ИС: "Киевская мысль"
ДТ: 2 апреля 1909 года

Воскресший Брамбеус или нечто о литературном паясничестве

К. Чуковский: "Нат Пинкертон и современная литература", альманах "Колосья". Изд. Журн. "Театр и Искусство"


1


- О, воротись! Ты было так прекрасно! Ты душило Байрона, Чаттертона, Уайльда, Шопенгауэра, Ницше, Мопассана, ты создало Эйфелеву башню, позабудем все, воротись! Только бы не Нат Пинкертон. Уж лучше бы нам обрасти длинной шерстью, и, махая хвостами, убежать на четвереньках в леса - только бы не Нат Пинкертон. Воротись же скорее, "чумазый", воротись, "человек в футляре", Хлестаков, Смердяков, Бессеменов, Передонов, мы всем теперь будем рады, мы забудем уже эту скверную привычку - в каждой повестушке, в каждом фельетончике непременно "посрамлять буржуазию" и "протестовать против мещанства". Вернитесь же, вернитесь назад! -

Так, уподобившись тоскующей Ярославне, горько оплакивает доброе, старое мещанство г. Чуковский в своем знаменитом произведении "Нат Пинкертон и современная литература". Было время, когда человечество молилось о чем-то невозможном, бессмертном, далеком, утраченном. Оно мечтало и грезило и воплощало свои идеалы в Магометах и Одиссеях. Но вот пришли горестные дни. "Человечество, создавшее столько религий и утопий, древнее человечество и средневековое, все обвеянное мифами и переполненное легендами, вдруг дошло до того, что растеряло по какой-то дороге все свои утопии, легенды и мифы". И надо всем воцарилась религия, поэзия и мифология… кинематографа.

Было время, мещанство ликовало, процветал эгоизм. В умах и в сердце всего мещанского мира царил пленительный образ Шерлока Холмса. О, это был сыщик - настоящий и безупречный, с величавыми жестами, тонкими пальцами и изящной душой, с "гейневским юмором и с брандовским идеализмом". Его создало и восславило то же британское мещанство, которое выносило в недрах своей культуры Милля, Дарвина, Спенсера, Гексли, Уоллеса, и оттого у Шерлока Холмса все силлогизмы, да логика, да находчивость с остроумием и торжество человеческой мысли.

Но пришли унылые дни. И Шерлок Холмс "утратил все те нарочито-поэтические и романтические черты, которые так усложняли и украшали его личность". И вот вместо Шерлока Холмса в литературе предстал перед нами "нью-йоркский сыщик, король всех сыщиков - Нат Пинкертон". Ах, у Нат Пинкертона нет силлогизмов, а есть огромный кулак, и всюду, где у Шерлока Холмса было логическое мышление, у Нат Пинкертона - зуботычина.

Нат Пинкертон - девиз и лозунг эпохи, знаменующий пришествие Готтентота.

"Всюду, везде, во всех сферах жизни из мещанского Шерлока Холмса делается готтентотский Нат Пинкертон". Он - вездесущ, этот миллионный Готтентот и эволюция Шерлока Холмса есть только символ нашей общей эволюции. Он и в кинематографе, и в "Пет. Листке", и в альманахе "Шиповник", и в каждой строчке наших поэтов, и в Думе, и на Невском, и в ресторане "Вена", и в Академии Наук, и в редакции толстого журнала. И нет от него спасенья. "Все пропало, восклицает в диком прозрении Чуковский; я вижу, что все пропало и что надежды ни откуда ждать нельзя… И когда я вижу, что какая-нибудь идея, какая-нибудь художественная, моральная, философская концепция не успеет появиться в нашем обществе, уже сейчас же, с безумной скоростью, как угорелая, стремится опошлиться, оскотиниться, загадиться до невозможности, подешеветь, как проститутка, когда я вдумаюсь в ту странную судьбу, которая постигает в последнее время все течения, все направления нашей интеллигенции, которая в год, в месяц, в две недели любую книгу, любой журнал, любого писателя умеет превратить в нечто лопучущее, улично-хамское, почти четвероногое, я понимаю, что это действие того же самого соборного творчества, которым миллионный Готтентон превратил мещанского Шерлока Холмса в хулиганского Нат Пинкертона".

Все пожрал, осрамил, нагадил, заплевал и растворил в своих недрах этот сплошной, безликий дикарь.

"Со всех сторон - сверху, снизу, с боков, - на всю культуру, на религию, на интеллигенцию, на народ, на города, на деревни, на книги, на журналы, на молодежь, на семью, на искусство - хлынули эти миллионы сплошных Готтентотов, и до той поры будут литься, пока не затопят, пока не покроют собою все, и нет нигде такого ковчега, чтобы сесть и поплыть по волнам. Мы все утопленники, все до одного".

Вот какие страсти пророчит нам Чуковский. Сверху, снизу, с боков… Куда бежать?

Не мните скрыться - мы с крылами!
Вы в лес, вы в бездну - мы за вами!
Терзать вас будем до Коцита,
Но не оставим вас и там!..

Бедные Шерлоки Холмсы, бедные Чайльд Гарольды и Дон Кихоты! Рвите струны, разбейте о камни ваши нежные арфы: вы на развалинах доброй, старой мещанской культуры. Все сбылось по грозному слову Мережковского. Точно открылись какие-то шлюзы, точно прорвались какие-то плотины и "Грядущий Хам" превратился в нагрянувшего и неистребимого Готтентота Чуковского.

Нет больше ни морали, ни этики, ни искусства, ни увлечений, ни преданности; ни страданий, ни скорби, ни радости, ни фанатизма. Нет правды в философии, нет смысла в жизни, нет целей в грядущем.

А что же такое есть?

Да все те же тюхины рожи. Кинематограф с "Бегами тещ". Король сыщиков Нат Пинкертон. Да есть еще сам г. Чуковский, подпрыгивающий и подплясывающий и вычитывающий разные "чурашки-болвашки".

И что особенно ужасает Чуковского - интеллигенции тоже нет. Многие думают, что она только заболела, только в чем-то переменилась, но никто не догадывается, что она уж "давно на погосте и что над ней три аршина земли".

И вот г. Чуковский отважно берется разрушить этот предрассудок.

2


Впрочем, слово "берется" недостаточно точно выражает приемы г. Чуковского. Он не берется, а берет… берет взаймы разные слова и идеи, из которых строит свою замысловато-научную юмористику. Не так давно еще г. Чуковский вел шумную жизнь литературного номада и совсем не нуждался в ученом хламе. Но, воспылав любовью к интеллигенту, веселый наш критик перекочевал с "понедельничных" столбцов на страницы оседлой "Речи" и "Русской Мысли" и теперь без подобающих фиговых украшений ему никак нельзя обходиться. Благо, в литературе жить за чужой счет гораздо легче, чем в жизни, ибо чужие мысли можно заимствовать не только у друзей, но даже у своих злейших врагов, не исключая марксистов. И от этого много удобств проистекает для г. Чуковского.

"Кто хочет хоть что-нибудь понять из того, что творится сейчас в России, пусть забросит газеты и журналы и сию минуту идет в кинематограф".

Итак, забросим газеты и журналы и последуем за нашим развязным чичероне. Только, чур, не пугаться! Г. Чуковский строит такие страшные рожи, так грозно сжимает кулаки и скрипит челюстями, так много ашантиев и готтентотов развел на каждой странице, что робкому человеку может и вправду показаться, будто вот-вот ядовитые молнии засверкают из его глаз, и грянут потрясающие раскаты, и разнесут убогую храмину русской литературы.

Но это не более как рожи и все эти Кафры и Готтентоты состряпаны наскоро самим чичероне - из папье-маше, да из жеваной бумаги.

Послушаем же, чему поучает кинематограф г. Чуковского. Кинематограф, заявляет Чуковский, есть выражение духовной жизни низов. Это - творческие образы, душа и поэзия Готтентота. Точнее, это соборное творчество тех самых культурных кафров и готтентотов, - образующих низы общественной пирамиды, - которые живут своим особым календарем, своей особой "лошадиной психологией и бычьей фантазией". "В молчании, в тишине, как немые, эти кафры и готтентоты девятнадцатого и двадцатого веков копошились, рождали и умирали, - и не было у них никаких возможностей для выражения своей готтентотской души. Картин они не писали, книг не сочиняли, интеллигенции из себя не выделили, они умели только рождаться, копошиться и умирать - и ничем, решительно ничем не могли заявить о своем бытии. Но вдруг появился кинематограф, и тотчас же, впервые за все года, их идеология нашла себе полное стихийное выражение".

Ибо кинематографические картины должны быть, по мнению Чуковского, с полным правом признаны созданием публики, посещающей кинематографы. Между душой посетителя и тем, что творится на экране, существует знак полнейшего тождества.

Почему? Да потому, видите ли, что на кинематографических картинах имеется изображение петуха, - а петух есть клеймо промышленной фирмы, изготовляющей беллетристику кинематографа. Вот точно такое же, как на калошах, на папиросах, на спичках, на ножах. А раз подобное наблюдение сделано, то для человека, хотя бы только слегка зараженного утонченной идеологией Шерлока Холмса, все дальнейшие выводы сущие пустяки. И вовсе не надо быть марксистом, чтобы прийти к заключению, что все эти баллады, легенды и сказки, словом вся беллетристика кинематографа "есть рыночный продукт, - гуртовый, оптовый, дюжинный товар, и, если они нисколько не выражают наших отдельных личностей, то нашу общественную среду, как и всякий товар современного рынка, они выражают очень резко и определенно". Иными словами, на зыблющемся экране кинематографа творится великая мистерия и в шедеврах кинематографического искусства - во всех этих "Бегах тещ" и "Приключениях с цилиндром игрока" - пляшет, мотается и трепещет наша соборная душа, душа всего зрительного зала.

Вот силлогизм, достойный Шерлока Холмса и убедительный… как пощечина Нат Пинкертона. Вот что значит ухватиться не за полы, а за самое сердце марксизма. Оказывается, что, пригласив нас за собой в кинематограф, хитроумный Чуковский коварно запутал нас в петли своих пленительных силлогизмов и заставил нести ответственность за всю "лошадиную психологию и бычью фантазию" кинематографической беллетристики, изготовленной к тому же где-то в Лондоне или в Париже. И до чего все это просто и мудро. Магической властью кинематографа все приводится к единому уровню. Вот перед нашими глазами проходит "Убийство или таинственный призрак", - и в глазах г. Чуковского мы все ответственны за это убийство, ибо мы его создали. Но не успеешь раскаяться, а уж на зыблющемся экране пляшут ложь, бесстыдство, насилие - и мы снова ответственны за всю эту гнусность. Фальшивомонетчик ли бежит от полиции, шпион ли мчится с доносом на разбойников, сумасшедший ли убегает из желтого дома - это все мы, мы, несчастные зрители, мы, нераскаянные грешники. В каждом из нас сидит и сторож, гоняющийся за сумасшедшим, и сам сумасшедший, и жених, сбегающий от невесты-урода. И всякая теща вправе схватить за шиворот и любого из нас потащить в полицейское управление или заставить отречься от самого себя, ибо здесь, в кинематографе, между "средой и ее идеологическим выражением" на экране, - существует полное тождество.

Бойтесь же, добрые читатели, кинематографа, бойтесь, кто бы вы ни были, не считаясь ни с классом, ни с цветом, ни с породой, ни с климатом. Ибо, чуть закончится любая картина - грустная или веселая - на экране кинематографа появится изображение фабричного петуха. А фабричный петух обязывает!..

Вот первое назидание, извлеченное тем, кто захочет при содействии г. Чуковского "хоть что-нибудь понять из того, что творится сейчас в России".

3


Кинематограф, поучает нас далее Чуковский, есть эпос новейшего обихода. "Город, сделавшись городом, стал творить свой собственный эпос, - и вот этот эпос в кинематографе". Но раз имеется эпос, там должен быть на лицо и богатырь со своей Одиссеей. И эпос кинематографа обрел их в образе сыщика Нат Пинкертона и его бесконечных приключений.

По мнению г. Чуковского, Нат Пинкертон это - единственная реальность в духовном обиходе современного человечества. И впадая в мистическое наступление, он даже готов допустить, что "в мире нет ничего, а один только Нат Пинкертон, раздробленный на мельчайшие части, что вы, я и все люди, и все вещи, и все дела - суть некая эманация единого и всемогущего божества - сыщика Нат Пинкертона".

Это хорошо. Г. Чуковский в роли Нат Пинкертона, или опыт веселой смердяковщины. Самосознание весьма любопытное. Но над этим фокусом г. Чуковского останавливаться не стоит. Мы ведь знаем его веселую Тюхину натуру и ее непреодолимую симпатию к рожам. Здесь он только доводит свое изобретение до наивысшей степени совершенства, которое в приложении к собственной персоне принимает даже характер некоего мистического бешенства.

В качестве героя народного эпоса Нат Пинкертон есть продукт коллективного творчества. Как некогда Рустема иранских легенд русское мужицкое соборное творчество превратило в Илью Муромца, так современный многомиллионный читатель, восприяв "пленительный образ" Шерлока Холмса, стал тотчас же незаметно, инстинктивно, стихийно изменять его по своему собственному образу и подобию, стал наполнять его своим духовным и нравственным содержанием, отпечатлев на его личности свою многомиллионную психологию. "Так получился впервые, за все века городской культуры - первый эпический богатырь Города… Только: при деревенской культуре такое преобразование случайного лица в эпического героя, или эпического героя одной страны в эпического героя другой - происходило в течение двух-трех веков, а при культуре городской, когда так дьявольски ускорился темп общественной жизни, это случилось в 3 - 4 года".

Только и разницы, что в этом, - скромно заканчивает свой победоносный анализ Чуковский. Но зато и герой же вышел на славу. "Миллионы человеческих сердец пылают к нему любовью и в восторге кричат ему: осанна!" И чтобы уличить, так сказать, с поличным эти миллионы, г. Чуковский производит решительную экскурсию в область статистики. Здесь, оказывается, он еще более дома, чем в сфере марксизма.

"Недавно, говорит он, мне попалась такая цифра: в одном только П-ге, за один только май месяц этого года сыщицкой литературы разошлось 622, 300 экземпляров. Значит, в год этих книжек должно было выйти - что-то около семи с половиною миллионов".

Положим, что не имея цифр за другие месяцы года это вовсе не "значит". Но допустим и послушаем дальше. А дальше такие соображения.

"Как будто цифра не так и велика, подумал я, и для сравнения нашел другую цифру. Эта другая цифра напечатана в "Биографии" Достоевского. Там сказано, что в 1876 г. в двух тысячах экз. вышло "Преступление и Наказание" и что эти жалкие 2, 000 продавались с 76-го по 80-й год, и все никак не могли распродаться… Лучшая книга лучшего писателя отмечена цифрой 400, а бред и бормотание каких-то ашантиев и готтентотов отмечаются цифрой семь с половиной миллионов".

Таков убийственный вывод статистических выкладок г. Чуковского. Г. Чуковский, очевидно, твердо уверен, что статистика это такая удобная штука, в которой каждой цифре можно навязывать какой угодно смысл или какую угодно бессмыслицу. Собственно для полного посрамления ашантиев и готтентотов ему бы следовало подсчитать, сколько ищущих места прислуги печатается за год хотя бы в одном только "Нов. Врем.", и сравнить эту "литературу горничных и кухарок" с количеством проданных "Философских Писем" во времена Чаадаева. Сопоставление вышло бы куда импозантнее. Г.Чуковский, очевидно, мало склонен считаться и с кругом читателей сыщицкой литературы, среди которых лица детского возраста составляют наибольший контингент, и с той душевной окраской, которую вносит в указанное чтение простая, серая масса.

4


Странствование по кинематографам и чтение сыщицкой литературы приводят г. Чуковского к последнему печальному выводу - о смерти интеллигенции. Для доказательства этого грустного факта г. Ч. истощает последние силы своей неистощимой аргументации.

Интеллигенция умерла, твердит он на все лады. Интеллигенты еще остались, но "интеллигенция", как особая социальная группа, уже не существует. Ибо пропал главный, основный признак этой группы, который только и делал интеллигенцию интеллигенцией: - единобожие. У русской интеллигенции в каждый данный момент на пьедестале всегда был один только Бог, а раз исчезло единобожие, должна исчезнуть и исчезает интеллигенция.

Я не буду касаться вопроса о "единобожии", как признака социальной группы. Тот, кто владеет умением создавать в 3 - 4 года из сыщика Конан Дойля богатыря народного эпоса, владеет также секретом превращать этический признак (единобожие) в характеристику социального комплекса. Но любопытно бы знать, в какие допотопные времена на пьедестале интеллигенции красовался один только Бог? Много ли внутреннего сродства между "единобожием" Гоголя и Белинского? Много ли однородности между членами партии с.-ров и партией мирного обновления? Та же ли самая интеллигенция подняла на щиты Михайловского и Плеханова, а ныне Плеханова и Струве?

Но что поделаешь с нашим многознающим критиком, когда ему так нравится роль плакальщика у изголовья русской интеллигенции. И хоть бы похоронил ее до конца, а то "интеллигенцию" уничтожил, а интеллигентов оставил, неведомо зачем. Бедный готтентотский интеллигент! Его и жизнь отвергает и смерть не берет к себе. И остался он по воле жестокого Чуковского, как беременная вдова, и между смертью старой мещанской культуры и рождением нового готтентотского быта бродить без цели по оцепенелой готтентотской стране и отбывает свою никому ненужную и ни к чему не пригодную мещанскую повинность. И в тоске и отчаянии взывает к старому лавочничеству:

- О, воротись! Ты было так прекрасно!..

Но не слишком ли много собственных мыслей вложил Чуковский в сердце русской интеллигенции?

5


Таково содержание этой веселой смердяковщины. А ведь у г. Чуковского есть и литературная едкость, и звонкий и образный язык, и красивая, элегическая складка, и интригующий ум - все то, из чего слагается великолепная гамма тонкой художественной критики. Все составные части таланта без воодушевляющей его красоты убеждения. И оттого его едкость превратилась в зубастость, в пикантные словечки, интригующий ум - в capriccio беспардонного зубоскала. У г. Чуковского множество тем, очень хороших тем, но нет темы, нет единственной темы. И причина тому не нашествие готтентота и не гибель интеллигенции, а нечто другое, что давно уже блестяще охарактеризовано, и никем иным как Н. В. Гоголем.

"… Под ногами у тебя валяется толстый дурак, т. е. первый № смирдинской "Библиотеки". Кстати о "Библиотеке". Это довольно смешная история. Сенковский очень похож на старого пьяницу и забулдыжника, которого долго не решался впускать в кабак даже сам целовальник, но который, однако ж, ворвался и бьет, очертя голову, сулеи, штофы, чарки и весь благородный препарат. Сословие, стоящее выше Брамбеусины, негодует на бесстыдство и наглость кабачного гуляки. Сословие, любящее приличие, гнушается и читает. Начальник отделений и директоры департаментов читают и надрывают бока от смеху. Офицеры читают и говорят: "С… сын, как хорошо пишет". Помещики покупают и подписываются и, верно, будут читать. Одни мы, грешные, откладываем на запас для домашнего хозяйства".1

Эта характеристика беспринципного паясничества кой к кому и поныне превосходно приложится.

Л. Войтоловский

1 Из письма Гоголя к Погодину от 11 янв. 1834 г.

Яндекс цитирования