ИС: «Литература и искусство»
ДТ: 16 октября 1943 г.

Кривда о русской поэзии

Когда-то, давным-давно, в Америке, в Филадельфии вышла очень любопытная книга: «Пьесы Антона Чехова» в переводе на английский язык мисс Мэриэн Фелл.

Эта книга была переполнена анекдотическими, невероятными ляпсусами.

У Чехова, например, упоминается известный генерал Жомини. Переводчица превратила этого генерала в Германию, так как слово Жомини показалось ей похожим на Germany.

Поэт Батюшков у неё сделался батюшкой. Критик Добролюбов святителем Франциском Ассизским.

Из Островского она сделала остров, из хорька – тигрицу, из магистра – целый магистрат, из собаки Каштанки – каштановое дерево!

И там, где у Чехова сказано гной, в ее переводе – гений. Так что если о книге её переводов мы скажем, что это гнойная книга, она будет весьма польщена.

В «Иванове» граф Шабельский брюзжит: «– Я истратил на свое лечение тысяч двадцать рублей!». В переводе он хвастает: «Я ухаживал в своей жизни за несколькими тысячами больных!».

Переводчица невылазно погрязла в тине унылого и тягучего канцелярского слога, которым и пыталась передать энергичную фразеологию Чехова.

Например, если у Чехова сказано с выразительной краткостью:

«– Сижу и околеванца жду», – она переводила канительно и нудно: «Я должен сидеть здесь, готовый каждый момент к тому обстоятельству, что смерть постучится в мою дверь».

Этот пресный, анемический стиль дрянного самоучителя нравился ей больше всего и, встретив, например, у Чехова иронический возглас: «– Помещики тоже, землевладельцы!» – она превращала этот возглас в такую тираду:

«– Неужели вы думаете, что вследствие вашего обладания усадьбой вы можете распоряжаться целым миром?»

Чеховская живокровная речь шокировала ее, как непристойность, и можно себе представить, в какую вегетарианскую тюрю превратила она такие речения его персонажей:

«– Будь я подлец, анафема, проклят, если я сяду еще раз когда-нибудь с этой севрюгой».

Я тогда же в одном из петербургских журналов заявил решительный протест против такого варварского насилия над Чеховым.

«Исказить перед зарубежным читателем лучшие творения русских художников слова, – говорилось в этой давнишней статье, – значит умалить и унизить Россию».

Это произошло больше четверти века назад.

Сейчас, в эпоху Отечественной войны, мне довелось еще больнее пережить чувство незаслуженной обиды, нанесенной моему народу и мне безответственным вандалом-переводчиком. Об этой обиде я и собираюсь поведать читателю, но раньше скажу хоть несколько слов о той радости, которую доставили мне «Басни Крылова» в чудесном переводе на английский язык профессора Бернарда Пэйрса (Раres). Басни эти вышли недавно массовым тиражом в знаменитой серии «Пингвин». Я и не предполагал, что возможно так адекватно воспроизвести на другом языке самый голос Крылова, его усмешку, его темперамент. Те же озорные и хлесткие рифмы, та же гибкая, подвижная, эмоциональная ритмика, тот же лаконизм народной афористической речи.

Двадцать лет работал Бернард Пэйрс над крыловскими баснями, и лучшими его наставниками в этой работе были, как он говорит в предисловии, русские рядовые солдаты, с которыми он близко сошелся на фронте во время первой германской войны.

Порою он чересчур обангличанивает воспроизводимую им крыловскую Русь: Тришка из «Тришкина кафтана» у него становится Самом, Демьян из «Демьяновой ухи» превращается в мастера Джона, и даже кот Васька мяукает, как лондонский Томас, но это так органически связано с фольклорным стилем всего перевода, с английскими его идиомами, что кажется вполне натуральным.

Если бы Крылов был англичанин, он писал бы свои басни, как Пэйрс.

Конечно, гениальность Крылова осталась при русском подлиннике. Но все его прочие качества переданы Бернардом Пэйрсом с такой находчивостью и с таким мастерством, что радуешься каждой странице. Вот лучший образец перевода-сотворчества, передающего не букву, но душу.

Да и с Чеховым дело как будто не так уж и плохо. Его пьеса «Три сестры», имевшая в минувшем сезоне блистательный успех на подмостках одного из талантливейших театров Нью-Йорка, вряд ли могла бы встретить такой горячий прием у наиболее взыскательных зрителей, если бы театр поставил её в убийственном переводе мисс Мэриэн Фелл.

Переводы Чехова стали нынче как будто гораздо пристойнее. По крайней мере так думалось мне, пока я не прочел в апрельском номере нью-йоркского журнала «Искусство театра» («Тhеаtrе Аrts») статью режиссёра мисс Гатри МакKлинтик, которая и поставила «Трех сестер» на Бродвее. В статье говорится, что театру уже во время постановки пришлось долго исправлять перевод, потому что в печатном тексте он был ужасно корявый, и это мне внушает тревогу, что в Америке Антон Павлович Чехов и до настоящего времени все еще не окончательно спасся от мисс Мэриэн Фелл.

Теперь, когда наши страны больше, чем когда бы то ни было заинтересованы во взаимном понимании, во взаимном доверии, ложная интерпретация одного из наших величайших писателей является сугубо зловредной.

С особенной силой я почувствовал это, читая очень странную книгу, которую недавно напечатали в Лондоне.

В книге даны переводы 72 стихотворений, принадлежащих 15 русским поэтам. Она так и называется «Современные стихи из России». У переводчика громкая фамилия – Шелли. Увидев книгу, я поначалу обрадовался, потому что одним из самых высоких достижений нашей национальной культуры я считаю изумительную русскую лирику. Если бы нашелся переводчик, который с проникновенной любовью перевел бы Баратынского, Тютчева, Фета и Блока, перед зарубежным читателем явились бы такие сокровища духа, которые многое объяснили бы ему в русской народной судьбе и о том, что происходит сейчас.

Первое, что попалось мне в книге, – перевод «Двенадцати» Блока. Я прочитал десять строк и чуть не закричал от обиды.

В самом деле, какая жестокость – выдавать неряшливый, бессвязный сумбур за классическое творение великого русского лирика! Самая многостильность, самая симфоничность и сложность этой глубоко национальной поэмы требует от переводчика такой изысканной чуткости, такой гибкой и богатой виртуозности, какая дается не каждому, хотя бы он и носил ослепительную фамилию Шелли.

В «Двенадцати» слышится то древняя простонародная песня:

Ох ты, горе-горькое!
Cкука скучная.
Смертная!


то русский старинный романс:

Не слышно шума городского,
Над невской башней тишина...


то русская солдатская частушка:

Эх ты, горе-горькое.
Сладкое житье!
Рваное пальтишко,
Австрийское ружье.


И всю эту богатую мелодику хочет передать – глухонемой. Впрочем, он и не хочет её передать. Рифмами переводчик себя не стесняет. Удается кое-что срифмовать – хорошо. Не удается – сойдет и так! Перевод сделан наспех, впопыхах, без малейшей любви, без всякого уважения к делу. Блоковскую четкую строфику он превращает в какой-то кисель. И ритмы Блока ему нипочем.

На смысл переводимого текста он тоже – никакого внимания. Там, где у Блока сказано:

Ах ты, Катя, моя Катя.
Толстоморденькая!


он пишет как ни в чем ни бывало:

Катя, дорогая, вся моя.
С самым нежным личиком, какое я когда-либо знал.


Если бы советский переводчик попробовал изуродовать подобным манером какого-нибудь – даже третьестепенного – английского автора, вся наша секция переводчиков при Союзе писателей дала бы ему такой дружный отпор, что он не посмел бы появляться в печати. Исказив Александра Блока, Шелли начинает искажать Маяковского, причем он не только считает себя совершенно свободным от подлинника, но не прочь перевести наоборот, то есть черное сделать белым. В «Нашем марше» у Маяковского сказано:

Нас ли сжалит пули оса?

Это значит, что мы уцелеем от пули, что пуля нас никогда не сразит.

А у Джерарда Шелли эта строчка читается так:

Пусть пуля оборвет наши радости!

То есть диаметрально противоположное тому, что говорит Маяковский.

Там, где у Маяковского сказано:

Рояль раскроя ли.

в переводе читаем:

Поднимите крышку у рояля,

так как переводчик смешал: «раскроить» и «раскрыть». И т. д.

О том, как передана им Анна Ахматова, я могу говорить с тем же чувством, с каким говорят о насилиях. Правда, особенных ляпсусов нет в переводе, но зато каждая строка подгоняется м-ром Шелли к готовому шаблону тех гладеньких, салонных, благополучно-эстетских стишков, которые в течение столетия набили оскомину еще викторианским читателям. Против такого эстетства бунтует вся лирика Анны Ахматовой, но переводчик настойчиво гонит ее именно в это, ей ненавистное русло. Там, где у Анны Ахматовой сказано:

Шумят деревья весело-сухие.

И теплый ветер нежен и упруг.

он, конечно, зачеркивает оба наиболее ценных эпитета, и тот, что найден для предвесеннего ветра, и тот, что дан предвесенним деревьям, и переводит эти строки так:

Веселый звук пробуждается в голых деревьях.
И дуют более теплые, более гордые(?) ветры


то есть зоркие и тонкие наблюдения над еле уловимою жизнью природы превращает в cередняцкую банальщину заурядных журнальных стишков, вследствие чего русский своеобразный талант выступает перед английским читателем в качестве бесцветной и плоской посредственности. Сюда, в сущности, и направлены все усилия мистера Шелли. Чуть только в русских стихах засверкает какое-нибудь самоцветное слово, он выбрасывает этот самоцвет и заменяет его дешевеньким стеклышком.

Если, например, у Блока написано:

Так идут державным шагом.

можно заранее предвидеть, что именно державность-то и будет изъята, ибо она великолепно рисует гордую поступь революционных бойцов, только что одержавших победу. Именно поэтому вместо «державного шага» мы в переводе читаем:

Они идут размеренной походкой.

Такое шаблонирование русского текста производится мистером Шелли от первой строки до последней...

Но тут мне бросается в глаза одна очень странная вещь: в книге, изданной в 1942 году под заголовком «Современные стихи из России», абсолютно нет современных стихов! Большинство переведенных поэтов – покойники, а у живых взяты очень старые опусы, причем почему-то выбраны те, в которых наша советская жизнь не отразилась никак. Исключение сделано только для Жарова, да и то, пожалуй, потому, что его стихотворение обращено к англичанке, леди Макроберт, пожертвовавшей русским бойцам самолет. А кроме Жарова, в эту книгу допущен только один человек. Кто это? Симонов? Сельвинский? Твардовский? Антокольский? Лебедев-Кумач? Маргарита Алигер? Михалков? Исаковский? Нет, их заменяет один единственный советский поэт, некий нам неведомый Лугин. А может быть, и Луджин. Не знаю. Потому что по-английски написано Lugin.

Если и вправду существует такой стихотворец, я думаю, он сам удивлен, что ему выпала высокая честь представлять всю поэзию великого народа во время великой войны.

Впрочем, на месте Лугина я, пожалуй, не слишком бы радовался. Шелли специально позаботился о том, чтобы в английской версии стихотворения Лунина не было ни размера, ни рифмы, ни смысла, ни образов, а только заезженные общие фразы самого низкопробного качества. Чтобы англичане прочли эти стихи и сказали: «Ну уж и дрянь советские поэты!». Хочется верить, что эта задача выполнена мистером Шелли вполне бессознательно, но если бы он поставил себе нарочитую цель – очернить нашу советскую поэзию, он должен был бы выпустить в Лондоне именно эту книгу и вдобавок ко всему указать, например, на 69-й странице, что Александр Блок был вынужден покончить жизнь самоубийством (?), так как разочаровался (?) в своих революционных иллюзиях, хотя кто же не знает, что Блок умер своей смертью после долгой и тяжелой болезни, проведя четыре месяца в постели? Кому не известно, что Блок никогда не отрекался от своей поэмы «Двенадцать», где выражена его революционная вера?

Жаль только, что простодушный английский читатель, которому хочется знать и любить героическую нашу страну, доверчиво потянется к этой якобы благожелательной книге, на обложке которой изображен русский герой-богатырь. А книга очень умело внушит ему, что у нас в России – бездарные, тусклые, тупые поэты, что советский период нашей литературной истории даже во время великой войны не выдвинул никого, кроме Лугина, что Блок будто бы заплатил жизнью за то, что пошел навстречу революции, и т. д., и т. д., и т. д.

Мистер Джерард Шелли, может быть, и сам не подозревая о том, под видом антологии русской поэзии наготовил фальшивку.

Я знаю, что подобные книги встречаются в английской литературе нечасто. Я знаю, что в Англии среди переводчиков русской словесности есть много мастеров, энтузиастов, замечательных «алмазников слова». С искренним уважением произносятся у нас имена Констэнс Гарнет, Эйльмера Моода, Ольвера Эльтона (переводчик «Евгения Онегина»), Джека Линдсэя (переводчик Шевченко) и многих других, которые всю свою душу вкладывали в труднейшее дело скрупулезно точного перевода наших лучших писателей на язык Шекспира и Диккенса.

Тем удивительнее, что именно в наши дни возможно появление книг, подобных антологии мистера Шелли.

Корней Чуковский


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования