ИС: Некалендарный ХХ век - М.: Издательский центр "Азбуковник"
ДТ: 2011 г.

Об одном источнике "Крокодила"

Волею судеб мне приходится выступить в необычной роли комментатора архивного документа, который является моим же сочинением. Сорок лет тому назад я послал Лидии Корнеевне Чуковской (с которой до того встречался в связи с моими ахматовскими штудиями, большого воодушевления у нее не вызывавшими) публикуемую ниже тезисную заметку отчасти для сведения, отчасти в расчете на дополнительную информацию из архива ее отца. Написание этой странички было связано с совпадением двух обстоятельств - моим участием в коллективном, как сейчас бы сказали, проекте пятерки авторов под названием "Русская семантическая поэтика" (проводилось выявление перекличек в стихах акмеистов и окружающем их массиве русского стихового слова, и одна из таких перекличек была чревата литературным микро-конфликтом1) и моими ежедневными обязанностями в Рижском театре юного зрителя, где я выступал в роли литературного советника при постановке спектакля по стихам Корнея Чуковского "Чукоккала, или Неужели в самом деле все сгорели карусели". Мне приходилось объяснять актерам центонную и "автометаописательную" природу импровизационного детского эпоса у этого автора и искать вместе с ними точный интонационный рисунок, указывающий на долженствующую быть прочувствованной зрителями цитатность многих моментов стихового действа (о некоторых наблюдениях над поэтикой "Крокодила" я написал в статье "Четыре урока рижской "Чукоккалы" для ежегодника по детскому театру2). Я предполагал дать заметку "Об одном источнике "Крокодила"" в очередной сборник тезисов студенческой конференции Тартуского университета, но тогда произошло очередное местное цензурное устрожение в отношении автора "Мика", и эта миниатюра об интертекстуальном обмене осталась еще одним образцом приватного и изустного литературоведения семидесятых годов, рассказ о котором теперь, когда уходят главные его герои, уже назревает3.

Второй экземпляр заметки я, по-видимому, немного позднее отослал замечательному исследователю биографии и творчества Корнея Чуковского Мирону Петровскому4. Много лет я этой заметки не видел, пока Е.В. Иванова не обнаружила ее в семейном архиве Чуковских и не предложила мне обнародовать ее в составе публикации переписки К. Чуковского и Н. Гумилева.

Ныне, после работ И. Паперно, Б. Гаспарова, М. Петровского, М. Безродного и других, представлять сегодняшнему читателю эту кратенькую заметку по частному поводу можно, пожалуй, только если затронуть попутно некоторые более общие вопросы.

Например, это вопрос о "текстуальной ауре" вокруг поэта. В ассоциативном поле, окружавшем Гумилева, мерещился образ крокодила, подсказанный его стихами ("Мореплаватель Павзаний", "Каракалла", потом - "Нигер", "Египет") и затем пристроившийся к его внешности: всем, видимо, памятен шепелявящий поэт в "Сумасшедшем корабле" Ольги Форш - "с лицом египетского письмоводителя и с узкими глазами нильского крокодила". Но в писательском фольклоре этот комплимент встречался и ранее - ср.: запись М.М. Шкапской: "Эпиграмма на рождение сына у Ахматовой.

У Гумилева-крокодила
Супруга Анна Льва родила.

Чья - не знаю"; приписка: "Эпиграмма З.Гиппиус. Сказал [Медведев] Лукницкий"5.

И Гумилев, и Чуковский заключали дореволюционную часть истории бытования образа экзотической рептилии в России6 (впрочем, у обоих этих авторов обогащенную воспоминаниями о "небылицах британской музы"7). Видимо, вовсе не странным, а, наоборот, вполне предсказуемым сближением является появившийся через четыре года после указанного межтекстового ауканья полушутливый "крокодилологический" этюд Бориса Эйхенбаума (предназначавшийся для журнала "Петербург", редактировавшегося Виктором Шкловским и печатавшего Юрия Тынянова под именем "Г. Монтелиуса").

Этот веселый номер, как это порой бывало в истории русской филологии8, на десятилетия опережал опыты "серьезной" культурной истории. Эйхенбаумовскому пустячку предстояло оставаться ненапечатанным из-за закрытия журнала, бегства В.Шкловского от ВЧК и т.п. Этюд этот - ровесник казни Гумилева (ср. фразу о зверях "в жизни"). Недавно его расположил во всемирной паутине С.В. Панов9. Мы находим уместным воспроизвести его, раз уж мы помянули зеленого, здесь:

Крокодил в литературе

(Совершенно серьезное исследование)

§ 1. Справка из географии.

Как известно, крокодилы у нас не водятся. Не водились в Российской Империи, не водятся и в Российской Республике. Даже в Петербурге, где, в сущности, они могли бы водиться: воды достаточно - больше, чем во всем Египте.

Причины этого еще не вполне выяснены.

Одни ученые думают, что в Неве крокодилам мешает жить, главным образом, разводка мостов - пугаются.

Другие, считая это второстепенным или даже совсем незначительным, утверждают, что разводить крокодилов можно только в теплой воде.

Третьи прибавляют, что для настоящего крокодила нужна именно вода Нила.

Четвертые еще прибавляют, что, чтобы крокодил жил, необходима не только вода Нила, но и присутствие ила из Нила.

Пятые напоминают, что крокодилы, как известно, обладают способностью проливать обильные слезы, а для этого им необходимо вылезать на берег, что неосуществимо при наличности гранитной набережной.

Шестые...

Но довольно и этого. Мнения ученых (как всегда) расходятся, но нам важно установить самый факт, что крокодилы у нас не водятся.

§ 2. Из области лингвистики.

а) Научная проблема: почему слово "крокодил" стало у нас таким обиходным и родным, несмотря на то, что самые крокодилы у нас не водятся?

В русском характере нет, как будто, ничего с крокодилами схожего. Нельзя также утверждать, чтобы какие-нибудь черты нашей национально-исторической жизни сближали ее с жизнью крокодилов (хотя, быть может, нечто подобное и есть, но весьма отдаленно).

б) Гипотеза: дело, по-видимому, в особой звуковой выразительности. Слово "крокодил" (как и многие другие иностранные слова) прижилось у нас, потому что получило свой, русский звуковой смысл. Так пригодились нам для ругательств всякие иностранные слова, потому что на фоне русского языка звучат сильно, оскорбительно или смешно. Хотя бы "буржуй": тут скрываются - и боров, и рожа, и холуй и т.д.

Важен состав звуков и их расположение, а также - место ударения. Сравните: крокодил-кадриль-Корделия.

в) Вывод: некоторые слова выделяются своей звуковой окраской и получают в связи с ней особое значение.

§ 3. Пример.

В рассказе Лескова "Шерамур" приводится разговор автора с героем. Автор посылает его к одной даме (англичанке), а Шерамур отказывается.

- Она бесстыдница.

- Что-о?

Я от нетерпения и досады даже топнул и возвысил голос:

- Как, она бесстыдница?

- А зачем она чорт знает что читать дает.

- Повторите мне сейчас, что такое она дала вам бесстыдное?

- Книжку.

- Какую?

- Нет-с, я этого не могу назвать.

- Назовите, - я этого требую, потому что я уверен, что она ничего бесстыжего сделать не могла, вы это на нее выдумали.

- Нет, не выдумал.

А я говорю:

- Выдумали.

- Не выдумал.

- Ну, так назовите ее бесстыдную книжку. Он покраснел и засмеялся.

- Извольте называть! - настаивал я.

- Так… вы по крайней мере - того…

- Чего?

- Отвернитесь.

- Хорошо, - я на вас не гляжу.

- Она сказала…

- Ну!

Он понизил голос и стыдливо пролепетал:

- Вы бы читали хорошие английские романы… и дала…

- Что-о та-акое?!

- "Попэнджой ли он"!

- Ну-с!

- Больше ничего.

- Так что же тут дурного?

- Как что дурного?.. "Попэнджой ли он"... Что за мерзость!

- Ну-с, и вы этим обиделись?

- Да-с, я сейчас ушел.

Пояснения излишни. Разве только - что "Попэнджой", вероятно, английский Popenjoy10 (вертопрах). Романа такого не знаю.

§ 4. История литературы.

Слова выразительные, обладающие своей звуковой характеристикой, употребляются в поэтическом языке.

Слово "крокодил" обладает ясновыраженной звуковой характеристикой - оно воспринимается как слово комическое.

Отсюда a priori: слово "крокодил" должно быть использовано в литературе.

(Голос читателей младшего возраста: Чуковский!)

- Да, милые детки, есть у Чуковского.

(Голос из Вольфилы: Достоевский!)

- Да, милые вольфилы, есть у Достоевского. А еще у кого?

(Молчание- и в детской, и в Демидовом переулке.)

- Ну, так слушайте. Для вас, детки, это пусть будет сказка, а для вас, вольфилы, - доклад.

В романе Шатобриана "Атала" есть такое сравнение: "Сердце, самое чистое по виду, похоже на природный колодезь саванны Алашуа: его поверхность кажется спокойной и чистой, но если посмотришь в глубину бассейна, то увидишь огромного крокодила (un large crocodile), которого колодезь питает своими водами".

Вычурное, но серьезное, "романтическое" сравнение. Таким было оно, очевидно, для Шатобриана.

В 1810 г. Батюшков пишет стихотворение "Счастливец" - подражание итальянскому поэту Касти. Но у Касти (анакреонтическое - "Odi le rapide < ruote sonanti" ("Слушай грохот быстрых колес">) говорится, что сердце гложут ненависть, жадность, страх и т.д. У Батюшкова - явное заимствование из Шатобриана:

Сердце наше - кладезь мрачной:
Тих, покоен сверху вид,
Но спустись ко дну... Ужасно!
Крокодил на нем лежит!

Вяземскому понравилось - он советовал только вместо "мрачной - ужасно" поставить "темный - огромный". Но другим стало смешно от слова "крокодил". Воейков, в сатире "Дом сумасшедших", изображает Батюшкова:

Чудо! под окном на ветке
Крошка Батюшков сидит
В светлой проволочной клетке,
В баночку с водой глядит,
И поет он сладкогласно:
"Тих, спокоен сверху вид,
"Но спустись ко дну - ужасный
"Крокодил на дне сидит!"

Следующий по времени крокодил - в юношеской повести Лермонтова, которая (это - для Академии) в рукописи никак не называется, а в Акад<емическом> Изд<ании> называется "Вадим". Происхождение ясное - прямо из Шатобриана (не мое открытие - давно указано):

"В шуме родной реки есть что-то схожее с колыбельной песнью, с рассказами старой няни. Вадим это чувствовал, и память его невольно переселилась в прошедшее, как в дом, который некогда был нашим и где теперь мы должны пировать под именем гостя; на дне этого удовольствия шевелится непрояснимая грусть, как ядовитый крокодил в глубине чистого, прозрачного американского колодца".

Тон, как видите, не только серьезный, но даже возвышенно- элегический.

Но русский язык этому сопротивляется. Батюшкова пародировал Воейков, Лермонтова - сам Лермонтов. В "Княгине Лиговской" читаем:

"Терпеть не могу толстых и рябых горничных, с головой, вымазанной чухонским маслом или приглаженной квасом, от которого волосы слипаются и рыжеют, с руками шероховатыми, как вчерашний решетный хлеб, с сонными глазами, с ногами, хлопающими в башмаках без ленточек, тяжелой походкой и (что всего хуже) четвероугольной талией, облепленной пестрым домашним платьем, которое внизу уже, чем вверху... Такая горничная, сидя за работой в задней комнате порядочного дома, подобна крокодилу на дне светлого американского колодца".

Следующий крокодил - опять серьезный. Это - у Бенедиктова, которому важно было, чтобы слово сильно звучало:

О, не испытывай судьбины!
Страшись налетом буйных сил
Тревожить тайные пучины,
Где тихо дремлет крокодил.
("Пучина")

Но у Лескова (он в юности любил Бенедиктова) крокодил снова улыбается:

"Да; мы народ [серьезный] не лиходейный, но добрый", размышлял старик, идучи в полном спокойствии служить раннюю обедню за сей народ не лиходейный, но добрый. Однако же этот покой был обманчив: под тихой поверхностью воды, на дне, дремал крокодил". ("Соборяне", начало второй части.)

У того же Лескова - еще раз, в более свободной трактовке. Долинскому (в "Обойденных") снится сон:

"Вдруг река бежит, широкая, сердитая, на ее берегах лежат огромные крокодилы: "Это, должно быть, Нил", - думает Долинский. Издали показалась крошечная лодочка, и кто-то поет:

Ох, ты Днепр ли мой широкий!

Ты кормилец наш родной!

На лодочке две человеческие фигуры, покрытые длинными белыми вуалями.

- Плывет лодочка, а в ней два пассажира: которого спасти, которого утопить? - спрашивает Долинского самый большой крокодил.

- Какая чепуха! - думает Долинский.

- Нет, любезный, это не чепуха, - говорит крокодил: - а ты выбирай, потому что мы с тобой в фанты играем.

- Ну, смотри же, - продолжает крокодил: - раз, два!

Он взмахнул хвостом, лодочка исчезла в белых брызгах, и на волнах показалась тонущая Анна Михайловна.

- Это мой фант, твой в лодке, - говорит чудовище".

Необходимо выяснить, есть ли крокодилы у символистов. У Бальмонта - вероятно (не успел исследовать - оставляю для научных сотрудников) - и, конечно, серьезные, судя по пародии Вл. Соловьева: "Своей судьбы родила крокодила..."

Интересно еще, что Гейне как будто нарочно обошел крокодила, но он выглядывает из глубины текста - как пародия:

И сердце мое - как море; Там бури, прилив и отлив, В его глубинах много Жемчужных дремлет див11.

Фольклор ("По улицам ходила Большая крокодила" и пр.) оставляю в стороне.

§ 5. Заключение.

Итак, крокодилы в России не водятся, а в русской литературе не только водятся, но имеют свое родословное древо. Материал необходимо дополнить. Приглашаю гг. исследователей заняться этой темой при помощи научных сотрудников 1-го и 2-го разрядов, а пока предлагаю их вниманию то, что удалось собрать мне собственными силами. Профессор…

Примечание от редакции.

В рукописи подпись неразборчива. Первая половина фамилии, по-видимому, Эйхен. В России есть три профессора по истории литературы, фамилии которых так начинаются: Ю.И.Айхен=вальд, Б.М.Эйхен=баум и М.Д.Эйхен=гольц. Каждый из них очень обижается, если его смешивают с остальными. Поэтому мы не решились угадывать. Против первого говорит как буква "Э", так и самый стиль. Последний, насколько нам известно, занимается "мотивами труда, города и природы" (см. Летопись Дома лит<ераторов> №4), а не крокодилами. Притом оба - московские. Остается средний - но тоже странно.

Мы решили напечатать эту статью, главным образом, для того, чтобы дать место в нашем журнале вопросам не только физики и техники, но и зоологии (см. в №1 статью Г.Монтелиуса "Слоненок"). Желающим продолжить предлагаем написать об ослах, гиппопотамах, тиграх, верблюдах и пр. зверях в литературе. Можно коснуться и жизни - только осторожно.

А автора статьи просим все-таки прислать нам четко написанную свою фамилию или явиться за гонораром. Надо быть мужественным и не бояться академических крокодилов, дремлющих на дне науки.

Текст заметки 1970 года:

1. Во второй и третьей частях "Крокодила" можно усмотреть ряд текстуальных перекличек с поэмой Н.С. Гумилева "Мик". Ср. например:

МИК

Он встал,
Подумал и загрохотал:
"Эй, носороги, эй, слоны,
И все, что злобны и сильны,
От пастбища и от пруда
Спешите, буйные, сюда,
Ого-го-го, ого-го-го!
Да не щадите никого".

И павиан, прервав содом,
Утершись, тихо затянул:
"За этою горой есть дом,
И в нем живет мой сын в плену.
Я видел, как он грыз орех,
В сторонке сидя ото всех.
Его я шепотом позвал,
Меня узнал он, завизжал,
И разлучил нас злой старик,
С лопатой выскочив на крик.
Его немыслимо украсть,
Там псы могучи и хитры...
КРОКОДИЛ

И встал печальный Крокодил
И медленно заговорил:
…Вы так могучи, так сильны,
Удавы, буйволы, слоны…
Вставай же, сонное зверье!
Покинь же логово свое!
Вонзи в жестокого врага
Клыки, и когти, и рога!

Там под бичами сторожей
Немало мучится зверей,
Они стенают, и зовут,
И цепи тяжкие грызут,
Но им не вырваться сюда
Из тесных клеток никогда. …
Вы помните, меж нами жил
Один веселый крокодил.
Он мой племянник. Я его
Любил как сына своего. ...
А ныне там передо мной,
Измученный, полуживой,
В лохани грязной он лежал…


Число подобных примеров легко умножить.

2. Отчасти переклички объясняются восхождением к общим источникам (ср. мнение Р.В. Иванова-Разумника о "Мике": "среднее между "Мцыри" и "Макс и Морицем"). Но можно предположить и прямое, шутливо-пародийное соотнесение "Крокодила" с "Миком", тем более, что "Мик" оказался в поле редакторских интересов Чуковского: судя по корректурным гранкам "Мика" со штемпелями издательства "А.Ф. Маркс" - "10 февр.1917", "Нива" - и припиской "№ 4. Для детей", сохранившимся в зарубежном архиве, эта поэма предлагалась к печатанию в журнале "Для детей", инициатором которого был Чуковский и в котором тогда же печатался с продолжениями "Крокодил".

3. При том, что "сюжет" сказки Чуковского вообще травестирует некоторые мотивы русской лирики ХХ века (вроде "Мы - плененные звери" Ф. Сологуба), ряд таких мотивов находим в стихах Гумилева (например, "Ледоход" из сборника "Костер"). Публичные чтения "Мика" сопровождались авторскими декларациями: "...единственной областью, в которой еще возможно большое эпическое творчество, есть поэзия "экзотическая" ("Аполлон", 1914, № 1-2, С. 54). Опыт создания детского эпоса у Чуковского как бы опирается на этот тезис.

4. На осознание связи "Мика" и "Крокодила" их авторами, возможно, указывает фраза в записке Гумилева к Чуковскому (записка - периода "Всемирной литературы"): "…Если простите меня, посвящу Вам второе издание Мика".

Р. Тименчик

1 Ср.: "…мои отношения к людям никогда не зависели от того, любят ли они мои книжки или нет. Гумилёв терпеть не мог моего "Крокодила"" (Переписка К.И. Чуковского с академиком В.В. Виноградовым и Н.М. Малышевой // Известия РАН. Серия литературы и языка. 2007. Т. 66. № 4. С. 59).

2 См., например: "Итак, этот бурный, буйный, эксцентрический, клоунадный эпос, дерзкий и проказливый "Крокодил" в колыбели своей был... колыбельной. А колыбельная - это жанр особенный, со своими удивительными свойствами, вытекающими из его особого сложного переплетения с действительностью, с жизнью (в старину фольклористы называли колыбельную "биологической поэзией"). Среди этих особенностей есть такая, о которой осведомлены все родители, которым приходилось подолгу убаюкивать детей. <...> Итак, петь ещё надо долго, а хрестоматийные образы уже иссякли. Существует только ритмический импульс, каркас метра. И тут выручает услужливая память: подсовывает полузабытые строчки классиков, вовсе к детям не обращённые, обрывки застрявших в ушах невзыскательных песенок, какие-то уж совсем не идущие к делу терминологические конструкции и обломки канцелярских клише или, наоборот, всегда пригодные цепочки экзотических имён и названий. Наша память становится плацдармом для цитатной вакханалии. Авторитетные и малопочтенные, литературные и фольклорные, патетические и пародийные тексты начинают свой почти уже не зависящий от нас контрданс. Нельзя даже сказать, что в таком состоянии мы что захотим, то и вспомним. Вернее будет: что захочется, то само и вспомнится, подыскав себе самого непредсказуемого соседа и партнёра. Таков и стих Чуковского" (Тименчик Р. Четыре урока рижской "Чукоккалы" // Театр. Школа. Жизнь. Вып. IX. М., 1986. С. 81-82).

3 См.: Тименчик Р. Что вдруг. Статьи о русской литературе прошлого века. М., 2008. С. 600.

4 См.: Петровский М. Поэт Корней Чуковский // Корней Чуковский. Стихотворения. СПб., 2002. С. 29. См. об этом подробнее: Петровский М. В Африку бегом // Новый мир. 2011. № 1.

5 РГАЛИ. Ф. 2182. Оп. 1. Ед. хр. 140. Л. 328.

6 См.: Богданов К.А. О крокодилах в России. Очерки из истории заимствований и экзотизмов. М., 2006. С. 146-237.

7 См.: Leighton Mary Elizabeth and Surridge Lisa. The Empire Bites Back: The Racialized Crocodile of the Nineteenth Century // Victorian animal dreams; representations of animals in Victorian literature and culture. L., 2007. P. 249-270.

8 См.: Тименчик Р. Капустник и наука // Тыняновский сборник. Седьмые Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995. С. 335.

9 См.: http://nikita-spv.livejournal.com.

10 Is He Popenjoy? - роман Энтони Троллопа (1878).

11 "Рыбачка" в переводе Александра Блока (Mein Herz gleicht ganz dem Meere, / Hat Sturm und Ebb und Flut / Und manche schone Perle / In seiner Tiefe ruht).

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ