ИС: Новая газета, № 139
ДТ: 14 декабря 2009 г.

Добрый лев, белый волк

Примером того, какой мукой в России добывается репутация истинного интеллигента, был Корней Чуковский


Прожив очень долгую жизнь, К.И. Чуковский, российский, русский классик, вдобавок лауреат советской Ленинской премии, умирая, имел в недостаче три запрещенные книги. Особо дорогую ему "Чукоккалу" (не с теми дружил, не те коллекционировал записи). "Вавилонскую башню", то есть переложение для детей библейских легенд. (Тут вообще смешно, но только по нынешним временам: требовали исключить всего два слова - "Бог" и "еврей".)

Третьей книгой был многократно переиздававшийся классический труд "Высокое искусство" - о принципах художественного перевода. Причина запрета: страницы, связанные с переложением "Ивана Денисовича" (а Солженицын, кстати сказать, в опальные годы жил, можно сказать - скрывался, в доме Чуковского).

И вот… Больно читать о взлете внутреннего достоинства, затем о муке падения. "Я сказал, что это требование хунвейбинское, и не согласился". Но идет время, давление нарастает, сил все меньше: "Сегодня, увы, я совершил постыдное предательство: вычеркнул… строки о Солженицыне… Я увидел, что я не герой, а всего лишь литератор…"

И - попытка самооправдания: "Книга все же - плод многолетних усилий".

…В своей жизни я близко знал нескольких абсолютных русских интеллигентов (включая в абсолют не только высоту духа и мучения совестливости, но и, скажем, нелегко изживаемые иллюзии прекраснодушия). В частности, как раз Корнея Чуковского, он же Николай Васильевич Корнейчуков, незаконнорожденный отпрыск одесского еврея и полтавской крестьянки. (Из дневника: "Кто я? еврей? русский? украинец?" С самого начала - комплексы, комплексы.) "Кухаркин сын", согласно "процентной норме" принятый в гимназию, но выгнанный из нее.

Интеллигент - спрашиваю не впервой, - комплимент ли это? Ничуть, только обозначение места, роли, самоощущения. Налагание на себя условий, соответствовать коим и тем более пребывать в мире с самим собой - трудно.

"Дедушка Корней". "Добрый сказочник". "Я очень добрый лев. Я люблю детей", - механически говорил игрушечный лев, вывезенный из любимой Англии, соответственно по-английски. (К.И. с восторгом его демонстрировал, как и - все же сам дитя! - убор индейского вождя или оксфордскую мантию.) А он сам - любил?

Странный вопрос. Нелепый вопрос. Это он-то, автор гениального "Крокодила" (и т. п.); исследователь детства ("От двух до пяти"); создатель - за собственный счет - переделкинской детской библиотеки; человек, от общения с которым дети приходили в экстаз? (Валентин Берестов рассказывал, как, выступая в детском саду, был сперва поражен требованием: "Вы будете с нами плясать, потому что вы писатель!" - а просто недавно у детей побывал Чуковский.)

И как тогда воспринять слова, сказанные К.И. одной назойливой дамочке: я, мол, терпеть не могу детей. "Почему же вы пишете о них? - Из-за денег".

И - готово: "Чуковский ужасный циник".

Резонно от этого отмахнуться (эпатаж, реакция человека, раздраженного приставучестью). Но погодим на минуту.

"Писателя, богатого великолепными словесными красками, переводило Кувшинное Рыло…" - старался он пооскорбительнее отхлестать скучного переводчика Диккенса. А в замечательной книге "От двух до пяти" (чья недооцененность, именно как исследовательской, его задевала, во всяком случае настолько, что он одобрял уже мою книжку за серьезное к ней отношение; обычно, писал, всё сводят к детским курьезным словечкам, вроде "Я намакаронился"), в книге, исполненной любви к детям и уважения к детству, рассказывая о мальчике, который на попытку затеять с ним игру: "Ты маленькая белочка. Вот твои лапки!" - ответил свысока: "Я не белочка, а Лева, и у меня не лапки, а руки!" - с совершенно неадекватной яростью обрушился на крохотного оппонента: "Конечно, Менделеева из этакого солдафона не выйдет, а разве что (!) Кувшинное Рыло".

Такой приговор младенцу?

А потому что - нетерпеливец! - спешил увидеть в ребенке личность, которая должна состояться. Или не состояться. Что есть высшая, повышенная и оттого не очень даже считающаяся с законами реальности степень уважения к идее личности.

Итак, "добрый лев". Но и…

В дневниках Евгения Шварца, в 20-х служившего секретарем у Чуковского, К.И. бесконечно далек от намека на благостность: "Человек этот был окружен как бы вихрями, делающими жизнь вблизи него почти невозможной… Как ураган в пустыне". И даже: "Он один, как всегда, как белый волк".

Да он и сам, уже в собственном - потрясающем душу! - дневнике писал, в сущности, тот же безжалостный автопортрет.

1932 год. "Мне пятьдесят лет… Я неудачник, банкрот. После 30 лет каторжной литературной работы - я без гроша денег, без имени, "начинающий автор".

Проходят два десятилетия. "На душе спокойно, как в могиле. Позади каторжная, очень неумелая, неудачливая жизнь… Ни одного друга, ни одного близкого".

Хорошо. Дела налаживаются, К.И. утверждается в роли "живого классика", чествования по случаю 75-летия триумфальны, пора успокоиться. Как бы не так. "Юбилей мой удивил меня нежностью и лаской… Я казался себе жуликом, не имеющим права на такую любовь".

В восемьдесят - и того пуще! "Выступал в Политехническом… Меня по-прежнему принимают за кого-то другого. Что делалось! Я чувствовал себя каким-то мазуриком. Ведь, Боже мой, сколько дряни я написал в своей жизни…"

Как - и можно ли - отделить "доброго льва" от "белого волка", а без метафор - доброту от муки, которую ей приходится преодолевать, дабы стать добротой? Не от природного благодушия, оно же - почти равнодушие, а от выстраданности?

Показательно, словно учебный стенд: вот как оно происходит. Как родился "Крокодил" (не говорю уж, как он потом выживал, мучаясь и увечась, ибо "дооктябрьскую шавку" Чуковского травила не только несметная сволочь, но и Крупская с Троцким, а сам Крокодил Крокодилович, периодически запрещаемый, проходил то как контрреволюционер, то как иностранный шпион: "по-немецки говорил").

Короче. Шел ночной поезд на Петроград из Гельсингфорса (Хельсинки). Чуковский вез больного сынишку. И чтобы заговорить его боль, начал импровизировать: "Жил да был Крокодил… Он по улицам ходил…", раз и навсегда определив принципы своей поэзии - и поэтики - для детей.

Боль, которую надо избыть. Мука, которую надо преодолеть. Зависимость от той и другой. В сущности, идеальная схема возникновения искусства.

Да Чуковский и сам был олицетворением такого преодоления.

Дочь, знаменитая Лидия Корнеевна, чьей твердокаменности отец даже побаивался - сам мне в том признавался, - говорила о нем в письме к Давиду Самойлову:

"Современники не очень наблюдательны и очень легко создают и лелеют легенды и мифы.

К.И. был человек одинокий, замкнутый, сломанный, бессонный, страдавший тяжелыми приступами отчаяния. Считал себя бездарным"…

Стоп. Дочери возражать невозможно и, главное, незачем. И если "чужие", знавшие, любившие К.И., в частности, я, и мысленно не могли бы произнести слова "одинокий" или "замкнутый" (это нам приоткрыл тот же дневник), будучи обворожены его приветливостью, жадностью к новым людям и новым проявлениям жизни, то - вот оно, преодоление, о котором толкую.

Что до "бездарности", сколь ни явственна здесь самоуничижительная гипербола…

Высунусь с личным воспоминанием.

Как-то К.И. попросил меня привести к нему Фазиля Искандера, восхитившись его "Козлотуром". И (посейчас вспоминаю с каким-то щекотанием в носоглотке) в жажде тому понравиться принялся читать ему - не мне же, все это знавшему почти наизусть, - страницы из старой и любимой книги "Некрасов", приговаривая: "Ах, если бы и сейчас я умел так писать!"

Закончу цитировать Лидию Корнеевну:

"…Мучился - долго - незаконнорожденностью. Женат был на женщине, которая последние лет 20 своей жизни была, несомненно, психически больна. Женился рано, 19-ти лет, и тяжким трудом содержал большую семью".

Дальше - о смерти детей, о том, что "главный свой талант", критика, под гнетом властей пришлось закопать в землю; и заключение: "Конечно, если сравнивать его судьбу с судьбами А.А., или О.Э., или Б.Л. (понятно, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака. - Ст. Р.) - то-то - он счастливец. Но я-то видела его изнутри…"

Любят вспоминать фразу, действительно часто повторявшуюся Чуковским: "В России надо жить долго". Иногда, даже не так уж редко, глядя на подзадержавшихся на земле современников, думаешь: всегда ли стоит, если твой срам, подлость, холуйство становятся с долголетием все очевиднее? Примеров в этом роде избегну, тем более сами носители данных свойств их не стыдятся, пребывая в самодовольстве, в мире с собой, который так не давался Чуковскому. Но его пример - какой мукой в России добывается репутация истинного интеллигента, при всей ее уязвимости (см. начало моего очерка) не подлежащая обесцениванию, этот пример, этот опыт бесценны.

Даром, что точно таких уже не будет.

Станислав Рассадин

Яндекс цитирования