ИС: «Литературная газета»
ДТ: 20 апреля 1935 г.

Детский сахарин

1


Он 1 чувствует себя безмерно добродушным и обращается ко всем окружающим с развязно-приятельскими жестами.

– Ах, ты, востроносенький! – ласкает он какого-то птенчика (стр. 21).

– Эй, товарищ муравей! – подмигивает он муравью (17).

– Ишь ты, бездельница! – приветствует он знакомую курицу (20).

Запанибрата со всеми жуками и чижиками.

Хоть бы слово сказал спокойно. Так и сыплются из него междометия: ой! ай! ишь! ох! ах! барамбуки! ж…ж…ж…жу!

Кьи-чи-ки-и пи-чи-ки!..

Чири-чирик-чирики!..

Казалось бы, эта суетня и щебеты должны взбудоражить и нас. Но мы сторонимся и хмуримся. Суматошливое любование весенними лужами, ручейками, воробьями, подснежниками, которым услаждает себя автор, не находит в нас отклика. Нам претит панибратство с природой. Мы хотели бы, чтобы наши поэты говорили о природе монументально, без жеманных ужимок.

И кроме того нам чрезвычайно желательно, чтобы они не панибратствовали хотя бы с грамматикой.

По-русски, например, никак невозможно сказать:

– Мне брилось… вам училось… нам сморкается…

Между тем в этой книге читаем:

Улыбнись на вечера (?),

Чтоб смеялось нам (!) с утра (13).

По-русски отвратительно звучат «воробьята» («воробьенок»!), «чиженьки», «коники», «тихоненько», «густосенький» (6, 13, 26, 31) и другие слова, сочиняемые автором с полным презрением к нормам русской народной речи.

Эта языковая распущенность проходит через всю его книгу:

Двадцать ножен стройных,
Ух, КАК (!?) беспокойных (25).

У козлят «подмигивают хвостики» (25), плесень «любит вырасти» (21), и т.д. и т.д.

Тут дело не в отдельных словах, а именно в фальшиво-народном, сусально-комаринском языке всей его книги.

– «Прямо нету моченьки!» (18)…

2


Книга предназначена Детгизом для детей самого младшего возраста. Не потому ли она вся сверху донизу полна того слюнявого сюсюканья, которое, казалось бы, навеки веков изгнано из советской словесности?

В ней «густосенько» на каждой странице – «рученьки», «ноженьки», «башмачки», «каблучки», «лучики», «тучки», «синички», «сестрички», «братики», «усёнки», «головёнки», «сестрёнки», «пичужки», «пузырики», «скворушки», «пашеньки», «хлебушко», «солнышко», «донышко» и даже какой-то «тенёк» (!?) 2… «Беленький», «меленький» (!), «маленький», «аленький», «длинненький», «синенький», «полосатенький», «хохлатенький», «голенький», «хроменький» – обсюсюкано каждое слово.

На таком ли слащавом языке нам надлежит разговаривать с малолетними советскими гражданами?

Порою автор как будто конфузится и начинает ласкать своих «воробьят» по-другому: при помощи нежных ругательств. Мышку, например, называет он «жуликом» (25), чирикающих птиц – «пустомелями» (31), но все это – дымовая завеса, за которой скрываются целые монбланы сахарина.

Такой же сахарин в его стихах об игрушках. Детям игрушки нужны лишь затем, чтобы ими играть, ему же хочется, чтобы дети умилялась игрушками, сюсюкали и таяли над ними: ах, у игрушечного зайки есть сердечко! ах, игрушечному коту снится мышка!

Такое жеманство – не для советских детей. Этого сиропу им не надо. Если уж изображаешь игрушку, – изобрази ее в действии, в процессе игры. Пусть она стимулирует детскую деятельность. Он же пользуется игрушками лишь для того, чтобы кокетничать ими: видите, какой я наивный, – верю, что игрушки – живые.

Детей не обманешь напускной инфантильностью. Вера в то, что игрушки – живые, нужна им не сама по себе, а лишь постольку, поскольку ею обусловлены игры.

Нельзя воспитывать литературное чувство ребенка такими стихами, где неряшливость рифмы и растрепанность ритмики, являются сознательным творческим приемом. В этой книге рифмуются: «кочку» и «вскочит» (49), «куточку» и «моченьки» (18), «глядь-ка» и «братика» (26). Приучать детей к такой рифмовке – не значит ли делать из них словесных нерях?

И эта дряблая, хилая, вялая ритмика, столь чуждая жизнерадостному мироощущению советских ребят, – можно ли культивировать ее в нынешней детской поэзии?

А кругом на подоконнике
Смеются коники (?),
Галчата,
Утята,
Слоненок голенький…(6).

Нужны ли советским ребятам такие упадочные, раздребежженные ритмы? Не были бы им более по сердцу крепкие, звонкие, плясовые, безоглядно веселые?

3


Вообще, примут ли эту книгу те «маленькие», которым она адресована»? Растрогаешь ли пятилетних, шестилетних ребят лирическими стихами о том, как взрослый интеллигент умиляется прелестями весны или осени?

Взрослому, быть может, и понравятся такие четыре стиха о зиме:

По серебру, по золоту
Играет лучик маленький;
Смеется искрой колкою,
Зеленой, синей, розовой.

Но шестилетнему это метафорическое описательство – смерть. Шестилетний никогда не поймет, как это маленький «лучик» может смеяться «искрою», которая к тому же еще «колкая». И главное – шестилетний никогда, ни при каких обстоятельствах не желает ничем умиляться. Умиление – удел созерцательных, безвольных, сантиментальных, расслабленных старческих душ. Ребенок же – не созерцатель, но деятель. Когда он видит апрельскую лужу, он не умиляется тем, как «смеются» в ней разноцветные «лучики», а лезет в эту лужу с ногами, чтобы побрызгаться в ней. Когда он видит кота, он не любуется его изысканной грацией, а норовит схватить его за хвост. От своих поэтов он требует: если уже они выводят кота, пусть этот кот совершает какие-нибудь поступки и действия – пусть он будет котом в сапогах, пусть он геройствует, путешествует по лесам и полям, – одного только не позволит ребенок: чтобы этого кота ему описывали как какую-то бездейственную вещь.

А это – кот,
Лохматый живот,
Лапы суконные,
Глаза зеленые,
Зрачки, как щелки,
А усы из щетины:
Длинные
И колкие.

– Ну и что же этот кот сделал? – спросит каждый нормальный ребенок.

– Да ничего. Просто он лежал и скучал.

– А что же дальше?

– Дальше ничего. Дальше новые стишки – о подснежнике. В этих стишках сообщается, что у подснежника длинненькие листики и синенькие цветики, которые будто бы улыбаются «на наши дни» (!) и «на наши вечера! (!). Что значит «улыбаться на дни», «улыбаться на вечера» – я не знаю, но мне хорошо известно, что статическое, застылое изображение подснежника, хотя бы он улыбался на каждое утро и на каждую ночь, не найдет ни малейшего отзыва в психике малых ребят.

Эти ребята простили бы книге и безграмотность, и слащавость, и другие грехи, если бы в ней была фабула, если бы всеми ее персонажами двигал какой-нибудь волнующий и сильный сюжет. Но сюжета у нее нет никакого: почти вся она сводится к лирическому умилению природой. Ах, как хорошо каплет с крыши! Ах, как мило целуются голуби! Ах, какой умилительный зайка! И какой приятный летний дождик! И какая забавная курица!

Но ребенок и сам – природа. Ему ли ахать и миндальничать с ней! Он и так беззаветно влюблен в животных, в деревья, в солнце, но влюблен молчаливо и деятельно. Приучать его к фальшиво-восторженным позам и фразам по поводу каждого «лучика», «пузырика», «дождика», – это ли задача детской книги?

4


К сожалению, нашему лирику не дано наблюдать природу. Наклонившись над каким-то муравьем, изнемогающим под тяжелою ношею, он восклицает сочувственно:

Брось, товарищ, бересту,
Надорвешься! ИШЬ, В ПОТУ!

Хотя, право же, муравьи не потеют даже во время самой тяжелой работы!

Точно так же напрасно он пишет:

Кланяется слабенький
Прутик ветерку.

Ибо этот фантастический поклон есть явное нарушение законов природы: все прутики и былинки, сколько их есть на земле, при всяком дуновении ветра кланяются не ветру, а в противоположную сторону.

Гораздо ценнее стихи на современные темы, вкрапленные кое-где в эту книгу. Они менее расхлябаны, их строфика строже и четче. Ритмика таких стихов, как «Паровоз», «Войска идут», «В поле работают», вполне соответствует их энергичным и праздничным темам. Замечу только, что «трактор» вряд ли рифмуется с «трактом» (37) и что строка:

А завод чтоб креп –
есть идеальный образец какофонии (37).

Обо всем этом я пишу с сокрушением, так как автор далеко не бездарен. Проблески талантливости заметны повсюду. Есть неплохие стихотворения, например, «Про зайку солнечного» – о том, как солнечный зайчик «прыгнул – побежал»

С няни – да на Мишку,
С Мишки – на книжку,
С книжки – на стенку,
Со стенки – на коленку…

Очень также недурен «Паровоз». Эти стихи показывают, что если автор будет работать над своим языком и стихом, если он преодолеет в себе свой сусальный стиль, он даст еще не одну хорошую книжку. Где талантливость, там и надежда.

К. Чуковский

1 Натан Венгров. – Песенки с картинками для маленьких. Рисунки К.Кузнецова, В.Васильева. Гос. изд-во детской литературы. М., 1935.

2 Что за «тенек», не догадываюсь. Неужели – маленькая тень?


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования