ИС: Книга детям, № 4/510
ДТ: 1929 г.

О "Заповедях" Чуковского, о воскресении Лазаря и о прочем1

Заповеди Чуковского на первый взгляд так просты и бесспорны, что, казалось бы, всякий поэт, пишущий для детей, должен безоговорочно принять их "к сведению и руководству" и отвесить глубокий поклон старшему собрату, указавшему путь в пантеон детской литературы. Но это только на первый взгляд. При ближайшем рассмотрении все простое оказывается упрощением, а все бесспорное - внешним покровом, за которым скрыты самые существенные и спорные вопросы детской поэтики. Заповеди Чуковского никуда не ведут и не могут вести, потому что они сами стоят на месте. Они слишком общеизвестны, внешни, мелочны и ветхозаветны. Это уже остывшая лава, тот мертвый валежник, который так досадно путается под ногами, когда идешь по лесу не по торной дороге.

Основная ошибка Чуковского в том, что он оперирует только с частью формы и эту часть абстрагирует, говорит о форме "вообще", без соотношения к содержанию, т.е. о такой форме, которой в поэтической практике не существует.

Форма - не только хорей и "двояшки", но еще и метафора, и антропоморфизм, и нелепость, анекдот и многое другое, наиболее важное, связанное с внутренней сутью литературного произведения, с мировоззрением автора. "Одеяло убежало" и "одеяло висело во дворе на веревке" - в этих двух фразах одновременно даны две различные формы, два содержания, два противоборствующих мировоззрения, две различных точки зрения на задачи детского воспитания. В них рождаются две такие крайности, как Теодор Гофман и Золя, Чуковский и его противники.

"Одеяло убежало" - одновременно и форма и содержание, и еще никому не удалось отделить содержание от формы, не обессмыслив и то и другое. Форма Гофмана изумительна не сама по себе, а в соответствии с гофмановским содержанием. Для "Углекопов" Золя она оказалась бы чудовищной. Поэтому следует говорить не о форме вообще, а о форме, отнесенной к известному содержанию.

Революция дала новое содержание. Все изменилось. Прежнее пассивное, духовно-рахитичное воспитание детей тоже сменилось иным с точной целевой установкой. Из комнат с уютными бабушками, с их сказками о добродушном царе Горохе, с именинными подарками, с темными углами, обвисшими жуткой фантастикой, как паутиной, дети брошены в жизнь. Воспитание детей встало на реальную, трудовую, практическую почву, и дети шагают рядом с отцами. На них смотрят как на взрослых, их уже не приучают проливать напрасные слезы над угнетенными и обездоленными сиротами, уходить от горькой жизни в "мир иной", а дают им навыки бороться с нищетой, с угнетателями и с детской беспризорностью. Их готовят уже не "к восприятию классиков мировой литературы", а к борьбе за жизнь. Они "смена", так они и сами на себя смотрят и делают то же дело, что и взрослые. Разница только в масштабе.

Этот коренной перелом в содержании жизни детей и в задачах детского воспитания потребовал такого же перелома и в методах воспитания. Детская литература - один из методов, и она должна была измениться. Жалостливые рассказы о Жучках и внучках, сказки о царе Горохе и "перитурии с мирками", - весь этот изобильный ассортимент мертвечины и пошлости оказался непригодным пособием для воспитания современных детей.

Вопросы нового содержания и новой формы встали перед писателями с достаточной четкостью. Казалось бы, следовало мужественно броситься в атаку на них, но у поэтов не хватило мужества, и многие из них пошли в обход.

Одна группа поэтов, не обращая внимания на все переломы и кризисы, продолжала чирикать по-старому, писать те безразличные вневременные стишки и поэмы, которые могли быть написаны во времена Жуковского, во времена его "котика усатого", который "по садику бродит". Это та группа поэтов, которых принято называть "мастерами" и "художниками". У них старая форма в строгом соответствии со старым содержанием.

Другая группа, в большинстве случаев молодежь, не чувствовавшая особого почтения ни к Ершову, ни к Пушкину, пошла на приступ, но тотчас увязла в натурализме. Их фотографии, очерки и бессюжетные рассказы в стихах редко находили в ком-нибудь сочувствие и поддержку. Это те писатели-труженики, о которых принято говорить: "У них хорошее содержание, но форма… Почему бы им не поучиться у Чуковского?"

Наконец, третья группа, испуганная неуспехом вторых и соблазненная успехом первых, пустилась на приспособленчество старых форм к новому содержанию. У этих расторопных молодцов одеяло продолжало бегать, но попадало уже на завод или к Ленину. От этой незаконной связи старого с новым родились те ублюдки, которые носят название "гнусной чуковщины".

У каждой из этих трех групп свои заботы и свое отношение к содержанию и форме.

Первая группа заботится, главным образом, о своих литературных успехах, о том, как бы понравиться деткам и всему белому свету; вторая - о том, чтоб идти с веком наравне, чтоб написать настоящую книгу с социальной зарядкой, которая не только бы нравилась детям, но и воспитывала бы их; а третья группа заботится о том, как бы возможно больше опозорить самих себя и угодить редакторам типа Манилова, которые все еще мечтают соединить несоединимое.

Отношение поэтов третьей группы равно позорно и к содержанию, и к форме, оно очевидно, и о нем не стоит говорить. Отношения первых и вторых противоположны и крайни и заслуживают самого серьезного внимания.

В 1925 г. на одном из госиздатовских "четвергов" мне пришлось читать свой только что написанный рассказ о бабушке с внучкой, у которых было три курицы и т.д. Рассказ самый безобидный и вполне пригодный и по содержанию, и по форме для детей дошкольного возраста. Так казалось мне и многим. На чтении присутствовали педагоги, библиотекари, писатели и редакторы. В прениях педагог, приезжий из Сибири, резко напал на меня, обвинял меня во многом, даже в белогвардейщине, опираясь на то, что моя злосчастная героиня-курочка была белого цвета. Меня защищали с негодованием и ужасом. Диспут о том, возможно ли и как возможно написать рассказ о красной курице, длился до часу ночи. После этого "четверга" моя курочка надолго залегла в портфель редакции, и только год спустя нашелся редактор из вольнодумцев, который отважился напечатать в том же Госиздате мою "куриную белогвардейщину".

На меня и на многих писателей этот диспут произвел дикое, кошмарное впечатление. Я чувствовал себя в стране зулусов, в которой не может быть никакой литературы. И только впоследствии я понял, что педагог из Сибири был прав и только не сумел ясно изложить свои мысли. Его совершенно законно возмущала нейтральность рассказа, мой "обход" основных проблем детской литературы, маскировка ветхого содержания "хорошей формой". Педагог из Сибири, а вместе с ним и сама литература требовали, чтоб я повернулся лицом к жизни, понял ее и написал о том, о чем еще не написано и что может быть написано только теперь, в наши дни.

Теперь я очень благодарен тому педагогу-"зулусу" из Сибири, который справедливо обвинял меня в "куриной белогвардейщине".

Я понял это "впоследствии", а те плохие писатели-труженики второй группы поняли сразу, что перепевать нельзя, нельзя прятаться за "хорошую" форму, потому что ее нет и не может быть без хорошего содержания. Хорошая форма при ветхом содержании, как бы они ни была хороша, всегда будет хуже формы народных сказок, сказок Андерсена, Ершова и Пушкина. Поэтому проблему "хорошей" формы должны решать издатели, переиздавая Ершова и Пушкина, а никак не писатели. Писатель - не девственная весталка, поддерживающая огонек минувших вдохновений и окостеневших форм. Тот, кто не видит и не понимает того, что само лезет в глаза, - не писатель.

И труженики прежде всего принялись за обновление содержания. Они пошли от жизни, от содержания к форме и с первых же шагов увязли в натурализме. Кстати сказать, так же было и во взрослой литературе. И в детской, и во взрослой литературе труженики не имели успеха, потому что натурализм - не искусство. Натурализм - это еще сырой, необработанный мыслью материал. Чтоб стать искусством, он должен перейти от пассивного изображения того, что есть, к активной борьбе за то, что должно или не должно быть.

Натуралисты писали плохо, но теперь уже многие поняли ошибку и через натурализм пробились к реализму. К тому же за ними не стояли вековые традиции - ни Ершовы и Пушкины, ни "перитурии с мирками", это - во-первых; во-вторых, новые формы не создаются сразу; в-третьих, труженики слишком скромны. Внимание педагогов и руководителей детской литературы обращено не на них, а на Бенедиктовых детской литературы, и руководители все еще не понимают всей серьезности той работы, которой они руководят; в-четвертых, многое, что сейчас мы считаем с точки зрения мелочной поэтики "экикик" неряшливым и малохудожественным, впоследствии может оказаться не только не плохим, но и хорошим. Ведь не так давно нехудожественным считался Достоевский, неряшливым - Бальзак. Не так давно Маяковский принимал "заушение и заплевание", потому что не подходил под нормы "экикик", а сейчас он - поэт, создатель целой школы.

И, наконец, эти "нехудожники" проявили столько вкуса, столько подлинного художественного чутья уже тем, что повернули от литературщины к жизни, отказались от той обветшалой, пошлой тематики о Жучках и внучках, о бедных рабочих, голодающих детках, о зверях, томящихся и не томящихся в клетках зоосада, о семилетних героях, затыкающих пальцем плотины и спасающих от наводнений села, - словом, от всей той гнили, которая так старательно перетаскивалась из поколений в поколения. Они первые поняли всю важность перелома и в жизни и в литературе и принялись за осушение полей детской литературы, заболоченных слезами бесплодных умилений и жалости. В этом - их огромная заслуга, еще не оцененная по достоинству. Они плохо пишут, но их путь - от содержания к форме, от жизни к литературе - не только правильный, но и единственный, достойный писателя. Форма к ним придет, она выработается, и эти "нехудожники" напишут настоящие произведения искусства, потому что они - настоящие писатели.

Поэты же первой группы, которых принято называть "мастерами" и "художниками", пошли в обратном направлении - от "хорошей" формы к содержанию. Форма - это все. Монархии падают, но форма остается. Жизнь коротка, а искусство вечно. И они отвернулись от жизни и сосредоточили все свои интересы на "хорошей" форме. Иначе и не могло быть. Художникам уж так по их рангу полагается быть не от мира сего и любить литературу, а не жизнь. Литературу они старательно изучают и ею вдохновляются.

Самое характерное для поэтов этой группы - исход из литературы народных сказок, потешек, Ершова и Пушкина и оперирование с готовой заемной формой.

Иначе говоря, "художники" пошли по пути пагубного эпигонства, подражательности, полного отрыва от первоисточника всякого творчества - жизни. Готовая форма деспотически властвует над ними, принуждает волей-неволей держаться несовременной, безразличной, скромненькой тематики, заставляет подыскивать такое содержание, от которого бы не лопнули "хорошие" формы по причине их крайней ветхости; заставляет рыться в архивах, выуживать такие сокровища знания, как, напр., какие зонтики были у дам в XVII веке или что-то в этом роде, каких-то чудаков, которые вертятся в колесе на обложках "Ежа".

Кстати, в № 1 "Книга детям" в отделе "Известия с мест" я прочитал о том, что на Украине, в Николаеве, кружки библиотекарей и педагогов изучают по "Ежу" искания современных поэтов и писателей новых форм детской литературы. Довожу до их сведения, что они не то пособие взяли в руки. У поэтов "Ежа" все формы давно уже найдены. У них можно изучать только искания содержания, пригодного для готовой формы.

При готовой форме детская литература неизбежно становится собранием всяких зол: нелепостей, курьезов, анекдотов, достойных "Синего журнала". Она не может быть воспитательницей, потому что ей самой нечем питаться. Она - нищая. У нее есть "хорошая" форма - и только. Тот огромный материал, который каждый день несет жизнь, остается в стороне. Его заставляет обходить готовая форма.

"Художники"-весталки, затеплив свою свечку от сказок, "Задушевного слова", Ершова и Пушкина, непременно должны были закрыть окна и двери, чтоб не ворвался ветер с улиц и не погасил их святыни. Они закрыли, и оказалось, что пребывание в затворе даже во имя такого святого дела, как хорошая форма, вредно как для формы, так и для художника. Художник неизбежно обрекает себя на созерцание только таких явлений, как

Клопик сидел и вертелся
в щелке угрюмой своей.
("Заповеди Чуковского")

И ему ничего не остается делать, как описывать этих клопиков, тараканов и тараканищ и решать такие проблемы: а что если бы на деревьях росли калоши? А что если бы сороконожки носили калоши? и т.д.

А всему-то был виной
старый с черной бородой.
("Заповеди Чуковского")

И этот старый - готовая форма. Кадр "художника" увеличивается с каждым годом. Стоит только, хотя бы бегло, перелистать аршинные стопы детских книг, особенно дошкольных, чтобы убедиться, что они почти все "художественны", что во всех поэтических опусах царит готовая форма. Все те же хореи, двояшки, "перитурии с мирками", все те же Жучки и внучки, птички-синички, глупый мышонок, просто мышонок, мышонок Пик, зоосад, еще десять раз зоосад, звери и птицы самых разнообразных пород, - словом, вся та безобидная "куриная белогвардейщина", в которой обвинял меня "зулус" из Сибири.

Нигде нет столько перепевов, переливания из пустого в порожнее, сколько в этой воистину "зверской" художественной литературе! Сколько дурных подделок под народные сказы и сказки, сколько вымерших форм, сколько гибридных форм, таких гермафродитов, как лиро-эпический "Крокодил", в котором нет ни лирики, ни эпоса! Сколько бесплодных усилий воскресить мертвого Лазаря! Сколько истертых рублей, вычеканенных еще при царе Горохе! И просто изумляешься той "детскости" авторов, которые все еще открывают такие Америки, как: Собачка - гав-гав! Коровка - му-му! Синичка - пинь-пинь-тарарах! И на этих-то "пинь-тарарах" и "перитурии с мирками" победоносно катится художественная детская литература. Доколе же, господи!

"Художество художников" есть плод недоразумения и той неразбирихи, которая царит в вопросах детской литературы. Кто идет не от жизни, а от литературы в литературу, тот не художник, тот размазывает чернила по бумаге и разводит литературщину.

У "художников" нет заслуг. У них есть только умение нравиться детям и всему белому свету.

Все это я говорю к тому, чтоб показать, что "Заповеди Чуковского" не так просты, как кажутся. Они не бесспорны и никуда не ведут, потому что заповедуют готовую форму. "Надо писать хореями, двояшками, без стечения согласных" и т.д. Но если ты берешь хорей, то ты должен взять и соответствующее ему содержание. Хорей становится деспотом, уже диктующим поэту все остальное, чего он, может быть, и не хотел бы. "Заповеди" заповедуют эпигонство, переливание из пустого в порожнее. Стоит только вспомнить эпигонов взрослой поэзии: Бориса Садовского, Г. Адамовича, Юр. Верховского, - имя им легион, - которые пришли в литературу от литературы же, от Баратынского и Пушкина, от готовой формы и писали по законам той же апробированной временем внешней поэтики "экикик". Их стих гладок, культурен; у них не найдешь ни одиозного стечения согласных, как "щебсш", ни такой какофонии, как "шка как ля" в третьем стихе "Мойдодыра", - словом, они имели много внешних достоинств, но так и остались эпигонами, поэтами n-го сорта, потому что их вдохновляла не жизнь, а Баратынский и Пушкин.

Поэзия любит орлов и не терпит "вранов", питающихся падалью. И тому, кто не питается живой жизнью, кто не может прибавить ни одного живого слова к тому, что уже сказано до него, тому не следует браться за перо. Это - основная заповедь для всех детских и недетских писателей. Чуковский напрасно думает, что все беды детских писателей проистекают от незнания поэтики "экикик". Писатели знают ее, усвоили самым отличнейшим образом, и оттого-то так увеличился за последнее время поток "художественной" литературы. Это - грустный факт, но факт.

Двенадцатая заповедь Чуковского заповедует: "Не забывать, что поэзия для детей должна быть поэзией и для взрослых". Эта заповедь верная и важная, к сожалению, до сих пор остается только заповедью. В детской литературе бездна стихов и нет поэзии. Это тоже грустный факт, но факт. В детской литературе еще до сих пор пишут дилетанты, эпигоны, Александры Кругловы - и об этом надо кричать на всех перекрестках.

Подражание всем и всему, оперирование с вымершими и готовыми формами, тщетные усилия воскресить мертвого Лазаря никак нельзя назвать поэтическим творчеством. Между детской и взрослой литературой до сих пор еще лежит бездна, и поэтому детскому писателю с его отсталостью, с его перепевами, с его ржавым техническим инструментарием не перескочить через нее.

"Шел Кондрат в Ленинград", "одеяло убежало", "мать на рынок уходила", "самовар Иван Иваныч" и т.п. - это не поэзия. Поэзией это могут называть только такие простаки, которые по наивности почитают поэзией все, что написано стихотворным размером и в рифму. Такая поэзия если и способна "подвести малышей к восприятию классиков", то только к одному - Иванову-классику из "Стрекозы" и "Будильника".

Приемы, с которыми оперируют детские писатели, в большинстве случаев заемные, взяты напрокат или так безвкусны, что им не может быть места во взрослой литературе. За такую "фантастику", как "одеяло убежало", "Крокодил", "Сороконожки в калошах", за такой безвкусный антропоморфизм, как огонь, машущий руками, во взрослой литературе освистали бы в два счета. Во взрослой литературе фантастика всегда имеет реальную основу, два плана, из которых один корректирует другой. В народных сказках - у Гофмана, Раблэ и Свифта - нет и не могло быть галиматьи Чуковского, Инбер и др., которая совсем не по достоинству в педагогическом просторечии носит название фантастики. Это фантастика табачного дыма. С такой "фантастикой" во взрослой литературе нечего делать. Она родилась в детской английской книжке, в детской же и останется.

Нечего делать во взрослой литературе и с таким словесным озорством, как "Вагоноуважаемый глубокоуважатый" Маршака, потому что это не озорство, не изобретательство, а кропотливое подражание школьникам, их "перитурии с мирками". Это уже литературное производство по трафарету.

Если "в крови у малышей" такое озорство, такие словесные игры, то из этого никак не следует, что писатель должен впасть в детство, стать на четвереньки и издавать невнятные звуки. Зачем? Чтоб понравиться детям, "вплотную приблизясь к их психике"? Дети и вообще всякий читатель требуют от писателя большего, чего они не могут изобрести сами.

Подражание "перитурии с мирками", по меньшей задаче, - пустое занятие. А если отнестись к задачам детской литературы со всей строгостью, то и вредное занятие, в чем, бесспорно, правы педологи. Руссо считал непригодным пособием для воспитания детей басни Лафонтена: Толстой, бесспорно, отверг бы и "фантастику" и "перитурии с мирками" как ненужную дребедень, потому что дело литературы - не засорять, а очищать головы, которые и без того обладают удивительной способностью набиваться всяким хламом. А подмена существенного несущественным, хотя бы и безвредным и забавным, - уже засорение.

Детской поэзии у нас нет, и не следует впадать в заблуждение, которое высмеял Андерсен в сказке "Новое платье короля". Не следует "за неимением" провозглашать поэтами тех, которые "по самой своей сути все еще враждебны Тютчеву, Баратынскому и Фету".

Поэзии у нас не будет до тех пор, пока поэты не перестанут носиться с "хорошей" формой, как с писаной торбой, и не обратятся к первоисточнику творчества - к жизни. Мертвый Лазарь все еще смердит в детской литературе, оттого так много в ней Смердяковых.

Неверны и те аргументы, которыми Чуковский подкрепляет свои заповеди. Их всего-навсего два. Первый - ссылка на авторитет, на традицию.

Так писывал Ершов и Пушкин,
по большей части так и я пишу.

Второй - ссылка на детей. "Это близко их психике", это им нравится, так они сами сочиняют стишки.

Эндендине бететон!
Экикики диди да!

Оба аргумента, несмотря на свою очевидную нелепость, проявляют удивительную живучесть. Их встречаешь всюду и везде, особенно в речах защитников.

Первый аргумент слаб и негоден уже потому, что он тоже изношен до крайности. Им защищались все века и народы и в особенности все подражатели-эпигоны. Так писал Пушкин, писал хорошо, я тоже хочу писать хорошо, следовательно, я должен писать, как Пушкин. Это - дурной силлогизм, которому давно следовало бы спеть панихиду. Как писали в 1829 г., так, бесспорно, не следует писать в 1929 г. Если мы все еще пишем так же хорошо, как сто лет назад, значит, пишем плохо: мы толчем воду в ступе.

Истинные поэты следуют обратному силлогизму.

Пушкин писал так-то,
я - не Пушкин,
следовательно, я должен писать по-другому.

Они низко кланяются народу, Ершову и Пушкину, а пишут по-своему.

Прошлое - не аргумент для настоящего, особенно в искусстве. Кто к старому не может приписать нового, тому лучше поступить в канцелярию в переписчики, чтоб дать выход писательскому зуду.

Второй аргумент так же нелеп, как и первый. Количеством читателей, еще никогда не измерялось качество литературного произведения. Этот способ применяется только в детской литературе в наши дни. Здесь меряют пуды аршинами, потому что потеряли всякий здравый смысл. В мануфактурных лавках никогда ни одному продавцу не придет в голову сказать: самый лучший товар по качеству - это ситец, потому что он самый "ходкий", только его и покупают бедняки и крестьяне. Ходкость - не мерило качества ни в мануфактурных, ни в книжных лавках.

Вспомнить только, какое количество читателей было у Бенедиктова, Вербицкой, у Игоря Северянина, которого несколько лет назад московские барышни единогласно провозгласили королем поэтов, чтоб понять всю нелепость измерения количеством качества.

Узурпировать интересы читателей, особенно малышей, самое легкое дело. Деревенским детям не нравится "Муму" Тургенева, потому что "в ней нет, чтоб убивали, мытарили, мясо клочьями рвали" (Обнимская - "Книга детям", № 1). Интересы детей ясны. Написать художественное произведение, соответствующее этим интересам, и потом ссылаться на успех у детей - ничего не стоит.

Аргументы Чуковского - не аргументы, но они удивительно крепко сидят в мозгах многих. Их тотчас выставляют как щит при наступлении врага, хотя все знают, что этот щит не защищает, он из того же материала, что и "Новое платье короля".

В заключение следует сказать, что самая мудрая заповедь Чуковского - тринадцатая. Ей и надо следовать. Надо бороться с поэтикой "экикик", бросить ползать на карачках перед детьми, бросить "куриную белогвардейщину", отказаться от готовой формы, от "художественной литературы", от пыльных библиотек, повернуться лицом к жизни и начать писать плохо, но по-своему.

Бор. Шатилов

1 Помещая в дискуссионном порядке статью Бор. Шатилова, редакция, однако, вынуждена отметить, что ценное и полезное обсуждение поднятого в 1-м номере нашего журнала вопроса о технике работы детского писателя принесет гораздо большие плоды, если оно будет вестись более обоснованно и принципиально.

Яндекс цитирования