ИС: Лехаим, № 5768 - 7(195)
ДТ: 07/2008

ТРОЕ

Владимир Жаботинский любил использовать сюжет, как бы взятый из задачника по арифметике: из пункта А одновременно вышли и так далее. Именно так построен его роман "Пятеро", где представители младшего поколения семьи Милгромов, покидая отчий кров, двигались каждый в своем направлении. Их судьбы пересекаются с судьбами одесситов, среди которых начиналась жизнь Жаботинского. В книге "Чуковский и Жаботинский" я попыталась провести одну из таких параллелей, связанных с судьбой самого Жаботинского. В пункте А, каковым была редакция газеты "Одесские новости", сошлись судьбы Жаботинского и Чуковского. Но был и еще один герой, который тогда же вышел из той же точки.

Журналист Лазарь Осипович Кармен (Коренман или Корнман; 1876-1920) давно и прочно забыт, о нем вспоминают разве как об отце знаменитого кинооператора Романа Кармена. Умер он рано. Друзья и родственники два-три раза переиздали его рассказы, опубликовали несколько мемуарных очерков о нем - вот, пожалуй, и все.

Темой Кармена-журналиста была жизнь обитателей одесского порта. Жизнь местных Карменсит также находилась в поле его зрения. Их судьбам были посвящены рассказы и очерки Кармена. Повесть "Берегитесь!" тоже о них. Начинается она патетически: "Берегитесь! Я обращаюсь к вам - женщины! Берегитесь страшного чудовища, имя которого - проституция! Обходите старательно расставленные на вашем пути капканы и соблазны! Защищайтесь до последней капли крови и не давайте закоренелому врагу вашему победить. Ибо горе побежденным. Горе! Горе! Чудовище скомкает вас и безжалостно разобьет вашу жизнь". В том же году вышла еще одна книга Кармена "Проснитесь!" с подзаголовком "Доброе слово к обитательницам "веселых домов" и "одиночкам"".

В "Повести моих дней" Жаботинский вспоминал об их триумвирате: "Когда мы входили с ними в кафе, соседи перешептывались друг с другом: может, было бы лучше, если бы мы не слышали, что они шептали, но, поверьте мне, они пели нам дифирамбы, и Кармен подкручивал кончики своих желтых усов, Чуковский проливал свой стакан на землю, ибо его чрезмерная скромность не позволяла ему сохранить спокойствие духа, а я в знак равнодушия выпячивал свою нижнюю губу, хотя и знал, что в этом не было надобности - она и без того была достаточно выпяченной от природы..." 1.

Кармен вслед за Горьким открыл для себя тему одесского дна. Как и ранние очерки Горького, репортажи Кармена написаны в романтическом духе. Да и сам журналист в душе всю жизнь оставался романтиком. Корней Чуковский так описывал своего друга, "талантливого сотрудника одесских газет" в воспоминаниях о днях, связанных с броненосцем "Потемкин": "Кудрявый, голубоглазый, румяный, сентиментальный, восторженный, он бросается меня обнимать <…> Я разделяю его энтузиазм вполне. Он близко связан с рабочими одесских предместий. В порту у него много друзей среди "босяков" и грузчиков" 2.

Описал Кармена и Жаботинский в романе "Пятеро", правда не назвав имени: "Один из них был тот самый бытописатель босяков и порта, который тогда в театре сказал мне про Марусю: котенок в муфте. Милый он был человек, и даровитый; и босяков знал гораздо лучше, чем Горький, который, я подозреваю, никогда с ними по настоящему и не жил, по крайней мере, не у нас на юге. Этот и в обиходе говорил на ихнем языке - Дульцинею сердца называл "бароха", свое пальто "клифт" (или что-то в этом роде), мои часики (у него не было) "бимбор", а взаймы просил так: нема "фисташек"? <…> Его все любили, особенно из простонародья. Молдаванка и Пересыпь на eго рассказах, по-видимому, впервые учились читать; в кофейне Амбарзаки раз подошла к нему молоденькая кельнерша, расплакалась и сказала: - Мусью, как вы щиро вчера написали за "Анютку-Боже-мой"…"3.

Кармен и Жаботинский занимали в газете "Одесские новости" прочное положение, а Чуковский был еще в начале своего литературного пути. Судьбу его во многом определил Жаботинский, по совету которого Чуковский в 1903 году поехал корреспондентом в Лондон. Именно там произошло его окончательное самоопределение как критика.

И Кармен, и Жаботинский писали Чуковскому в Лондон письма, но если Жаботинский писал ему как наставник, то тональность писем Кармена была приятельской, его письма рисовали обстановку в редакции, семейные новости, поверял он Чуковскому и сердечные тайны4.

Узнаем мы из этих писем и подробности, касающиеся Жаботинского. "Володя сейчас в Италии, - писал Кармен Чуковскому осенью 1903 года. - Он должен скоро приехать. Но я отношусь к его приезду довольно холодно. Я и он - два противоположных полюса. Некоторые обстоятельства показали мне, что он типичный мещанин и человек черствый и бездушный и с большим самомнением. Я ничего не имею против его самомнения, Б-г с ним. Но он душит тебя. Временами он больно наступает тебе на мозоль и дает тебе понять, что ты ничтожество, а он гений. Но Б-г с ним"5. Это письмо было написано во время пребывания Жаботинского в Риме, куда он поехал сразу после 6-го Сионистского конгресса в Базеле, проходившего 9-23 августа по старому стилю, Жаботинский пробыл тогда в Риме до ноября.

Пребывание на конгрессе, встреча с Теодором Герцлем многое изменили в его жизни, он отходил и от прежних своих тем, и от старых друзей. Чуковский недоумевал по поводу критических нот по адресу Жаботинского, которые появились в письмах Кармена. 22 августа 1904 года он записал в дневнике: "От Кармена получил письмо. Опять жалуется на Altalen'у. Что это значит - не пойму" 6.

Причиной обиды стал один из фельетонов Жаботинского, о котором он позднее вспоминал в "Повести моих дней": "Однажды <…> я назвал себя и всех остальных своих собратьев по перу черным по белому "клоунами". Статья была направлена против одного журналиста из конкурирующей газеты, человека достойного, спокойного и безликого, не умного и не глупого, анонима в полном смысле этого слова, который стал для меня своего рода забавой и над которым я потешался при всякой возможности и без всякой возможности, просто так. Однажды я обратился к нему прямо и написал: разумеется, без причины и нужды травил я тебя и буду травить, потому что мы клоуны в глазах бездельника-читателя. Мы болтаем, а он зевает, мы желчью пишем, а он говорит: "Недурно написано, дайте мне еще стакан компоту". Что делать клоуну на такой арене, как не отвесить пощечину своему собрату, другому клоуну?"7

С иронией о профессии журналиста он писал и в своей постоянной рубрике "Вскользь". Эти публикации задели Кармена, он писал Чуковскому: "Я - не рыжий. Если бы я на минуту подумал или пришел к убеждению, что я рыжий, я бросил бы работу. <…> Я задумал большое дело. Я хотел широко осветить, как никто, это темное царство, показать, что падшая - наша сестра и, что если поскоблить с нее грязь, мы натолкнемся на чудный розан, на чудную душу, чего нет у многих девиц и дам, умащающих свои телеса благовонными маслами. У этих - чистое тело, но на месте души - ком грязи. <…> Удивительный народ! Некоторые говорят, - вот их подлинные слова: "к чему нам это знать?", т. е. как живут и страдают проститутки. Зачем писать об этом. А одна модная артистка, вся сотканная из лучей, звуков и молитв, говорит мне - "у вас, Кармен, хорошие струны, но зачем вы занимаетесь гнилью? Пусть гниет. Оставьте ее". Как ты думаешь - оставить ее - гниль эту самую, или иначе всё, что в слезах и обливается кровью?! Да отсохнет моя десница, если я ее оставлю!.. Помнишь рассказ мой "Моя сестра"? Ты знаешь, что первые ласки я получил от падшей, проститутки, и я никогда не забуду их. Погоди! Я напишу когда-нибудь рассказ под заглавием "Сверхпроститутка". Молодец Ницше. Если бы он только и сочинил всего одно слово "сверх", и то он был бы гениален. "Сверхпроституткой" я называю даму - семейную, так называемую "порядочную", фотографическая карточка которой находится в альбоме в Колодезном переулке. Если карточка ее нравится тебе, хозяйка посылает к даме служанку, и та вызывает ее. Дама бросает детей, мужа, чай, гостей, садится в дрожки и лупит в Колодезный переулок, получает за свой сеанс 25 руб. и возвращается назад к столу и разливает опять свой чай. А завтра у нее - новая шляпа, шелковая нижняя юбка и фильдекосовые чулки. Она, которая продает себя ради шляпки, - порядочная, смотрит смело в глаза полиции, а та, которая бродит по улице и продает себя потому, что - голодна, - падшая, непорядочная и т. д. Сволочи и фарисеи! Не привыкла публика к смелым и правдивым фельетонам, но надо ее приучить"8. Отдельное издание рассказа Кармена "Моя сестра" вышло под заглавием "Одна из многих" в книге "Ответ Вере. Одна из многих" в Одессе в 1903 году. Автором предисловия был Altalena. Книга не случайно называлась "Ответ Вере", подразумевалась весьма популярная в конце 80-х годов книга немецкой писательницы Бетти Крис (псевдоним Вера9). Содержание этой книги Кармен пересказал в предисловии: добродетельная и целомудренная барышня Вера вышла замуж за Георга, надеясь на то, что и он столь же добродетелен, как и она. Но, узнав, что у него были до нее женщины, она уходит из жизни. Кармен ответил этой псевдо-Вере рассказом "Моя сестра" - о том, как согрела и поддержала его в тяжелую минуту проститутка. Рассказ предварял эпиграф за подписью Altalena:

Для того должны мы с торгу
отдавать свои тела,
чтобы девственница девство
охранять в себе могла...

В послесловии этот же Altalena назидал Веру: "Не в том дело, имел ли он "прошлое", имела ли она, - а в том, вышел ли он и вышла ли она из этого прошлого благородным и человечным".

Вскоре после возвращения Чуковского из Лондона и он издал в Одессе вместе с Карменом любопытную книжечку. Содержание ее составляли предсмертные стихи Наума Грановского, одесского мастерового, покончившего с собой, бросившись со скалы в море. Перед смертью Грановский попросил передать его стихи Кармену, с которым даже не был знаком. Кармен был тронут и издал эти беспомощные стихи на свои средства под названием "Предсмертные песни", с собственным послесловием. Редактировать стихи он поручил Чуковскому, который серьезно подошел к своей задаче и отобрал для сборника то немногое, что могло представлять литературный интерес. Редактура Чуковского не понравилась Кармену, с точки зрения которого качество стихов не имело значения. В послесловии он писал, что его друг "выкинул и урезал больше половины стихов. Уважая г. Корнея Чуковского как художественного критика, я, однако, не солидарен с ним. Я лично отпечатал бы все стихи Н. Грановского, ничуть не заботясь об их дефектах" 10.

В точке, именуемой Одесса, Чуковский, Жаботинский и Кармен были и оставались друзьями, несмотря на все разногласия. И не случайно один за другим перебрались они в Петербург. Свой отъезд в Петербург Жаботинский связывал с историей, которая произошла у него в театре с приставом Панасюком, вот как описал он ее в "Повести моих дней": "Не только в городском театре, но и в остальных одесских театрах у меня было постоянное место в первых рядах партера. В тот вечер, незадолго до христианского Нового года, Панасюк не узнал меня, когда я поднялся со своего кресла во время антракта в Русском театре. Он остановил меня у выхода и заревел как бык: "Почему ты пролез вперед?" У меня было лицо подростка и одет я был по-цыгански (то, что теперь называют за границей "в стиле богемы") - согласно полицейской мерке место мое, как видно, было среди студентов на галерке, а не здесь, внизу, среди городской знати. Я оскорбился и ответил ему. Вокруг нас собралась толпа. Жандармский генерал Бессонов, начальник охранного отделения, которого я встречал некогда в тюрьме, привлеченный криками, подошел и обратился ко мне с наставлениями. Я и здесь не полез за словом в карман. По прошествии нескольких дней я получил повестку: явиться к градоначальнику графу Шувалову.

Я надел свой парадный костюм, как это было заведено в те времена, - тот самый черный редингот, достававший мне до щиколоток, который я заказал в честь премьеры своей пьесы, и стоячий воротничок, врезавшийся мне в уши, и отправился в крытой пролетке во дворец градоначальника. Перед отъездом я сунул свой паспорт в один карман, а в другой положил весь капитал, оказавшийся в наличии дома, около 30 рублей, и, подъехав к дворцу, велел извозчику ждать меня. Аудиенция была назначена на 11 часов, а в полдень из Одессы отходил прямой поезд на север. Я собрал дома также свой чемодан и вручил его одному из своих друзей, чтобы он принес его к этому поезду.

Беседа моя с правителем города была очень краткой. "Он всегда рычит, - сказал Шувалов, показав на Панасюка, который стоял перед нами, вытянувшись в струнку. - Говоря со мной, он тоже рычит. Мы уведомим вас еще сегодня о том, какое наказание мы наложим на вас".

Я вышел, вскочил в пролетку и помчался на вокзал. Купил билет до Петербурга. Друг не поспел с чемоданом к отходу поезда, и я отправился в двухдневную поездку без мыла и зубной щетки" 11.

Так Жаботинский перебрался в Петербург, где включился в работу журнала "Еврейская жизнь".

В 1905 году отбыл в Петербург и Чуковский, но для него сотрудничество в "Еврейской жизни" стало лишь эпизодом. Чуковский погрузился в литературную жизнь столицы и стал влиятельным критиком.

В 1906 году приехал в Петербург и Кармен. Он, который в Одессе гремел, в Петербурге как-то потерялся. 8 марта 1909 года Чуковский записал в дневнике о своем визите к Кармену: "Он был и в Палестине, и в Константинополе, но говорить с ним не о чем. Как с гуся вода. "Дам я, понимаешь ли, картинку!" - это на его языке называется "написать очерк". Я спрашиваю: ну что же Палестина? - "А это, понимаешь ли, пальмочка, пилигримчик и небо голубое, как бирюза". Мне стало безнадежно"12.

В Палестине Кармен побывал приблизительно в конце 1907 года, его рассказ о Палестине "Ибрагам Михель", фрагменты из которого перепечатал Роман Тименчик (Лехаим, 2006, № 4 [168]), был опубликован в журнале "Русская мысль" за 1908 год.

Кармен остался приверженцем романтического стиля, повествований с душераздирающими сюжетами. Но то, что на страницах одесских газет находило отклик, в столице его не получило. Кармен утратил то, что можно было бы назвать "своей темой". Он общался с известными писателями, но печатался в основном в маргинальных, хотя и имевших большие тиражи журналах. И только в Одессу по-прежнему наезжал как триумфатор.

Чуковский и Кармен жили в Куоккала - дачном пригороде Петербурга. От этого времени сохранилось несколько стихотворных экспромтов Кармена, записанных в Чукоккалу, упоминается Кармен и среди посетителей куоккальских сред, которые устраивал Илья Репин у себя в Пенатах. Но тесного общения с Чуковским уже не было, не упоминал о встречах с Карменом в последующие годы и Жаботинский.

Кармен первым из троих ушел из жизни. По воспоминаниям В. Львова-Рогачевского, в 1918 году у Кармена обнаружилась опухоль груди (по другим сведениям - туберкулез) и семья переехала в Одессу, в которой тогда происходила непрерывная смена властей. Кармен занял пробольшевистскую позицию. "…Когда наступил 1917 год, - писал О. Семеновский, - у Кармена не было сомнений: Октябрьская революция была его революцией. "Под красной звездой" - так писатель озаглавил вышедший в Одессе сборник рассказов о первых днях советской власти, предварительно они были опубликованы в красноармейской газете "Красная звезда"".

Скончался Кармен в апреле 1920 года, вскоре после того, как в Одессе установилась советская власть. Позднее в журнале "Силуэты" была помещена заметка о могиле писателя: "Четыре года тому назад скончался в Одессе популярный в рабочих кругах писатель Лазарь Осипович Коренман, писавший под псевдонимом Кармен. <…> Похоронен писатель на 2-м еврейском кладбище, где могила его почти заброшена. Следовало бы нашим культурно-просветительным органам увековечить память покойного писателя воздвижением на его могиле достойного памятника".

Памятник поставили, но само кладбище было снесено в 70-х годах, и, как писала Анна Мисюк, "на христианское кладбище напротив перенесли поспешно несколько памятников еврейским писателям, революционерам"13. Среди этих памятников был и памятник Лазарю Кармену, который сейчас находится на Новодевичьем кладбище в Одессе.

Евгения Иванова

1 В. Жаботинский. Повесть моих дней. Иерусалим, 1989. С. 35-36.

2 К. Чуковский. 1905, июнь // Чуковский К. Собр. соч. в 15 т. М., 2006. Т. 4. С. 527.

3 В. Жаботинский. Пятеро. Роман. Рассказы. М.: Независимая газета, 2002. C. 34-35.

4 Полностью письма Кармена к Чуковскому опубликованы в четвертом выпуске "Архива еврейской истории".

5 Письма журналиста Лазаря Кармена Корнею Чуковскому / Вступительная статья, подготовка текста и комментарии Е.В. Ивановой // Архив еврейской истории. Т. 4. М., 2007. С. 226.

6 К. Чуковский. Дневник 1901-1921 // Чуковский К. Собр. соч. Т. 11. С. 83.

7 В. Жаботинский. Повесть моих дней. Иерусалим, 1989. С. 39.

8 Письмо от 12 октября 1903 года // Письма журналиста Лазаря Кармена. С. 232-233.

9 Крис Бетти. Одна за многих. Из дневника молодой девушки / Пер. с нем. А.А. Малинина. М., 1902.

10 Кармен. Послесловие // Н. Грановский. Предсмертные песни. Издание Кармена. Под редакцией К. Чуковского. Одесса, 1904. С. 49.

11 В. Жаботинский. Повесть моих дней. С. 54-55.

12 К. Чуковский. Дневник 1901-1921. С. 152.

13 Мисюк Анна. Кармен из Одессы. "Его все знали в Одессе, знали и любили. И… Забыли?" // Мигдаль. Еврейский журнал для всех. Одесса, 2000. № 4. С. 13.

Яндекс цитирования