ИС: "Одесские новости"
ДТ: 22 июня 1910 год

Литературная усобица

I


"В России почетнее быть фальшивомонетчиком, чем знаменитым русским писателем", писал не так давно К. Чуковский по поводу отношения критики к Л. Андрееву. Словарь ругательных слов, приведенных К. Чуковским в его брошюре, насчитывает 107 "речений" от "Абракадабры" и "бешенного бессмыслия" до "цинизма" и "щенка". Составлял его не только Буре[нин] и "Русское Знамя", но и прогрессивные органы, и архикультурный Мережковский, и левый из левых большевик А. Луначарский. Справочник о критике и этот словарик - потрясающий документ литературных нравов нашей эпохи. Все эти благоуханные цветы собраны из венка литературного триумфатора, таким был Л. Андреев в 1906 - 1908 годах. Что же сказать о "dii minores"?

Писатель Д. Айзман страдает исключительно за первую букву своей фамилии: ибо критик "биржевки" - Измайлов имеет привычку ругаться по алфавиту. Несуразно написал Гусев-Оренбургский о попах, скверно Чириков об интеллигентах, - в первую голову попадает Айзману с его "чертой оседлости". Чтобы спастись от строгости г. Измайлова, очевидно, надо начинать свою фамилию с ижицы.

Тут еще хоть алфавит, к нему приспособиться кое-как можно, а ведь прочие и без алфавита…

И те же критики жалуются на распущенность, пресса последнего времени полна призывов к порядку, со всех сторон кричат: "пора кончать", а кончить не могут. Тот же собиратель эпитетов К. Чуковский обогащает ими более чем достаточно русскую словесность: вчера у него Бальмонт - "Хлестаков", сегодня Горький - "Пфуль".

"Знаю, что пережиток феодализма, но не могу отстать", говаривал мой приятель - "сознательный" сапожник, имевший скверную привычку внушать своей жене идею солидарности колодкой.

"Будь проклята, Ироды, ваша образованность!" - вопила бедная баба и принималась "страмить" мужа на всю слободку. "Страмят" и наших критиков в анкете, устроенной "Зарей", беллетристы, испытавшие тяжесть критической колодки на себе. Маленькая книжка "О критике и критиках" стоит "Андреевского словарика" К. Чуковского.

Только там критики, здесь же беллетристы, но "страмят" одинаково виртуозно и те и другие.

Критики - колодкой, беллетристы - ухватом, что ли. Поистине русская литература из старого честного поля брани забрела в грязную слободскую улицу. Анкета, конечно, устарела, дело прошлое, но вот совсем уж недавно разыгрался инцидент "Речь" - "Современный мир"… Это ли не слободка? И еще какая!.. Прочтите внимательно всю "полемику". Ведь простого уважения друг к другу и к себе и в помине нет.

II


Кто же виноват в этой сумятице? Критики или беллетристы? Мне кажется, ни те, ни другие, или, если хотите винить - и те и другие.

5 - 6 лет тому назад были немыслимы такие взаимные отношения критиков и беллетристов. Тогда правил и владел русской литературой критик - "направленец". И что уж говорить, много грехов брала на душу критика старого времени. В прошлом она проглядела за гусями Шепшина лирику Фета, совсем не заметила Тютчева, Достоевскому советовала писать исторические романы. Позднее она видела в Чехове художника "с холодной кровью". Не Михайловский был крестным отцом последнего классика, а… Суворин, да старик Григорович, который "согрел молодость Чехова и в гроб сходя благословил".

Кисло приняли направленцы М. Горького, и уже со старческим недовольством и весьма нечленораздельным ворчанием встретила Л. Андреева.

Все эти художники, конечно, были признаны критикой, но лишь под давлением читателя. Куда больше по зубам ей были Чириков, Вересаев, Мельшин… Ближе и понятней. Их усердно и грызли, грызли с самыми благородными гражданскими побуждениями. Одни, как "Русское Богатство", ставили во главу угла "интересы человеческой личности", другие гадали по кофейной гуще Чирикова и Вересаева о "нарождающемся пролетариате". Все это было, как любил говорить Чехов, "скучно и совсем никому не нужно". Об автономности художественного (дарования) творчества забыли, конечно, со времен Белинского, но все оправдывалось известным "во имя", известным догматом. Пусть этот общественный догмат был противоестественно приложен к художественному творчеству, но люди, им руководствовавшиеся, верили в него, и за это им простится много грехов перед русским словом. Время было такое, что и художники, подлинные большие художники, сжигали себя на алтаре общественности.

История русской литературы знает не только вторую часть "Мертвых душ", но и заклание Гл. Успенским своего первоклассного таланта. В иконоборческой обстановке русского направленства тихо увядает нежное дарование Вл. Короленко. Конечно, художниками оставались они, как оставался критиками и Михайловский и другие. Критический дальтонизм был не столько вина, сколько историческая беда их. Горько платились они за нее, больно доставалось и противнику их. Но только противнику, а не… "по алфавиту". Хлестко и безжалостно громился певец другого стана, но в своем ему были верны, и весь стан дружным строем шел на борьбу.

И читатель знал, куда идти, где бьют, а где милуют. И был свой читатель у каждого. Было просто, понятно и… вежливо, как вежливы генералы вражеских войск.

А теперь ушли старые, все объяснявшие люди; иных жизнь прогнала, иные умерли. И умерли их "во имя". Умер в русской литературе догмат.

III


"Порвалась цепь великая" русского направленства, "порвалась и ударила одним концом" по критику, другим - по беллетристу. Прежние "направления" нашли себе место в политических партиях. Вскоре после разгона первой Думы с ее неудачной "Декларацией прав" русского обывателя, была провозглашена декларация прав русской художественной литературы. С ужимками и прыжками К. Чуковский, этот глашатай истин, созревших для улицы, провозгласил автономность художественного творчества, провозгласил ее… на страницах "Понедельника". То, за что боролись бесплодно и Волынский, и Мережковский, и "Весы", в разжеванном, приспособленном для улицы виде сказали "Понедельник" и К. Чуковский.

Конечно, Пушкин, Толстой, Достоевский были всегда свободны, но… горные вершины стоят в стороне от равнины. Теперь же и равнина освободилась, освободилось широкое поле бранное, но нет знамени на нем. И хулиганский свист пронесся над полем:

- Выходи!

А выйти не с чем, не за что… Свободны все: и Куприн, и Чириков, и Арцыбашев. Свободны и вы, господа критики.

"Свободен от чего?.. Я хочу знать, для чего ты свободен, брат мой?" Кто в русской литературе сможет ответить на этот вопрос Заратустры?

Немудрено, что при неожиданной свободе художники растерялись и, ей-богу, от одной только растерянности повели нас, черт знает куда, "в глубины поля". Растерялись и критики, и освобождение быстро перешло в хулиганство.

Раньше скромный П. Я. стоял себе на страже "Русской музы", храня ее гражданскую честность и эстетическую невинность, а теперь М. Волошин гаркнул на всю улицу, что В. Брюсов родился на пороге публичного дома. Похвалить хотел, конечно!

Для среднего русского читателя, воспитанного в общем на пресной пище, современная литература страшно осложнилась, стала слишком "мудреной". Последовательной смены литературных течений у нас еще никогда не бывало. Сразу после Надсона - Блок, после Вересаева - Кузьмин. Неожиданный успех модернизма ошарашил не только читателя, но и простых немудреных бытописателей - беллетристов. Гусев-Оренбургский, например, развел на страницах "Знания" такую "комиссию" из Богданова и Пшебышевского вместе, что даже по нынешним временам стало тошно. На первый взгляд это была победа модернизма. Но и "победители" оказались не в лучшем положении.

Русский модернизм вышел из подполья и на свежем воздухе быстро потерял голову. Тщетно пытались "Весы" сохранить старые, выработанные в подполье ценности. Их вскормленники вышли на широкое поле русской литературы и потерлись в общем хаосе. Жутко смотреть на Сологуба. Годами добивался признания, жил в пустыне, прошел подлинный искус одинокого творчества, дал нам "Мелкого беса", а на старости лет растекся в бесконечной "Творимой легенде".

Прахом пошел весь долголетний искус одиночества.

"Бесконечны, безобразны,
"В мутной месяца игре
"Закружились бесы разны,
"Точно листья в ноябре"…

Читатель потерялся в этом вихре новых слов и откровений.

Чего же все они, наконец, хотят? - может он воскликнуть вслед за гимназисткой, писавшей некогда Гиппиус. Г. Чулков на скорую руку сшил из кусочков свое "покрывало Изиды", как захолустная мещанка разноцветное одеяло, и принялся "разъяснять" - "Недотыкомка" Сологуба - аспектр "Прекрасной Даме" Блока…

Само собою разумеется, никто ничего не понял; думаю, и сам критик.

Теперь весь этот туман рассеивается. Прекратились истерические взвизгивания о мировых проблемах. Теперь поняли, что если они есть, то не пристало о них вопить на страницах "Руси". (Читатель, конечно, помнит ее "Половую анкету"). Поняли, что страницы "Понедельника" совсем не место для мировых тайн.

Понемногу все очухиваются. Не имели уже и тысячной доли "Санинского" успеха "Люди" Каменского. Автор на этот раз не попал "в точку". Стало как-то спокойнее. Стало меньше Оскаров Норвежских. Стало тише в русской литературе. И после всей свистопляски многие задумались.

Властитель дум нашего времени Л. Андреев, разрешившись каскадом произведений, носящих явные следы его и общей растерянности, вдруг замолк. "Пощадил человека", сказала бы Варвара Петровна из "Бесов".

Но и тишина эта не радостная. Туман рассеивается не от солнца.

Так как-то, сам собой оседает. Какая-то серая мгла: и не поймешь, слишком ли это раннее утро, или вечные сумерки. Смотришь кругом!..

"О поле, поле, кто тебя
"Усеял мертвыми костями?"

Синица моря не зажгла, и опять то же разбитое корыто. Кажется, что во всей русской литературе только и осталось, что "офицер" Куприн, да П. Пильский, пророк его. А прежнего, все-таки, нет. Нет руководящего начала в русской литературе. Дух направленства отлетел от нее. Марксисты, вероятно, будут уверять, что он обитает в тихих заводях "Современного Мира" и там осеняет мудрое чело Вл. Крацихфельда. Но иным путем, путем, проклятым соц.-демократическим делом, а "буржуазная" литература, т. е. вся русская литература, если не считать художественного "падения" М. Горького вроде "Матери" и "Врагов" - единственных произведений апробированных всей соц.-демократической критикой, - идет совсем особым путем, путем проклятым соц.-демократией в ее критических манифестах.

IV


Русская литература сейчас свободна от всякой направленской указки, но одна власть над нею осталась; это власть рынка, власть капризно и причудливо колеблющихся вкусов читательской массы. Читатель-друг исчез и вместо него пришел читатель-покупатель. Безразлично: читатель ли Вербицкой и Немировича-Данченко, или читатель Брюсова, или подписчик "Апполона" - он не связан с писателем единством общественного догмата и действия, как в былое время. Не связан, конечно, ни моральным принципом, ни религиозным вдохновением. Тесная аудитория направленских журналов сменялась безликой толпой читателя-потребителя, рынком. И лучшие современные критики чутко отразили перемену читательской психологии. Проглядите книжечку столь преуспевающего теперь К. Чуковского "От Чехова до наших дней", выдержавшую уже три издания. Какой-то каталог литературной лавки! Каталог блестящий, талантливый, характеристики местами меткие, но… каталог! Книжка содержит ряд беспощадных, уничтожающих характеристик писателей, но чьим именем судит их наш критик? Нечего, конечно, искать у него какого-нибудь общественного credo, так, может быть, моральные, религиозные принципы, наконец, он, все-таки, обладает эстетическим критерием? Ничего подобного. "Душечка, пестро!", "Ах, душечка, не пестро!", - вот его критерий.

Наудачу беру:

О. Дымов - удобен, легок, "портативен", словно не писатель, а "кодак" по общедоступной цене.

Об А. Каменском: "остерегайтесь подделок". Арцыбашев - не настоящий, не писатель. И так без конца.

И если есть у нас бог живой, то это рынок, господа потребители. Для них К. Чуковский не только составляет путеводитель по "Навьим Чарам Мелкого Беса", но и готов принять на себя брань и всяческое поношение. - "Современный Мир" не выполнил своих обязательств пред подписчиками. Caveant consules! - К. Чуковский на страже. Куприн написал неприятное ему письмо. - "А вы, Александр Иванович, продаете старый, залежавшийся товар"…

"Впрочем, я ошибся, но… вы, надеюсь, "поймете"…

Современный критик всегда только клеветник, бегущий за колесницей триумфатора и остроумными насмешками, и двусмысленными похвалами придающий едкую приправу триумфу.

Но горе триумфатору, если культурная чернь отвернется от него! Тот же К. Чуковский с Натпинкертоновской ловкостью выберет слабое место и ударит; как сумел он в свое время ударить М. Горького, так ударил на днях и Л. Андреева.

К. Чуковский человек и талантливый и бесспорно умный, он сам себе поставил диагноз: "нас пожалеть надо, а не бранить"; так кончает он одну из лучших своих статей, статью о Горнфельде, которую он писал по собственному своему признанию, и "о себе самом". "В наших мыслях нет органического начала, которое все бы мысли связывало. У нас у всех множество тем, но нет темы".

Нет темы, нет заветной думы.

И это, конечно, не вина К. Чуковского, а его беда, наша общая беда.

Художественная литература тоже ее переживает. Л. Андреев берет глубокие темы, но нет в них заветности, нет в них интимности, лишена целомудрия их художественная обработка. Внутренний процесс творчества всякого художника диктует ему темы, определяет манеру их обработки. Так было с прежними мастерами. Не то теперь.

Л. Андрееву диктует темы его читатель с его пестрой сменой настроений. Лишь желанием "потрафить" массовику читателю можно объяснить появление таких некультурных, по сдержанному определению В. Брюсова, вещей, как "Жизнь Человека", "Царь Голод".

Тоже можно сказать с большим или меньшим основанием и о других писателях.

Само собой разумеется, что такие писатели имеют собственный взгляд на критику.

В прошлом году Амфитеатров написал об "Анатоме" статью далеко не хвалебную. Л. Андреев обиделся и излил свою обиду в беседе с сотрудником "Биржевых Ведомостей". Для меня всего любопытнее, что обиделся он не столько на содержание статьи, сколько на то, что она предупредила выход пьесы в печать.

"Амфитеатров становится между мною и читателем", жаловался Л. Андреев. Прежде чем вышел товар, он отзывается о его дурном качестве.

Подобная черточка в отношении популярнейшего писателя к критике дает ключ к пониманию современных литературных нравов. Прежний писатель просто не обратил бы внимания на то, что бросилось Л. Андрееву в глаза прежде всего.

Достоевский мог ненавидеть Белинского за Христа, но не обижался на критика за то, что тот ему "испортил карьеру" своим отзывом о "Хозяйке". Тогда писатель был пророк, учитель жизни, а теперь он поставщик свежих "проблем и тайн". Тот же Достоевский лично глубоко уважал Белинского, что и доказал в "Униженных и оскорбленных", - а теперь… вспомните тот же злополучный инцидент "Чуковский - Современный Мир". Если с критиком и считаются, то в лучшем случае, как с показателем колебаний рынка, а в худшем, как с рекламистом, или опасным ругателем. Художник стал поставщиком, товаропроизводителем и на критика он смотрит, как на коммивояжера. Всем набили оскомину толки развитии рекламизма среди литераторов, о разных "календарях писателей" - все это явления одного корня. Ход русской жизни сделал писателя из честного бойца наемным гладиатором, дерущимся на потеху культурной черни.

Прошло то время, когда литература была хранительницей священного огня, целомудренной весталкой. Нет, современный писатель не целомудрен, да и нечего ему хранить. Прежние огни угасли, и в темноте, под рыночный шум, ворвавшийся в литературу, немногие праведники нашего художественного слова ищут новых источников света. Может быть, этими праведниками спасается русская литература, но не в этом фельетоне, посвященном "падению нравов", говорить о них. Тем более, что чего-нибудь законченного и нет, одни искания и намеки.

Про всю современную литературу можно сказать словами поэта:

"Ломаные линии, острые углы,
"Да вы здесь, вы спрятаны
"В дымном царстве мглы…
"Будет откровение,
"Вспыхнет царство тьмы" - мечтает поэт.

Будем же ждать откровения.

Д. Хованский