропотно и даже радостно нес крест своего отречения.

Все требовали от него принципов, а таланта так и не успели заметить. Не до талантов было тогда.

III


Теперь не то.

Если в эпоху Омулевского русская литература была по необходимости и школой, и парламентом, и революционной баррикадой, то теперь, когда баррикады появились на улицах, школы начинают служить всеобщему обучению, а для парламента отведен Таврический дворец, – русская литература наконец-то может стать литературой – и поставить во главе угла своего не «направление», не «принципы», не «благородство мыслей», а художественный дар, талант, вдохновение…

Что же останется от творений Омулевского, если приложить к нему эту новую мерку освобождений от оков свободолюбия русской литературы? Если отбросить от них, как ненужный балласт, все то, чем так восторгались наши отцы, и выдвинуть на первый план то, чем они пренебрегали?

Останется гораздо больше, чем было в нем до того. В них проступят такие черты истинной талантливости, столько очаровательного юмора и какой-то особенной сибирской2 лукавой простоватости и простоватого лукавства, что вы досадливо начнете отмахиваться ото всех либеральных тирад, попадающихся в них, как от чего-то мешающего, лишнего, заслоняющего от вас автора.

Выберем наугад любое место романа «Шаг за шагом». Всюду мы увидим, что автор сам не ценит своего дарования и всячески его прячет, точно чего-то стыдясь. Вот хотя бы это место, где описывается разговор идеального героя Светлова с его братом Владимиркой. Светлов только что приехал из Петербурга в губернский сибирский городишко. Брат его Владимирко долго дичится и молча созерцает петербургского гостя. Наконец у них завязывается такая беседа:

– А у нас сегодня макароны будут, – сказал Владимирко для храбрости.

– Значит, мое любимое кушанье, – отлично!..

– А вы любите красную икру? – спросил Владимирко, который был страшный охотник до всякой икры.

– Красную и черную, всякую люблю, – засмеялся Александр Васильевич к полному удовольствию брата. Последний, по поводу такого очевидного сочувствия его вкусам, решился даже присесть на кончике кровати.

– А вот Ванька, так тот прямо у рыбы из брюха ест.

– Неужели?

– Ей-Богу, ну, ест; он ее оттуда выдавливает. Мама ему не дает икры, так он, как с базару рыбу несет, и выдавит.

– Вот какой хитрец! – рассмеялся Александр Васильевич. – Только зачем ты его называешь «Ванькой»? – спросил он серьезно через минуту: – разве тебя кто-нибудь зовет «Володькой»?

– Нет. Да его мама так зовет, и все так зовут…

– Значит, мама нехорошо делает.

Завязывается разговор, в котором – как это знаменательно! – вопреки желанию автора, все симпатии на стороне невежественного и суеверного Владимирки, то есть на стороне того начала, которое автор всячески силится очернить, охаять, выставить в непривлекательном освещении. А Светлов, с которым Омулевский связывает все, что только кажется ему благородным, разумным, возвышенным, для нас, современных читателей, отдает чем-то пресным, пошловатым и банальным:

– У нашей Милашки тоже мать была, а отца не было, – сказал Владимирко, как бы желая уяснить себе новую мысль.

– У какой это Милашки? Ах, да! у собаки… И у ней непременно отец был, только ты, видно, не видал, как он к милашкиной матери бегал.

– А к Милашке отчего же он не прибегал?

– Да он, может быть, и к ней прибегал, а ты не заметил.

– У воробья тоже отец и мать есть, – сказал Владимирко, на этот раз уже не с вопросом, а совершенно утвердительно.

– И у воробья есть, – подтвердил, в свою очередь, Александр Васильевич.

– Смешно воробей скачет. Он – вор.

– Это отчего?

– А как же? Они все овес из конюшни у лошадей воруют.

– Отчего же непременно «воруют»? Просто знают, что там овес есть, и прилетают клевать.

– Нет, воробей – вор, – сказал Владимирко с убеждением.

– Значит, по-твоему, и голубь – тоже вор?

– Голубя убивать нельзя, – схитрил Владимирко.

– Да и воробья не следует убивать.

– А клопа?

– И клопа не следует убивать.

– Какой вы смешной! – сказал Владимирко. – А я умею по-вороньи каркать, – прибавил он вдруг (стр. 70).

Просто не верится, чтобы эта беседа приводилась как образец ума, благородства и находчивости главного героя. Для того, чтобы восхвалять его, автору пришлось урезать свой художественный талант, умалить свое чутье истинной действительности. Но «природу в дверь гони, она войдет в окно»: талант в чем-нибудь да скажется, как его ни угнетай. Этот очаровательный Владимирко, с капризными переходами мысли, с особой детской логикой, – в нем чувствуется «натура», он – живой, настоящий, он с избытком окупает все художественные изъяны в фигуре своего брата.

И этот небольшой отрывок отражает в миниатюре все достоинства и недостатки романа: все, что автор его ставит себе в плюс, оказывается минусом, и наоборот. Он все старается, напр., рассеять в своем романе побольше тирад о школе, о полиции, о женском воспитании; но, гоняясь за ними, и сам не замечает, сколько он создает по дороге жизненных образов, художественно законченных фигур. Он наскоро отделывается от них, как от чего-то ненужного, торопясь поскорее перейти к новым и новым тирадам, но они, как алмазы в оловянной оправе, сверкают оттуда и доныне, тогда как оправа – где она? – Стерлась, согнулась, почернела…

Этот дядя Соснин, который когда-то водил знакомство с поэтом Мицкевичем и требовал от любимых женщин взаимности – с револьвером в руках, а теперь живет с деревенской бабой и без конца разыгрывает на скрипке полонез Огинского; этот доктор Любимов, толстый весельчак, баловень дам, с огромной практикой, который зовет Светлова «чучелом», «чучелейшим», «чучелизмусом» и громко при этом хохочет; эта Хлебалкина, которая всю жизнь с шестнадцати лет проводит с мужем на море, нередко командует за него судном, постоянно курит трубку, отплевываясь как-то боком, сквозь зубы, и подчас умеет выругаться, как истый, поседевший в бурях, моряк; эта Ирина Васильевна, выданная замуж против воли, а потом сочиняющая мужу такие стихи:

Вот тебе, милый дружок,
Собственной моей стряпни пирожок –
Сама и муку месила;
Не знаю только, угодила ль:
Будто горьковато попалось масло коровье…
А впрочем, кушай на здоровье! –

наконец, вся эта детвора, – этот солидный Гриша, кокетливая Калерия, этот добродушный и лукавый Владимирко, – все эти шумные, смеющиеся, ярко освещенные фигуры, совсем ненужные обличительным целям автора (и даже вредящая им!) – пробиваются сквозь каждую щель, порою сами пробивают брешь в безжизненном остове романа, громко свидетельствуя о свежем, молодом и широком таланте того, кто против воли вызвал их к жизни и свету…

IV


То же самое и в стихотворениях Омулевского.

Описания природы, картины, образы, краски, несомненно – самое ценное, что есть в них. Но поэт целомудренно воздерживается от угождения своему таланту и почти всецело посвящает себя риторическим гражданским мотивам – слабейшей стороне своего дарования. Стоит ему только уйти от связывающего его «направленства», и из-под пера его вырываются мастерские, истинно поэтические создания:

«Мне не в первый раз, не в последний раз
Бить жену свою в похмельный час;
А и то сказать, бью не с радости, –
Приучен к тому, значит, с младости…
На моей спине сам родитель мой
Горе горькое вымещал хмельной,
Да и матушка не скупа была, –
Чуть не каждый день молодца драла…
У меня жена – баба знатная,
Не гулящая, не развратная;
А придешь хмельной – руки чешутся:
Подвернись она – распотешутся».

Он в совершенстве владеет простонародной речью, и всюду, где у него, – в романе ли, в стихах ли, – появляются мужики, они говорят не тем условным, книжным, искусственно-простым языком, который вошел в русскую литературу вместе с писаниями гг. Засодимского, Златовратского и др., а подлинной, меткой и образной мужицкой речью. Прекрасны в этом отношении его «Деревенские песни», справедливо отмеченные критикой:

Не на то гляди, что дугою бровь:
Не в бровях кипит молодая кровь;
Не на то гляди, что коса до пят:
Не косой тебе одевать ребят.
А на то гляди, чтоб твоя жена
Молода была да была сильна;
Чтоб в руках у ней дело спорилось,
Чтоб вовек тебе с ней не ссорилось.

Вообще в этих «Песнях» чувствуется переход от прямолинейных идей 60-х годов к более утонченным и менее самоуверенным годам семидесятым – когда задорный писаревский рационализм значительно смягчился «идеалами и нуждами» народа.

Так же могуч становится Омулевский, когда, уйдя от стихов на журнальные темы, прикасается к родной сибирской почве. Нет таких красок, которых бы он пожалел для своего родного народа:

«Еще краше, чем эти живые цветы,
Что растут на долинах родных,
Затаил он ума и души красоты
В неизведанных думах своих».

«Неизведанные думы» народа – это тоже отблеск семидесятых годов, когда Тургенев называл мужика сфинксом, Некрасов жаловался, что «не внемлет он и не дает ответа», а Глебу Успенскому чудилось в его речах грозное: «Не суйся». Омулевский не остался чужд новым веяниям, и в романе: «Попытка не шутка» – тоже обратился к родному, «неизведанному» сфинксу. Здесь в общих чертах намечены чуть не все «проклятые вопросы» того времени: здесь и женский вопрос, и опрощение, и хождение в народ. Но народ Омулевского не отворачивается от него, как от Некрасова, не требует у него жертв и покаянных молитв, как у «кающихся дворян» того времени, – он является ему в образе мудрого, свободолюбивого, широкого душой, сибиряка.

Народничество Омулевского весьма своеобразно.

Он не бьет себя в перси, не кричит мужику: «Федька, великодушный, прости меня», как это было с Новодворским, Левитовым и др. Он не приглядывается к мужику, словно к какому-то загадочному обитателю другой планеты, – как это делал Успенский, Каронин, Слепцов, Златовратский. Он чувствует мужика плотью от плоти своей и костью от кости. В его рассказах мужиков обкрадывают («Медные образки»), мужиков секут («Сибирячка»), мужиков гноят в тюрьмах («Острожный художник»), но у мужика есть свой мир, и там он свободен, умен, самобытен. Омулевский близко подошел к этому «своему» миру мужика, потому что этот мир и для Омулевского был «своим». Он словно говорил в сибирском своем здравомыслии всем «журнальным» народникам:

Я ведь тоже народ,
Так зачем для меня исключенье.

Отношение народа к «неплательщику» во всех его рассказах гордое, насмешливое и даже снисходительное. Нечто в роде того, что в «Плодах просвещения» у трех мужиков к господам, или в «Смерти Ивана Ильича» у мужика Константина к умирающему барину.

Для барина – пусть и «кающегося», пусть и воспевающего народ, но все же барина – этот последний всегда являлся в образе того, –

Кто бредет по житейской дороге
В непроглядной и темной ночи
Без понятья о праве, о Боге,
Как в подземной тюрьме без свечи.

Для Омулевского – этой нравственной «подземной тюрьмы» в жизни мужика не существует. Мужик у него или певец («Колесо генеральского тарантаса»), или поэт («Острожный художник»), или философ («Попытка не шутка»). «Понятие о праве», в котором отказывал народу поэт, у Омулевского выражено тоже чрезвычайно сильно.

Достаточно вспомнить хотя бы разговор ямщиков с буйным проезжающим в великолепном очерке: «Сутки на станции» или реплики, которые подавал староста Семен Ларионыч фабричному смотрителю, ворвавшемуся к нему на пирушку в романе: «Шаг за шагом», или, наконец, отношение «дворника» Микиты к доктору Марову в романе: «Попытка не шутка», чтобы убедиться в чрезвычайно повышенном правосознании тех, у кого самые благожелательные друзья не могли заметить ничего, кроме терпения:

Лица крестьян, их терпенье безмерное
Только досаду родит,

– жаловались порою сверстники Омулевского, а он не уставал рисовать такие сцены, ничего общего не имеющие с «терпением»:

– Что у тебя за гам такой? – начальническим тоном обратился смотритель к хозяину.

– Ты прежде шапку-то скинь, – со степенным достоинством остановил его староста: – не нехристь, чай! Тут почище тебя есть люди…

– Я спрашиваю, что у тебя за гам тут? Меня директор послал узнать.

– Скажи дилехтору, что никакого, мол, у старосты Семена гаму нету, окромя того, который я сам же, мол, у его ворот и настроил, – без улыбки сострил Семен Ларионыч.

– Да ты мне отвечай, как следует, когда я у тебя спрашиваю. Вечорка у тебя, что ли?

– Покойников со скрыпками не хоронят, – невозмутимо пояснил староста.

Можно сказать, что все рассказы Омулевского из народной жизни зиждутся на этой основе правового сознания. Он любит постигать в народе элементы чести, а не совести, и в этом его отличие от других беллетристов-народников его времени.

V


Но с течением времени чуткий художник еще дальше ушел от своего первоначального аскетизма. В русской жизни произошел перелом: из сельской – Русь постепенно обратилась в городскую. Город – каменный, неприветливый, коверкающий тела и души людские – полновластно занял русскую литературу. До той поры в русской литературе был великий изобразитель «городской», «петербургской» души – Достоевский, но после него этот мелкий, забитый мир промозглых трактиров, крошечных квартирок, чиновничьих салонов, «обстановочки», «селедочки с уксусом» как-то совершенно заглох. И Омулевский был один из тех, кому было суждено снова открыть этот мир и из рук Достоевского передать его Альбову, Баранцевичу. К сожалению, Омулевский оставил очень мало произведений этого рода. Здесь, несомненно, ярче всего сказывался истинный характер его творчества. Здесь он точно не в силах сдержать широкий размах своего вдохновения. Здесь, словно сорвавшись с цепи, талант его рушил все искусственные преграды «убеждений», «принципов», «направлений», и сверкает, и переливается, и безумствует на свободе.

Особенно блестящ его очерк: «Без крова, хлеба и красок». Этот художник Толстопяткин, который в страшный мороз подходит к трактирному посетителю и говорит: «Ассигнуйте мне пятачок в металлических фондах: при сегодняшней температуре любоваться красотами природы «неублаготворительно», – который хвастается, что он имел квартиру «в прошлом году» и «ел вчера утром»; эта барышня Аннушка – «дочь чиновника, по всем прочим статьям ничем не отличающаяся от любой деревенской бабищи»; эта девушка, избиваемая пьяным и голодным портным, – все это город, жестокий каменный город, в котором только любовный и нежный талант Омулевского может найти столько чистого, светлого и человечного.

Но этот же город не дал Омулевскому долго упиваться творчеством, освобожденным от аскетизма. 26-го декабря 1883 года Омулевского не стало.

К. Чуковский

1 Полное собрание сочинений Омулевского (И. В. Федорова). В двух томах. С портретом, биографическим очерком и библиографическим указателем. Под редакцией П. В. Быкова. Издание А. Ф. Маркса. 1906. СПБ. Цена каждого тома 1р. 50 к., с перес. 1р. 80 к., в коленкоров. перепл. 2 р., с перес. 2 р. 50 к.

2 Омулевский был родом из Сибири.


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования