ИС: Московский еженедельник
ДТ: 21. 03. 1909

Здравый смысл и нездоровые туманы1

Главное качество К.И. Чуковского - громадный здравый смысл. Из этого качества проистекают все недостатки молодого критика.

Здравый смысл - великий разрушитель. Насмешник, для которого нет ничего святого. Ведь всякая тенденция, как определенное устремление воли, в конце концов, противна здравому смыслу, потому-то одностороння, фанатична, ограничивает многообразие жизни. И у г. Чуковского нет никакой тенденции, никто не знает, чего он хочет. Многие на него за это сердятся. Я сам на него как-то сердился в печати. Но теперь я с ним примирился. Нельзя требовать от человека того, чего он дать не может. А дает г. Чуковский все-таки много. Недаром и неслучайно же его маленькая книжка вышла третьим изданием. Во-первых, он прекрасно пишет, хорошим, простым, русским языком. Всегда весело, остроумно, метко. По нынешним временам - это громадное качество. Во-вторых, он не мудрствует лукаво. Не выдумывает своей хитрой эстетической теории и не живет на чужой идейный счет. Марксисты стоят, как известно, за свою идейную, направленскую критику. Все тезисы у них уже готовы, придуманы немцами. Они их только иллюстрируют русскими примерами. Странное, вообще, самообольщение у марксистских критиков. Они воображают, что звание "марксиста" дает гарантию ума, таланта и знания, что, купив в ближайшей лавочке марксистскую "поваренную" книгу, они сейчас же могут изготовить требуемое критическое блюдо. Вот недавно, например, испекли они по таким рецептам целую книгу - "Кризис театра"2. Идея в ней есть. Притом великая идея, которую можно или обожать, или ненавидеть. Относиться нейтрально к этой идее нельзя. Но, Боже, что с ней марксистские эстеты сделали. Только враг мог так ее скомпрометировать! Г. Шулятиков и г. Стеклов договорились до таких нелепостей, что даже г. Луначарский не вытерпел и попросил читателей твердо помнить, что есть марксисты и марксисты3.

Единственная серьезная статья в этой книге (как впрочем, и во всех последних сборниках этого типа) принадлежит перу г. Базарова. Все остальное - сплошная труха.

И когда от "высокоидейных" статей гг. Шулятиковых переходишь к "безыдейным" статьям г. Чуковского - то прямо отдыхаешь. При этом надо принять во внимание, что марксистские эстеты почему-то воображают, что "идея" обязывает их к полному игнорированию русского языка. Просто замучаешься, прежде чем поймешь их жаргон. Так, например, г. Ст. Иванович сочинил следующую характеристику моей литературной деятельности: "Философов дал общий литературно-философский конспект процесса буржуазной европеизации интеллигентской идеологии" ("Вершины", стр. 284). Из десяти - восемь иностранных слов подряд. Да каких! А ведь г. Иванович читал свою статью в петербургском "литературном" обществе и вообще притязает на некоторое понимание русской литературы. Нет, Бог с ними, с такими критиками. Идею их мы давно знаем, знаем, что эта идея чужая, а что касается до их собственного "творчества", то исполним просьбу г. Луначарского и поскорей согласимся, что есть марксисты и марксисты.

Чуковский - любит литературу, и, в сущности, его едкие характеристики - для литераторов вполне безобидны. Разве можно обижаться на здравый смысл?

Когда Чуковский называет Мережковского "тайновидцем вещи", а Брюсова "поэтом прилагательных", когда он дает Сологубу кличку - "поэта-сквознячка", то он, конечно, не касается самой сущности этих писателей. Он берет их, так сказать, феноменально, а не ноуменально. Но ведь Чуковский и не претендует на то, чтобы постигнуть "вещь в себе", так же, как и Аристофан, когда высмеивал Сократа с точки зрения "здравого смысла", - не воображал, что спорит с великим философом по существу. Здравый смысл - вечен и особенно ценен он в эпохи угара, идейного брожения. До того все запутались, заговорились, замечтались, реальная жизнь до того разошлась с литературой, что голос здравого смысла становится особенно нужным. Он освежает атмосферу, ставит вещи на место.

Свою миссию выливания ушатов холодной воды г. Чуковский исполняет блистательно. С юмором, талантом, веселым остроумием. Подлинных писателей он не "изничтожит", да такой цели он себе не ставит. Он выливает им на голову холодную воду, которая может их только освежить. А что он навеки "убил" таких "литераторов", как Дымов, Юшкевич, Годин, Рославлев и т.д. и т.д., которые захлебнулись в холодной воде г. Чуковского, так об этом, право, жалеть нечего. Беспринципная и безыдейная книжечка г. Чуковского сделала свое скромное, но полезное дело.

И до какой степени она полезнее, культурнее и значительнее другой книжки о современной литературе, г. Гофмана4.

Сборник Гофмана и марксистский "Кризис театра" - два сапога пара. И тут и там - идеи. И тут и там идеи чужие. "Кризис театра" комичен своей бездарностью и беспомощностью. "Сборник" г. Гофмана столь же комичен и по тем же причинам. Здравого смысла Чуковского тут нет и в помине. Тут все нездоровые туманы. Простая мысль окутывается в громкие ультрасовременные фразы. Современные поэты в истолковании г. Гофмана и его сподвижников становятся для нас далекими, ненужными и непонятными. Мистические воскурения критика умаляют наших поэтов, придают им дурной запах вышедших из моды духов прошлого сезона: дешевые, уже забытые духи "мистического анархизма", "соборного индивидуализма", "мифотворчества" и тому подобных петербургских измышлений.

Книжка открывается вводной статьей общего характера: "Романтизм, символизм и декадентство". Такой абракадабры мне давно читать не приходилось. Автор статьи, г. Гофман, имеет очень смутное понятие о предмете. Кроме жалких слов, он так-таки ничего и не сказал.

Вот как автор определяет романтизм.

"Романтическим в истории является такой период, который кладет резкую грань между двумя соседними враждующими и непримиримыми эпохами, которые он соединяет в себе тем, что находится еще под властью прошлой и предчувствует будущую, мечтает о ней…"

"Романтизм такого рода был во все времена, у всех народов. В русской истории впервые он сказался в повести летописца об испытании вер…"

"Романтизм Х века положил грань между языческою и христианскою эпохами русской истории, как романтизм XVII века положил грань между Москвою XVI века и петербургским периодом XVIII века".

Во всяком затрапезном учебнике по истории литературы вы найдете более толковое определение романтизма.

Ребяческие фантазии о романтизме Владимира Святого и вообще вся лжеэрудиция автора могут вызвать, конечно, только улыбку.

Но досадно, что такие праздношатающиеся эрудиты, берясь не за свое дело, вводят в заблуждение читателей и тем наносят им ущерб.

Конечно, романтизму давали и дают самые различные определения. Но характерный его признак все-таки художественный индивидуализм, полное освобождение творческого Я. Не борьба с классицизмом, не реставрация средневековых идеалов, не свобода метрической формы характерна для романтизма начала XIX века. Г-жа де Сталь утверждала, что так как история литературы распределяется между язычеством и христианством, югом и севером, древностью и средними веками, рыцарством и античной гражданственностью, то романтизм, в противоположность классицизму, - по необходимости тяготеет к рыцарству, северу и христианству. Это все верно, но взято с внешней стороны. Война с классицизмом велась во имя свободы проявления личности и ее субъективных переживаний. "Вертер", "Адольф", "Дон Жуан" - чистейшая лирика, личная исповедь, Я, переживания которого признаются объективно ценными. И если романтизм в чем-либо существенном противоположен классицизму, так это именно в отрицании основного положения, выдвинутого классицизмом, а именно, что условие совершенства художественного произведения лежит в его безличности. Современное нам "декадентство" глубоко связано с романтизмом. Как романтизм начала века был реакцией против "безличности" классицизма, зашнурованного в александрийский стих, так и декадентство конца века было реакцией против безличного натурализма.

Определив столь примитивным образом романтизм, г. Гофман, естественно, не смог разобраться в символизме и декадентстве. С большой самоуверенностью он отмечает "совпадение" свое во взглядах с Андреем Белым. Но это иллюзия. Совпадения нет, есть лишь внешнее, чисто словесное, сходство. Весь спор А. Белого с Вяч. Ивановым о символизме, спор весьма существенный, глубокий и интересный5, - остался для г. Гофмана нераскрытым. Он не дал себе труда вникнуть в него по существу.

Белый, так же как и Вячеслав Иванов, утверждает, что настоящий художник всегда символист, что символ всегда реален, что подлинно художественное творчество всегда разоблачает внутреннюю и сокровеннейшую правду о вещах, что, в конце концов, истинный символизм есть истинный реализм.

Эти общие им обоим утверждения - тот перекресток, на котором они сошлись. То место, где они начали спорить. Для Белого символ, символическое творчество есть преобразующее соединение жизненного хаоса с высшей религиозной ценностью. Неоформленный, бессмысленный хаос становится реальностью только тогда, когда он освещен определенным "именем", т.е. когда художник носит в сердце своем имя определенного Бога. Иванов же идет по пути мифотворчества, т.е. от символизма, как разоблачения сокровенной, мистически-реальной правды о вещах к чаемому, но неведомому Богу. Не от Бога (или высшей ценности, по определению Белого) к хаосу для постижения реальности, а от реальности к Богу.

Белый упрекает Иванова в уклончивости, в нежелании назвать определенное имя. Бог Иванова - неизвестен. "Кто он, - спрашивает Белый, - Христос, Магомет, Будда или сам Сатана?"

Иванов поднял перчатку и откровенно признал, что он идет от реального к реальнейшему, что для него важно не что (или, вернее, кто), а как. "Я подобен тому, - говорит, - кто иссекает из кристалла чашу, веря, что в нее вольется благородное вино, может быть, священное вино". Для него Дионис не определенное имя, а тот круг внутреннего опыта, где равно встречаются разно верующие и разно учительствующие эллины, исламисты, христиане, а порой даже ницшеанцы.

Такой путь от видимой реальности и через нее к более реальной, внутренней и сокровенной реальности он признает единственно жизненным, творческим, и в свою очередь он нападает на Белого, утверждая, что для него символизм превращается из ценности мистически реальной в ценность эстетическую, что он изменяет реализму, впадает в идеализм и иллюзионизм. Белый, говорит Иванов, символизирует реальность и в итоге получает систему символов, тогда как действительность есть уже символ, а отнюдь не материал для символизации. "Андрей Белый как поэт хочет реализма и не может преодолеть идеализма".

Я нарочно обострил позицию противников и по мере сил старался выяснить ее простыми, "комнатными" словами. Внешняя ошибка спорящих, как мне кажется, в том, что они спорят для себя, а не для других. С одной стороны, как художники они не хотят подчиниться общему, школьно-философскому языку, с другой, как философы-мистики говорят недостаточно понятно для среднего читателя. От этого их страшно значительный спор не выходит из пределов "кружковщины", а если и выходит, то в извращенном виде6.

Даже г. Гофман, который мнит себя человеком "понимающим", сделал идеи Белого и Иванова донельзя плоскими и все-таки непонятными.

Мне кажется, что оба теоретика символизма договорятся до примирительной формулы и спор их послужит на пользу общую. С одной стороны, новый сборник стихов Белого "Пепел" - есть уже некоторое достижение реализма, что и отметил Вяч. Иванов (см. "Критическое обозрение", 1909 г.). С другой стороны, Иванов все определеннее и определеннее называет имя своего Бога (см. статью его "Русская идея" в "Золотом Руне", 1909 г., № 1).

Правда, верный ученик Иванова и лютый враг Белого, С. Городецкий, старается углубить их несогласия (см. его статью "Идолотворчество" в "Золотом Руне", 1909 г., №1), но эти старания довольно безуспешны. Они покоятся скорее на полемическом задоре, чем на существе дела.

Само собой разумеется, что тема "Символизм", особенно в постановке Иванова и Белого, почти неисчерпаема. Но вопрос поставлен ими очень определенно, и, раз г. Гофман издает книгу о современных поэтах, где почетное место уделено и Белому, и Иванову, раз он пишет специальную вводную статью о "романтизме, символизме и декадентстве", он был обязан отнестись к этой теме с большой серьезностью, не отделываться ничего не значащими фразами о творческом и религиозном характере символизма.

Запутав понятия романтизма, не выяснив понятия символизма, г. Гофман пришел к самому туманному определению декадентства. Главное отличие символизма от декадентства состоит, по мнению г. Гофмана, в том, что форма-образ не соединен в декадентстве с содержанием, является пустым, "бледным и ничего не выражает". Декадент, в противоположность символисту, не верит в то, что форма, реалистический образ, может передавать что-нибудь духовное (?), соединяться с ним. "Типическим выражением декадентства, по мнению г. Гофмана, всегда будет служить известный стих Тютчева: "Мысль изреченная есть ложь".

Вооружившись таким определением декадентства, г. Гофман начинает искать признаки его во всех русских писателях: у Гоголя, у Льва Толстого, у Тютчева, у Владимира Соловьева. "У Гоголя оказалось только больше художественного чувства и разборчивости, - скромно прибавляет г. Гофман, - и вот почему его декадентские произведения были сожжены, тогда как декадентские произведения Толстого были напечатаны (sic!)".

Таким образом, декадентство становится просто известным дефектом творчества, присущим всем великим писателям, а потому и теряет как понятие всякий смысл.

Понятно, что столь блестящая и глубокомысленная вводная статья лишает всякого интереса остальные статьи сборника, посвященные характеристике отдельных поэтов.

Одна из них, посвященная г. Минскому, - смесь хлестаковщины с ноздревщиной, панегирик, лишенный смысла и чувства меры. Автор этой статейки навек погубил "мэонизм" г. Минского, придав ему характер чего-то донельзя комичного. Минский, как оказывается, не только открыл нам "синие дали религиозной морали". Он сделал куда большее.

"На весах разума, которые держала Совесть, взвесил поэт все, что он нашел у небес и у земли, у людей и у зверей, взвесил вечное и тленное, бесконечность и конечное, добро и зло, красоту и безобразие, любовь и ненависть, добродетель и порок, взвесил и узнал великую истину:

Нет двух путей добра и зла,
Есть два пути добра" (с. 224).

От таких похвал не поздоровится. Неужели же автор не видит, до какой степени он делает смешным г. Минского, обрекая его на взвешивание небес и земли?

Единственное достоинство книги - это приложенные к ней автографы одиннадцати поэтов. В них есть кое-что любопытное.

И вот, пусть все строгие судьи безыдейного Чуковского прочтут эту книгу г. Гофмана, ничем не отличающуюся по своему убожеству от марксистских рассуждений на тему "Искусство и литература". Они тогда оценят здравый смысл, искрящийся стиль, веселую улыбку Чуковского.

Ложное глубокомыслие г. Гофмана, напущенные им туманы - наводят скуку, отвращают читателя от современной поэзии.

Есть целебные, но невкусные лекарства, которые дают больным в шоколадной оболочке. Г. Гофман поступает обратно. Он обволакивает сладость современной русской поэзии в невыносимую горечь и безвкусицу своих комментариев. Надо иметь слишком много доброй воли, чтобы, не испугавшись гофмановской оболочки, приступить к ознакомлению с рекомендуемыми им поэтами. На такую добродетель наш читатель не способен. И он глубоко прав.

Или серьезный разговор о серьезном, или "здравый смысл". Или спор Белого с Ивановым, или Чуковский. И то и другое ценно и поучительно. Бутафорские же туманы г. Гофмана, банальные, претенциозные фразы о вещах небанальных и глубоко серьезных - никому не нужны.

Д. Философов

1 К. Чуковский "От Чехова до наших дней". Изд. III Т-ва М.О. Вольф, ц. 1 р. 25 к. СПБ. 1908 г.

2 "Кризис театра". Сборник статей Ю. Стеклова, В. Базарова, В. Шулятикова, В. Горского и В. Фряче. М. 1908 г.

3 См. сборник "Вершины" (СПБ. 1909), статью его "Еще о театре и социализме". Я надеюсь вернуться на страницах "Московского еженедельника" к сборнику "Кризис театра", а также к "Вершинам", "Литературному распаду" и "На рубеже".

4 Книга о русских поэтах, под редакцией Модеста Гофмана. Изд. Т-ва М.О. Вольф, ц. 2 р. СПБ. 1909 г.

5 См. их статьи в "Весах" и "Золотом Руне" за 1907 - 1908 гг.

6 Прежде всего Белый и Вяч. Иванов должны издать свои статьи отдельной книгой. Свой спор они вели на страницах слишком недоступных журналов. Я их за это не виню. Такова трагедия всего оригинального и творчески самостоятельного. Ни один интеллигентский "толстый" журнал не рискует печатать рефераты не только Иванова и Белого, но даже Блока, рефераты, которые они читали в Петербурге и в Москве, при переполненных аудиториях, рефераты, которые вызывали самые жгучие прения. Волей-неволей они ютятся в "Золотом Руне". Нельзя без грусти видеть статьи Иванова и Блока рядом с вялой и неинтересной порнографией гг. Городецкого и Кузмина (см. "Золотое Руно", 1909 г., № 1).

Яндекс цитирования