ИС: "Советская литература" №4
ДТ: 1982

Дед Корней

К 100-летию со дня рождения К. И. Чуковского


Однажды он сделал мне выговор за дрова. Дрова были в камине, камин - на картинке, картинка в русском издании "Приключений Алисы в Стране чудес". К этому изданию я написал предисловие и, с точки зрения Корнея Ивановича Чуковского, был в ответе за все. "Как же вы могли допустить эти дрова? - сердился Чуковский. - Где это видано, чтобы английские камины топились дровами, а не углем!"

А ведь он вовсе не был педантом. Например, одному переводчику он готов был простить вольности и ошибки за то, что тот в главном верно передал стиль романа Дос-Пассоса "42-я параллель". Однако у него были твердые убеждения по поводу того, какие ошибки делать можно и какие нельзя, какие вольности допустимы, а какие непростительны. Источником этого убеждения служил не только его личный вкус. Вернее, вкус его питался не личной прихотью, а был представителен как звено целой традиции.

Традицию, которой следовал Чуковский, условно можно назвать литераторской в том смысле, что в основе ее - служение литературе как особому способу общения между людьми. Перед глазами Корнея Ивановича, на его памяти были величайшие примеры такого служения. Помню, как был он искренне удивлен, когда ему предложили составить собрание своих сочинений. Никакой ложной скромности тут не было. Не нужно думать, будто Чуковский недооценивал своих возможностей. Талантливым, очень талантливым называли его такие люди, которых все мы называем гениальными. Сомневаться в своих способностях у него просто не было возможности. Однако в сознании его сложилась устойчивая шкала литературных величин. Он помнил, как выходили первые собрания Толстого и Чехова. Положим, на его веку собрания сочинений издавали не только великие писатели. Но все же - писатели, те, которые пишут романы, повести или, по меньшей мере, рассказы. Чуковский же всю свою жизнь писал о литературе. Он находился как бы внутри литературы. Свое творчество он считал производным от чужого творчества. Вот почему, сознавая свои замечательные способности, он отводил себе в литературе скромную роль - не для собрания сочинений.

Как он выполнял эту роль! Ведь после чтения того, что написал Чуковский о Чехове, о Леониде Андрееве или об Александре Блоке, всегда хочется перечитать и Чехова, и Леонида Андреева и Александра Блока. С известными писателями он знакомит нас заново. При этом Чуковского трудно назвать критиком в обычном смысле этого слова. Какой у него подход или метод?

Каждого писателя Чуковский делал для нас живым человеком. Допустим, ему повезло, и он близко знал писателей, фигуры которых представляются нам уже легендарными: тот же Александр Блок, Максим Горький, Владимир Маяковский (который как-то даже нарисовал Чуковского)… Но ведь то же чувство личного знакомства остается у нас и после чтения статей Чуковского о тех писателях, которых он персонально не знал. Он не мог встретиться с Николаем Некрасовым, не видел он ни Оскара Уайльда, Уолта Уитмена, ни Мориса Метерлинка, а все-таки каждая статья о них кажется портретом с натуры. Именно портретом. Крупным планом. Во весь рост. И это никогда не было подглядыванием за писателем в замочную скважину, хотя Чуковский вникал во все мелочи писательской жизни. "За каждой книгой стоит человек", - сказал Эмерсон. И Чуковский выводит на авансцену из-за книг человека-автора. Один из его сборников так и называется "Люди и книги".

"Каждый писатель для меня вроде бы сумасшедший, - иронически и, вместе с тем, серьезно рассуждал Чуковский. - Особый пункт помешательства есть у каждого писателя, и задача критики в том, чтобы отыскать этот пункт". "Помешательство" - шутка, а серьезная сторона дела заключается в поисках идеи, владеющей писателем. Известно, как это трудно определить.

Когда Толстого спрашивали, что хотел он сказать своим романом, Толстой отвечал, что для этого надо повторить весь роман. А в то же время иногда необходимо помочь читателю ориентироваться в каком-нибудь произведении или даже во всем творчестве отдельного писателя. Чуковский помогал этому очень умело. Собственная талантливость делала его конгениальным писателю. Даже Антон Чехов, автор "неприкосновенный", не был огрублен в разборах Чуковского. И крайне важно, что Корней Иванович выступал "против потока", против распространенных в то время представлений о Чехове как о писателе "сумеречном", певце "хмурых людей". Чуковский находил у Чехова силу, бодрость, веру в людей, и это было убедительно.

Своей критикой Чуковский не обижал писателей и убеждал читателей, я думаю, потому что он шел от ясного человеческого восприятия литературы. Литература была для него живым делом, талант проявлялся в умении создавать на бумаге жизнь, а там, где Чуковский видел в книге жизнь, он говорил: "Это - хорошо!". А если не находил этого, говорил: "Скучно", и все.

Леонид Андреев пересказывал Толстому статью Чуковского о кинематографе и заразил самого Толстого так, что тот сказал: "Непременно буду писать для кинематографа!" А ведь и кинематограф тогда был молод, и Чуковский был молод, а Толстой был Толстой.

Когда в первые же годы после Октябрьской революции А. М. Горький основал издательство "Всемирная литература", он привлек к работе крупных ученых, писателей и в том числе Чуковского. Это был замечательный замысел, грандиозное предприятие, в особенности, если учесть, в каких тяжелых условиях Гражданской войны все это создавалось. Это было не только издательство. Это было научное учреждение. Нужно было отобрать произведения, составить каталог, подготовить тексты, проверить переводы, составить комментарии, написать предисловия. И каталог был составлен, и книги выходили одна за другой. О том, насколько основательно все это было сделано, говорит тот факт, что когда уже в 60-х гг. издательство "Художественная литература" стало готовить новую "Библиотеку всемирной литературы", то прежде всего обратились к опыту горьковской группы.

Александр Блок, который тоже входил в это издательство, оставил шуточные записи о его деятельности - в форме комических сценок, изображающих заседания редакции. И мы слышим живые голоса давно ушедших. Чуковский очень активно работал в этом издательстве и последовательно проводил свою идею, что книга должна жить в руках читателей, тем более таких читателей, которые еще только начинают приобщаться к культуре.

Чтобы донести литературу до читателя, Чуковский стремился в первую очередь убрать с ее пути всякие препятствия в стиле, в языке, добивался его органичности. Это была тоже чеховская школа. Чехов говорил: есть слог - есть писатель, нет слога - нет писателя. Но "слог" в этом смысле означает не какую-то вычурную форму, а, напротив, естественную, доходчивую речь. Чуковский писал, как говорил, или даже как дышал, легко, свободно. Он выпустил об этом две книги "Живой как жизнь" - о языке, и "Высокое искусство" - о переводе. "Чтобы легко дышалось", - это его требование и к переводу, в котором, как мы уже отмечали, он готов был простить незначительные отступления от буквы оригинала, ради естественности звучания.

Сам Чуковский как переводчик открыл русским читателям многие имена. Он по праву говорил "мой Уитмен", потому что благодаря ему Уитмен стал хорошо известен в нашей стране. Самое замечательное, что его переводы не стареют - настолько они отвечают и природе оригинала, и природе русского языка. Уолта Уитмена или О. Генри в переводе Чуковского русские читатели читают уже более семидесяти лет. И как будто это вышло вчера.

Но если уж говорить о том, что вошло в нашу культуру, в литературу, в наш язык, так это Корней Чуковский - детский писатель. Не меньше пяти поколений в нашей стране выросло, зная стихи "деда Корнея" наизусть. После Отечественной войны, когда мне было десять лет, я впервые увидел его и услышал знакомые мне строки в его собственном исполнении. И был поражен. Я не думал, что Чуковский существует на самом деле. Я был тогда уже достаточно большой, чтобы знать, что Дед Мороз - это сказка, в действительности его нет. А Корней Чуковский - это было в моем представлении, как Дед Мороз. Казалось, он не только создал своих знаменитых персонажей - Мойдодыра, Доктора Айболита, Крокодила Крокодиловича, Муху-Цокотуху, но и сам был одним из таких сказочных существ.

Если говорят, что для детей нужно писать так же, как для взрослых, только еще лучше, то Чуковский неукоснительно подчинялся этому правилу. Для взрослых он писал очень хорошо, а для детей еще лучше. Его сказки - это классика. Их вроде бы никто не сочинял, а они всегда были.

Однако интересно: он сделал мне выговор за дрова, за неточности в нашем издании "Приключения Алисы в Стране чудес", но сам и не пробовал переводить эту сказку. Уж, казалось бы, кому же еще, как не "деду Корнею", который, кстати, сделал хорошо знакомыми нам и Барона Мюнхаузена и Робинзона Крузо, взяться за этот перевод. Но нет, не взялся. Почему? Исходя все из того же принципа: переводить и писать надо так, чтобы читателю легко в книге дышалось. А если нет уверенности, что получится такое легкое дыхание, то и браться не следует. Так, например, переводом пушкинского "Евгения Онегина", который сделал Владимир Набоков, Чуковский был недоволен. Именно потому, что легкого дыхания (как в оригинале) в переводе не получилось: "Если бы не здоровье, я бы написал об этом переводе презвонкую полемическую статейку", - сказал мне тогда Чуковский, вернее, написал в письме в ответ на вопрос о набоковском переводе.

"Презвонкую статейку!" Как будто это был полный сил критик-полемист. А это писал корифей литературы на девятом десятке жизни.

То же ощущение какой-то сказочности охватывает, когда рассматриваешь его письма. Подумать только: когда-то той же рукой было написано письмо Толстому, и Толстой откликнулся на письмо Чуковского…

Корней Иванович Чуковский сам был живой, как жизнь. Всю свою долгую жизнь, захватившую два века, он был хранителем классической нормы в литературе. А норма эта не означала подчинения каким-либо искусственным правилам. Правило было одно: слово писателя должно быть живым, добрым, человечным.

День рождения Чуковского - 1-ое апреля. А 1-ое апреля, как известно, это день шутливых обманов. Всему, что случается 1-го апреля, верить не приходится. Существовал ли на самом деле человек, если день рождения у него 1-го апреля? Действительно, трудно представить себе, что существовал такой человек, который умел убедить самого Толстого и нам рассказывал свои сказки. А все-таки он был! Мы его слышали, видели, читали. И его будут читать все новые и новые поколения.

Дмитрий Урнов

Яндекс цитирования