ИС: "Вопросы литературы", № 6
ДТ: 2014 г.

Чуковский - Харджиев - Маяковский: о ком был написан "Гимн критику"?*

Знакомство Корнея Чуковского с Маяковским произошло в 1913 году во время совместных выступлений на вечерах футуристов. В воспоминаниях Чуковского "Маяковский" этот ранний период представлен довольно незначительными эпизодами, среди которых упоминается их общая попытка найти издателя для книги Маяковского "Кофта фата", далее воспоминания переключаются на лето 1915 года, когда Маяковский поселился в дачном поселке Куоккала, где Чуковский жил с семьей круглый год. Мы не будем приводить общеизвестные цитаты, сошлемся на менее известные воспоминания Николая Чуковского о Маяковском, где есть интересные подробности:

"Лето пятнадцатого года он прожил у нас, но и тогда, когда он жил в Куоккале и других дачах, он почти ежедневно обедал у нас, а когда жил в Петербурге, приезжал к нам по воскресеньям со своими приятелями - Василием Каменским, Бенедиктом Лившицем, Хлебниковым и Кульбиным"1.

Воспоминания Николая Чуковского, которому в июне 1915 года исполнилось 11 лет, рисуют картину вполне идиллических отношений:

"…Маяковский воцарился у нас за столом и, в сущности, в течение двух месяцев царил за ним безраздельно. "Облако в штанах" он писал, живя у нас. То есть не писал, а сочинял, шагая. Я видел это много раз. Записывал же значительно позже. <…> Мы с сестрой Лидой <…> видели, как он, длинноногий, шагал взад и вперед по наклонным, скользким, мокрым от брызг камням над волнами, размахивая руками и крича. Кричать он там мог во весь голос, потому что ветер и волны все заглушали. Он приходил к обеду и за обедом всякий раз читал новый, только что созданный кусок поэмы. Читал он стоя. Отец мой шумно выражал свое восхищение и заставлял его читать снова и снова. Многие куски "Облака в штанах" я помню наизусть с тех пор"2.

Николай Чуковский не утаил и некоторые осложнения, которые возникли тогда же, они имели весьма специфические причины:

"По нашим семейным преданиям, тщательно скрываемым, Маяковский в те годы был влюблен в мою мать. Об этом я слышал и от отца, и от матери. Отец вспоминал об этом редко и неохотно, мать же многозначительно и с гордостью. Она говорила мне, что однажды отец выставил Маяковского из нашей дачи через окно. Если такой эпизод и был, он, кажется, не повлиял на отличные отношения моего отца с Маяковским"3.

Ревнивые чувства К. Чуковскому были свойственны, а зная склонность Маяковского заводить романы с замужними женщинами, удивляться этой подозрительности не приходится. Да и жена Чуковского Мария Борисовна была тогда молода, и, по общему мнению, очень хороша собой. Но была ли это единственная причина, по которой Маяковского выставили через окно? На этот счет позднее возникли сомнения.

О дружбе с семьей Чуковского в период жизни в Куоккале упомянул и Маяковский в автобиографии "Я сам", - он называл Чуковского среди главных своих покровителей, хотя и не без обычной бравады:

"Семизнакомая система (семипольная). Установил семь обедающих знакомств. В воскресенье "ем" Чуковского, понедельник - Евреинова и т.д. В четверг было хуже - ем репинские травки"4.

"Семь обедающих семейств" продукт обычного для Маяковского мифотворчества. Например, одна из его встреч с Репиным по горячим следам была описана в дневнике Б. Лазаревского: ни о каких приглашениях на репинские "вегетарьянские" обеды там и речи не было5. Не похоже, чтобы Маяковский был частым гостем у Н. Евреинова, который 26 июня 1915 года писал В. Каменскому из Куоккалы: "Здесь живет Маяковский. В общем "не так страшен черт, как его малюют". Мы с ним пока в прекрасных отношениях. А Чуковский так не надышится на него…"6.

К. Чуковский в этой связи отмечал эти неточности в автобиографии Маяковского: "Постоянного жилья у него не было. Он жил то у меня, то в гостинице Трубе (недалеко от станции), то у художника Ивана Пуни"7.

Похоже, что семейств, чьим гостеприимством реально пользовался в то лето Маяковский, было далеко не семь, друзья-футуристы даже были уверены, что в роли благодетеля Маяковского выступал тогда один Чуковский. Д. Бурлюк летом 1915 года писал В. Каменскому: "Маяковский в "Сатириконе" и усиленно карьеритствует в Куоккале, где живет у Чуковского (!) уже книга и предисловие"8.

В "Журнале журналов" в рубрике "Календарь писателя" появилась ехидная заметка "Пути карьеры", где по поводу сближения Чуковского и Маяковского было сказано:

"Вл. Маяковский проходит сейчас в Куоккала под руководством К. Чуковского "курс хорошего тона". Футуристическому поэту и художнику вменено в обязанность каждую неделю написать пару понятных строчек, а по воскресеньям набрасывать по одному, другому портрету так, чтобы глаза хотя бы отчасти отличались от хвостов "сухих черных кошек", а уши были бы расположены хотя бы на плечах, а не на бедрах. М. проделывает все это очень старательно, с большим прилежанием. И неудивительно: всякому лестно попасть в "Ниву". "Каждый человек желает быть дьяконом". Ради такой перспективы можно и футуризмом пожертвовать"9.

Из-за дружбы с Чуковским, который тогда близко стоял к литературному отделу журнала "Нива", Маяковского-футуриста подозревали в вероотступничестве из желания печататься в популярных изданиях. О предстоящем выходе сборника стихов Маяковского "Журнал журналов" не без ехидства сообщал:

"Вл. Маяковскому уже надоело, очевидно, состоять в футуристах. На днях он выпускает книгу почти совсем уже понятных произведений. Предисловие к книге написал… Корней Чуковский"10.

Но здесь речь шла не о книге "Кофта фата", упомянутой Чуковским в воспоминаниях, а о сборнике стихов Маяковского "Для первого знакомства", который должен была выйти в издательстве журнала "Новый Сатирикон" с предисловием Чуковского. История этого невышедшего сборника и стала спустя полстолетия поводом для неприятных для Чуковского вопросов.

Вопросы исходили от Н. Харджиева, в распоряжении которого в 1932 году оказался сверстанный первых лист так и не вышедшего сборника Маяковского "Для первого знакомства", который предоставил ему А. Крученых, а также "тексты корректурных гранок, находящихся у Чуковского", одна из которых была снабжена штампом типографии: "Коммерческая скоропечатня. СПб., Лиговская, 67""11. По поводу этих материалов Харджиев задавал вопрос: "Какие же обстоятельства воспрепятствовали изданию сборника "Для первого знакомства" - ссора Маяковского с автором предисловия или внезапный отказ издателя…"12. Но задавая этот вопрос, Харджиев был убежден, что знает на него точный ответ, потому что предложением раньше как бы вне всякой связи с остальным текстом своей заметки поместил фразу: "9 июля "Гимн критику" был напечатан в "Новом Сатириконе"".

Это был не то намек, не то подсказка, которую Чуковский, как это будет ясно из дальнейшего сразу понял. Но еще раньше по поводу "Гимна критику" ему был задан ряд вопросов в связи с обнаружением раннего списка этого стихотворения, сделанного рукой Чуковского. Текст этого списка существенно отличался от окончательного, Чуковский на отдельном листе отметил все разночтения и приложил небольшой комментарий "О моей копии "Гимна критику"":

"Раньше всего отмечу 23-й стих этого "Гимна":

И скоро критик из имениного вымени.

Это чтение я считаю единственно правильным. Я слышал по крайней мере раз десять "Гимн критику" в чтении М-ого, и всегда он произносил этот стих именно так. Всякий, кто знает стилистику Маяковского, согласится со мною, что "именитого имени" есть фальшивка, опечатка, искажение одной из наиболее характерных строк В.В.

По поводу всей рукописи, предъявленной мне через 36 лет13 после ее возникновения, могу сказать следующее: это отнюдь не попытка вспомнить полузабытое стихотворение М-ого, это точная копия одной из черновых его рукописей. В то время, когда он писал для "Сатирикона" свои гимны, он проводил у меня целые дни (в Куоккале, на даче у взморья). "Гимн судье" писался и переписывался у меня за столом, и я долго хранил у себя листок, где этот гимн, переписанный моей рукой, был проиллюстрирован (вчерне, в виде легких эскизов) Радаковым, художником "Сатирикона"".

Февраль 1952 г. Москва.

К. Чуковский14.

Тут память подвела Чуковского: "Гимн судье" был опубликован в журнале "Сатирикон" 26 февраля, то есть никак не мог быть написан в Куоккале. Возможно, имелся в виду "Гимн здоровью", который в "Сатириконе" был опубликован 2 июля. Однако обнаружение этой копии также внесло в интересующий нас сюжет дополнительные подробности. Разночтения между копией, сделанной рукой Чуковского, и окончательным текстом были весьма существенными, а главное - копия Чуковского содержала не оконченный текст: не завершены строфы 29-33 и строка 24, что свидетельствовало о том, что он познакомился со стихотворение еще до его публикации. Кстати, варианты копии Чуковского опубликованы с отдельными неточностями в Полном собрании сочинений Маяковского15, издатели в строке 23 приняли конъектуру Чуковского (имениного вымени). Итак, заметка Харджиева не только ставила вопрос о причинах невыхода сборника Маяковского "Для первого знакомства", но и помогала найти ответ: причиной размолвки стало стихотворение "Гимн критику".

Единственное авторское высказывание об истории стихотворения зафиксировано А. Крученых в начале 1920-х гг., по словам которого Маяковский утверждал:

"Чуковский мне говорил: "Вот Вы так остроумно разговариваете, вы бы записали все это!" Я и записал. Получилось стихотворение. Я посвятил его "критикам". Чуковскому, не знаю почему, оно не понравилось""16.

В этом "не знаю почему" содержится очевидная ирония, и притом недобрая: но для нас важно здесь, что со слов Маяковского "Гимн критику" был написан по просьбе Чуковского, но его содержание ему сразу не понравилось, и это "не понравилось" относилось ко времени создания стихотворения - лету 1915 года, то есть косвенно это подтверждало версию Харджиева.

В воспоминаниях Чуковского никаких упоминаний о размолвке с Маяковским в 1915 г. нет, но в одной из его публикаций промелькнули слова о недоразумении, возникшем в связи со стихотворением "Гимн критику". Слова эти промелькнули в комментариях к подготовленной В.А. Катаняном публикации писем Маяковского к разным лицам в т. 65 "Литературного наследства". Для этой публикации Чуковский предоставил недатированное письмо Маяковского к нему, содержание которого он связал с шуточным стихотворением Маяковского "Окно сатиры Чукроста", записанным в альманах "Чукоккала" 8 декабря 1920 года17. Это общеизвестное стихотворение "Что ж ты в лекциях поешь…", оканчивалось четверостишием "Обязательное постановление":

Всем в поясненье говорю:
Для шутки лишь "Чукроста".
Чуковский милый, не горюй,
Смотри на вещи просто.

Здесь же было и письмо Маяковского, которое Чуковский датировал 10 декабря 1920 года, в нем были такие слова:

"Дорогой Корней Иванович. К счастью, в Вашем письме нет ни слова правды. Мое "Окно сатиры" это же не отношение, а шутка и только. Если бы это было отношение - я моего критика посвятил бы давно и печатно"18.

В пояснение этих слов публикатор В. Катанян приводил такие слова Чуковского:

"Кто-то из присутствующих не без ехидства заметил, что в этих словах <последнем четверостишье - В.К.> ядовитый намек на "Гимн критику", написанный Владимиром Владимировичем года четыре назад и направленный будто бы против меня. Маяковский усмехнулся, промолчал и ни словом не возразил говорившему. Вначале я не придал этому обстоятельству никакого значения, но, придя домой и перечтя "Гимн критику", почувствовал себя горько обиженным. "Гимн критику" очень злые стихи, полные презрения и гнева, и если Маяковский не отрицает, что в них выведен я, нашим добрым отношениям - конец. В тот же вечер я послал ему письмо, где говорил, что считаю его простым и прямым человеком и потому настаиваю, чтобы он без обиняков сообщил мне, верно ли, что "Гимн критику" имеет какое бы то ни было отношение к "Чукросте""19.

Но сразу возникал вопрос: что в этом общеизвестном "Окне сатиры" могло обидеть Чуковского? И в текст письма была явная нестыковка: в первом предложении упоминалось "Окно сатиры", а во втором - "критик" и его посвящение. А кроме того, в самом "Окне сатиры" не было даже намека на "Гимн критику". На это сразу и обратил внимание Н. Харджиев, свои сомнения он по существу и выразил в уже упомянутой нами публикации, посвященной истории сборника Маяковского "Для первого знакомства". Задавая коварный вопрос о причинах, по которым сборник так и не вышел, Харджиев фактически здесь же на него и ответил:

"Отсутствие предисловия в сверстанном первом листе объясняется, по всей вероятности тем, что в самом конце июня у Маяковского произошла размолвка с К. Чуковским, который, по его словам, был "горько обижен" стихотворением "Гимн критику"20.

Харджиев, словно бы и не заметив, что свою обиду на стихотворение "Гимн критику" Чуковский в публикации "Литературного наследства" отнес к 1920 году, уверенно передатировал ее июнем 1915 года, когда, по его мысли, Чуковский должен был познакомиться со стихотворением "Гимн критику". Обратим внимание, что точка зрения Харджиева не противоречила ни приведенным выше словам Маяковского ("Чуковскому, не знаю почему, оно не понравилось…"), ни копии рукой Чуковского ранней редакции стихотворения.

В качестве аргумента в пользу того, что размолвка между Чуковским и Маяковским произошла именно в июне 1915 года, Харджиев привел еще один факт: 4 июля 1915 года Чуковский вместе с Репиным и Маяковским должен был выступать на литературно-музыкальном вечере в Куоккале, но Чуковский на вечере не выступал21. Дополнительные аргументы можно найти и в "Чукоккале", где есть целый ряд рисунков Маяковского, относящихся к 1915 году начиная с 16 апреля, - этим днем датирован "рисунок футуриста Маяковского "Чуковский в новой шляпе"" с пояснением: "На втором году войны я был в Москве и там сблизился с Владимиром Маяковским"22. Самый поздний из рисунков Маяковского 1915 г. датирован 10 июня23.

Размолвка, похоже, и в самом деле была. Но возникает вопрос: почему для Чуковского столь важным оказалось отнести дату своей размолвки почти на пять лет? Как представляется, ему важно было уничтожить контекст, в котором был написан "Гимн критику": летом 1915 года Маяковский стал своим человеком в его семье настолько, что оказался посвященным в тайну его происхождения, в тайну того, что в автобиографической прозе Чуковского носит название "мамин секрет". Секрет этот заключался в том, что он и его сестра Мария были незаконнорожденными детьми, и мать воспитывала их одна, зарабатывая на жизнь стиркой белья. Чуковский никогда и нигде не писал о том, кто был его отцом: единственное признание, записанное с его слов, сохранилось в воспоминаниях О. Грудцовой:

"Мать была женщиной редкой красоты <…>, добрая и умная. Отец, кажется инженер, я отца не знал. Отец очень любил мать, хотя она была полуграмотная, прачка. Он вывез ее в Петербург. Они жили внебрачно. У них родилась дочь, моя старшая сестра Маруся. Я был маленький, когда отец разошелся с матерью. Он женился на женщине своего круга. Но, как видно, продолжал любить мою мать. Она переехала с детьми в Одессу. Он много раз посылал ей деньги, но она была гордая и посылала их обратно"24.

Одесский краевед Наталья Панасенко установила, что отцом Чуковского был сын одесского врача, потомственный Почетный гражданин г. Одесса Э.С. Левенсон25. Из дневника Чуковского мы знаем, какие терзания доставлял ему прочерк в графе "отец", не случайно одним из его любимых романов Достоевского был "Подросток". Процитируем запись от 3 февраля 1925 года в дневнике:

"…Когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал. - У меня ведь никогда не было такой роскоши, как отец, или хотя бы дед. Эта тогдашняя ложь, эта путаница - и есть источник всех моих фальшей и лжей дальнейшего периода. Теперь, когда мне попадается любое мое письмо к кому бы то ни было - я вижу: это письмо незаконнорожденного, "байструка". Все мои письма (за исключением некоторых писем к жене), все письма ко мне - фальшивы, фальцетны, неискренни - именно от этого. Раздребежжилась моя "честность с собой" еще в молодости. Особенно мучительно было мне в 16-17 лет, когда молодых людей называют вместо простого имени называть именем-отчеством"26.

Единственное упоминание о встрече Чуковского с отцом мы находим в воспоминаниях Лидии Чуковской "Памяти детства", но она, как известно, закончилась изгнанием деда вместе с игрушками и подарками из куоккальского дома, куда он приехал с надеждой на примирение27. Возможно, визит состоялся все тем же куоккальским летом, а Маяковский оказался его свидетелем. Но в любом случае он узнал семейную тайну Чуковского и глумливо использовал ее, создавая образ критика. И хотя мать Чуковского по сохранившимся воспоминаниям ничем не напоминала ту "разговорчивую прачку", воспламенявшую извозчиков, оскорбительный намек не предполагал сатисфакции. Все то, что даже взрослому Чуковскому, ставшему отцом семейства, доставляло душевные терзания, Маяковский бесцеремонно использовал, написав даже не памфлет, а пасквиль:

От страсти извозчика и разговорчивой прачки
Невзрачный детеныш в результате вытек.
Мальчик - не мусор, не вывезешь на тачке.
Мать поплакала и назвала его: критик… и т.д.

В этом памфлете у критика было как бы даже два отца, в первой строфе это извозчик, который никак не мог быть прогрессистом, рассуждающим о правах материнства, который появлялся во второй строфе, имеющей, кстати, несколько вариантов. В ранней черновой редакции сказано:

Отец разговаривал, вспоминая родословную,
Любил поспорить о правах материнства…

В опубликованном в журнале "Новый Сатирикон" и корректуре "Для первого знакомства" другой вариант первой строки:

Отец в разговорах вспоминал родословные…

В окончательном тексте:

Отец, в разговорах вспоминая родословные…

Ясно, что потомственный Почетный гражданин г. Одессы гораздо больше подходил на роль прогрессиста с родословной. Кстати, старшая сестра Чуковского Мария носила отчество отца (Эммануиловна). Н. Панасенко обнаружила одну запись, где Чуковский также был назван отчеством отца28, и еще одну запись, где его отчество Степанович29. Однако в записи, сделанной при крещении, он получил отчество Васильевич от имени крестившего его священника30.

Были в "Гимне критику" и другие реалии, которые также могли восходить к семейным рассказам о "босоногом детстве" Чуковского. В письме к Р. Марголиной Чуковский вспоминал о начале своей карьеры в газете "Одесские новости":

"Получив первый гонорар, я купил себе новые брюки (старые были позорно изодраны) и вообще стал из оборванца - писателем. Это совершенно перевернуло мою жизнь"31.

В воспоминаниях о юном Чуковском существовал еще рассказ о том, что у него даже не было целых брюк, и он прикреплял штанины к пальто. Не из этих ли рассказов возникли строки Маяковского:

Много ли человеку нужно? - Клочок -
небольшие штаны и что-нибудь из хлеба.
Он носом, хорошеньким, как построчный пятачок,
обнюхивал приятное газетное небо.
……………………………………
И какой-то обладатель какого-то имени
нежнейший в дверях услыхал стук.
И скоро критик из имениного вымени
выдоил и брюки, и булку, и галстук…

Хотя "хорошеньким" нос Чуковского назвать трудно, он, несомненно, всегда был самой яркой чертой его внешности. "имениное вымя" (выше приводилось мнение Чуковского, что именно так надо читать эти слова), подразумевало псевдоним Чуковского, под которым он родился как критик: имя "Корней" было "выдоено" из фамилии матери - Корнейчуковой Екатерины Осиповна.

Биографические реалии в "Гимне критику" были налицо, так что прочитав даже еще неоконченное стихотворение Маяковского, Чуковский не мог не потребовать у автора объяснений, и Н. Харджиев не напрасно видел корень их расхождений именно в содержании "Гимна критику". Что касается письма Маяковского, опубликованного в т. 65 "Литературного наследства", то, как станет ясно из дальнейшего, Харджиев считал, что Чуковский заменил в первом предложении "Гимн критику" на "Окно сатиры", но при этом оставил упоминание о "критике" во втором.

Задумывался ли Н. Харджиев о мотивах действий Чуковского? Похоже, они мало интересовали его, он действовал в интересах науки под названием "текстология". Но мотивы эти были ему, скорее всего, ясны: к 1960-м годам автобиографическая повесть Чуковского "Гимназия" (во втором издании "Серебряный герб") была опубликована, и там отдельные подробности "маминого секрета" присутствовали.

Чуковскому, вероятно, казалось, что перенос даты возникших у него подозрений на декабрь 1920 года делал менее очевидной связь содержания стихотворения с его биографией. Для людей, не знакомых близко с биографией Чуковского, из всех намеков понятен был один - на нос, который благодаря карикатуристам стал его опознавательным знаком.

Не совсем понятно, зачем Чуковский хранил ответ Маяковского, а он явно этим ответом дорожил, раз не решился его уничтожить. Небольшое исправление и передатировка была ложью, но ложью во спасение, причем не только себя, но и Маяковского, почти иконописный образ которого создал Чуковский в своих воспоминания. И потому попытка Харджиева прояснить историю "Гимна критику" Чуковского больно задела, все намеки он сразу понял и 3 февраля 1969 года писал Л. Чуковской:

"Н. Харджиев напечатал в "Дне поэзии" статью, задевающую мою литературную честь, умалчивая о письме Маяковского ко мне (1920), где Маяковский, называя меня "прямым и простым человеком", убеждает, что "Гимн критику" написан обо мне. В другое время мне хотелось бы поговорить об этом с Николаем Ивановичем, которого я сердечно люблю (еще со времен Шкловских), а сейчас я читаю его напраслину, словно она напечатана на луне, и даже не удивляюсь, почему Н.И. предпринял такой демарш"32.

В следующем письме от 5 февраля Чуковская перевел разговор вроде бы в шутливую плоскость:

"… Я возьмусь вот за какое дело: 1) прочту статью Харджиева (найду - не знаю, где она). 2) если он там безобразничает - вызову его на дуэль и убью. Доложу об исполнении. Вот. А тебя умоляю пока об этом не думать, совсем. И я не буду - до завтра. Завтра же начну заниматься только этим, пока не пойму и не решу"33.

В тот же день отец отвечал:

"Посылаю Тебе материалы по поводу заметки Харджиева. Хуже всего то, что я и в самом деле болен и не умею четко излагать свои мысли. Харджиева я всегда считал рыцарски благородным. Зачем же он задевает такую щекотливую тему <…> зная, что у меня нет возможности ссылаться на мою статью "Ахматова и Маяковский""?34

Статья "Ахматова и Маяковский" действительно в тот момент была предана забвению, но дело было вовсе не в ней. В архиве Чуковского сохранилось письмо В. Катаняна, где пересказывались вопросы, которые ставил перед ним как публикатором письма Маяковского Харджиев. Ответ Чуковского на эти вопросы содержался в его письме к Л. Чуковской:

"Он указывает дату нашей "размолвки" с Маяковским - лето 1915 года, то есть тот самый период времени, когда, судя по всем документам, Маяковский гостил у меня по нескольку дней, дарил мне свои рисунки, нарисовал ряд моих портретов, охотно участвовал в "Чукоккале", фотографировался рядом со мною и т.д. "Гимн критику" он написал за моим столом для "Сатирикона". Конечно, ни Маяковскому, ни мне не пришло в голову, что найдутся люди, которые увидят в "Гимне критику" намек на меня. Н.И. Харджиев невольно подтасовывает цитаты. Я в своих воспоминаниях ясно говорю, что на "Гимн критику" я впервые обиделся не в 1915 году, а в 1920-м, когда при Маяковском кто-то ехидно заговорил об этом "Гимне" <…> Когда же Маяковский в 1920 году узнал, что меня оскорбила мысль, будто бы он мог написать анонимный пасквиль на меня, он отчетливо заявил, что мои подозрения неверны, что, если бы он посвятил мне "Гимн критику", он посвятил бы его не за спиной у меня, а печатно"35.

В признании Чуковского содержится очевидное противоречие: почему в 1915 году никому не могло придти в голову, что "Гимн критику" как-то связан с Чуковским, а в 1920-м году такое подозрение возникло и потребовало опровержения? От имени Чуковского Н. Харджиеву написала Л. Чуковская, которую связывали с ним давние дружеские отношения, оба они были постоянными посетителями А. Ахматовой. Л. Чуковская пыталась устыдить Харджиева, как бы объясняя ему смысл его публикации:

"Вольно или невольно у Вас получается так: Маяковский написал сатиру на критиков и один из критиков, Чуковский, принял ее на свой счет. Увидел в ней себя и обиделся. И сам признается в этом: слова "горько обижен" взяты Вами в кавычки, как цитата из воспоминаний Чуковского. А раз Чуковский принял сатиру на свой счет, решит читатель, стало быть, дело ясное: на воре шапка горит"36.

Л. Чуковская писала далее о научной этике, корректном цитировании, но абсурдности самого спора явно не замечала, ведь слова о "горькой обиде" Харджиев взял из воспоминаний Чуковского, он лишь передатировал обиду и, как будет показано в дальнейшем, имел на то основания, так из-за чего, казалось бы, и спор? Но судя по письму Л. Чуковской, датировка отца представлялась ей неким стержнем "правильного" представления о Маяковском, творчество которого искренне любила, и потому она писала Харджиеву:

""Гимн критику" - это сатира, обобщенный образ критика-пролазы, хапуги, образ, написанный ненавидящей, презрительной, брезгливой рукой. Стихи могут писаться быстро, но обобщенный образ выкристаллизовывается не сразу. Дружелюбие, приязнь Владимира Владимировича к Корнею Ивановичу зафиксированы не только воспоминаниями Чуковского, но и обильными документами, о наличии которых Вам, специалисту, я не стану напоминать. И Вы, поклонник великого поэта, этого благородного правдолюбца, дерзкого до отчаянной грубости, можете допустить, что Маяковский, такой, каким мы все его знаем, увидя в Чуковском хотя бы единую черточку проходимца и хапуги - и запечатлев эти черты в "Гимне критику" - продолжал бы якшаться ним? Позволил бы именам их рядом стать на афишах, рисовал бы его портреты, читал бы ему стихи, фотографировался вместе, ходил к Репину?"

Такой длинный отрывок из письма Л. Чуковской мы привели только для того, чтобы, во-первых, показать, как воспринимался "Гимн критику" в советское время: после "Бани" и "Клопа" советские хапуги, проныры, проходимцы казались главными объектами бичевания. При этом забывалось, что написано все это было в 1915 году, когда представление о литературных проходимцах было совсем иным! Во-вторых, письмо Л. Чуковской показывает, что даже в самом ближайшем окружении Чуковского "Гимн критику" с его биографией никак не связывали. Ну и в третьих, интересно само представление о Маяковском как о "благородном правдолюбце, дерзком до отчаянной грубости", которое жило в сознании Л. Чуковской. Разумеется, Харджиева эта аттестация никоим образом не могла впечатлить, поскольку он знал и другие стороны личности поэта. В письме Л.К. содержалось еще одно обращенное к нему утверждение:

"…в данном конкретном случае, мне кажется, было бы естественнее, если бы вы за проверкой обратились к К.И. Чуковскому, чей дом и архив были всегда открыты для Вас…"

Ответное письмо Харджиева расставило все точки над "i", полностью объяснив основания всех его догадок. Приведем полный текст, поскольку это письмо заслуживает того, чтобы его включить во все учебники по текстологии и источниковедению:

"Отвечая Вам, Лидия Корнеевна, на Ваше письмо, могу с полной ответственностью за свои слова сказать, что Вы поступили крайне необдуманно, взяв на себя роль обвинителя в деле, о котором имеете весьма туманное представление. Прежде всего, я удивлен Вашим слишком почтительным отношением к мемуарному жанру. Когда мы беседовали о мемуарах и дневниках, Вы были куда менее почтительны. Вам известно, что к этой фактообразной беллетристике я отношусь с абсолютным недоверием. Почти все мемуары - "вода на мельницу". Через 40 лет после смерти поэта секунданты Мартынова начали выдавать себя за секундантов его противника. Обращаясь к такому сомнительному источнику, как мемуары, исследователь обязан произвести тщательнейший критический анализ. Я высоко ценю гениальную мемуарную прозу Андрея Белого, но отнюдь не за "достоверность". Это чрезвычайно "пристрастный" исторический роман о современниках поэта, о его друзьях и антагонистах. После выхода второго тома количество "обиженных" друзей А. Белого удвоилось. Помню неодобрительные высказывания А. Ахматовой, Г. Чулкова, Павла Кузнецова и других. Вывод: мемуарист не имеет права "обижаться", - наоборот, он должен заранее быть готовым к тому, что на него обрушатся всевозможные "обиды". Нужно ли сообщать о том, что цель моих заметок о Маяковском (над которыми я продолжаю работать) - опровержение всякого рода ошибок, мистификаций, искажений и тенденциозных оценок, т.е. установление научной истины. Поэтому все Ваши филиппики, позволившие Вам сопоставить меня с каким-то мифическим "ехидным собеседником", оставляю на Вашей совести. Не знаю, известна ли Вам заметка "Горький о Маяковском" (в сб. "Новое о Маяковском"), где я говорю об "Окне сатиры Чукроста"? Но ни там, ни во второй заметке нет ни одного бестактного высказывания о Корнее Ивановиче. Упоминание о его "великолепной памяти" вовсе не "ехидная форма", а прямой ответ на следующее место в его мемуаре: "Почему книга не вышла из печати, не помню". Жалею о том, что не привел этой фразы в своей заметке. Кстати, К.И. изменила память и в другом случае: заглавие "Для первого знакомства" не было заменено заглавием "Кофта фата". "Кофта фата" - вторая неизданная книга Маяковского, которую хотел издать Ясный в 1918 г. (сохранился полный сверстанный экземпляр). Любопытно, что на пресловутого "ехидного собеседника" К.И., по его же словам, не обратил никакого внимания: "…я не придал этому обстоятельству никакого значения, но… перечитав "Гимн критику", почувствовал себя горько обиженным", т.е. не сплетником, а именно стихотворением. Вы объяснили мне, как школьнику, что "критик" Маяковского - обобщенный образ. Но каждому школьнику известно: обобщение не исключает ни литературно-полемических, ни сатирических намеков. Если бы в "Гимне" они отсутствовали, то вряд ли К.И., "перечитав гимн", стал бы - да еще через 5 лет - писать об этом Маяковскому. Ответная записка Маяковского никакого "категорического опровержения" в себе не содержит: в ней идет речь об "отношении", и, призадумайтесь, не кажется ли странным второй абзац, где отношение "Окна сатиры Чукроста" неожиданно превращается в отношение "Гимна критику" (по принципу: "в огороде бузина, а в Киеве дядя"). Вместе с тем, сей алогический перескок как будто удостоверяет, что "Гимн критику" имеет "античуковскую" направленность. Литературные взаимоотношения Маяковского с К.И. были не столь идилличны, как Вам это кажется. Знаменательно, что во всех 13 томах полного собрания произведений Маяковского нет ни одного почтенного высказывания о К.И. Вы упоминаете о наброске с К.И., сделанном Маяковским уже после опубликования "Гимна критику", в том же году. Набросок был сделан во время случайной встречи у Лазаревского - факт малозначительный. Это не помешало Маяковскому на групповом вечере [в] 1917 году резко прервать выступление К.И.: "Довольно Вам говорить. Теперь я буду говорить" (см. хронику В. Катаняна), а в 1920 г. возник новый конфликт из-за лекции "Две России" и иллюстрированного стихотворения "Окно сатиры Роста". Наконец, в 1922 году К.И. издал в переработанном виде свою лекцию-статью (в книжке "Футуристы"), с новым финалом. Прочтите внимательно: "В самых патетических местах он острит, каламбурит, играет словами, потому что пафос его не от сердца, потому что каждый его крик - головной, сочиненный, потому что вся его пламенность - деланная. Это Везувий, извергающий вату". Таков последний отзыв К.И. о Маяковском, вышедший при его жизни. Вы упрекаете меня в том, что я своевременно не обратился к К.И. "за проверкой"? На это я могу только улыбнуться. Вам, конечно, неизвестно, что много лет тому назад (более 30) К.И. показал мне автограф записки Маяковского и предложил ее опубликовать. Я должен был отказаться, и через 56 лет К.И. опубликовал ее сам. Так вот: смысловой ключ к нашему казусу находится в автографе Маяковского. Я готов дать Вам исчерпывающие объяснения, но только в том случае, если автограф записки будет лежать на столе перед нами. Только тогда Вы поймете: 1) почему я отказался опубликовать этот автограф, 2) чем вызван мой "способ цитировать", 3) где "зарыта собака"".

28 февраля 1969 года

Н. Харджиев

Вряд ли Л. Чуковская отвечала на это письмо - слишком убедительно Харджиев объяснил причину своих подозрений, которые у него возникли еще в 1930-е годы, при первой попытке Чуковского опубликовать злополучное письмо Маяковского. Письмо, вероятно, относилось к 1920 году, на что указывает фраза "давно и печатно". По мысли Харджиева, оно должно было читаться приблизительно так:

Дорогой Корней Иванович.

К счастью, в Вашем письме нет ни слова правды.

Мой "Гимн критику" это же не отношение, а шутка и только. Если бы это было отношение - я моего критика посвятил бы давно и печатно.

Ваше письмо чудовищно по не основанной ни на чем обидчивости.

И я Вас считаю человеком искренним, прямым и простым и, не имея ни желания, ни основании менять мнение, уговариваю Вас: бросьте!

Влад. Маяковский

Бросьте!

До свиданья.

В настоящее время автограф письма утрачен, так что окончательных доказательств справедливости догадок Харджиева относительно исправлений, внесенных Чуковским, не будет. Похоже, он был прав и действительно раскрыл мистификацию с письмом, правильно установив дату ссоры Чуковского с Маяковским: она произошла летом 1915 года, причиной ее был "Гимн критику", где, как в кривом зеркале, отразились некоторые подробности биографии Чуковского, и письмо Маяковского связано с этим сюжетом, а не с "Окном Чукроста".

Но, как говорил Толстой, все правда, но не вся правда, потому что невольно возникает вопрос: как мог Маяковский так оскорбительно использовать чужую тайну, можно ли считать "Гимн критику" только шуткой? Маяковский бравировал тем, что никогда не благодарил тех, кто ему помогал, но в данном случае он явно превзошел самого себя. Ведь идиллическая картина его жизни в Куоккале и гостеприимство, которое оказывали ему в семье Чуковских, описаны в воспоминаниях и отца, и сына, удостоверены современниками, а позднее и мемуаристами. Чуковский тогда буквально благоговел перед Маяковским, тем неожиданнее оказался нанесенный ему удар, на который невозможно было ответить, не посвящая посторонних в обстоятельства своего происхождения. Ведь в причины свой размолвки с Маяковским Чуковский не посвятил тогда никого даже из ближайшего окружения, о них не знала даже жена Чуковского Мария Борисовна, списывала ссору на счет ревности, не догадывалась о них и Лидия Корнеевна, судя по ее увещеваниям в адрес Харджиева. Так что основной вклад этот сюжет все-таки вносит в изучение личности и творчества Маяковского, предоставляя значительный повод для изучения сатиры и юмора поэта.

Евг. Иванова

* Приношу благодарность Е.Ц. Чуковской за помощь в работе над статьей.

1 Чуковский Н. О том, что видел. Воспоминания. Письма / Вступ. ст. и коммент. Е.Н. Никитина. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 21.

2 Чуковский Н. Указ. соч. С. 23-24.

3 Там же. С. 26.

4 Маяковский В. Полн. собр. соч. в 13 тт. Т. 1. Стихотворения, трагедия, поэмы и статьи 1912-1917 годов. М.: Гослитиздат, 1955. С. 23.

5 Запись Б. Лазаревского о встрече Репина и Маяковского см.: Катанян В.А. Хроника жизни и деятельности В.В. Маяковского. М.: Советский писатель, 1985. С. 106.

6 РГАЛИ. Ф. 1497. Оп. 1. Ед. хр. 193. Л. 4.

7 Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М.: Искусство, 1979. С. 93.

8 РГАЛИ. Ф. 1497. Оп. 1. Ед. хр. 184. Л. 40 об. К этому времени в журнале "Новый Сатирикон" были опубликованы стихотворения Маяковского "Гимн судье" (26 февраля), "Гимн ученому" (19 марта), "Военно-морская любовь" (18 июня) и "Гимн здоровью" (2 июля).

9 С[оломин] И. Пути карьеры // Журнал журналов. 1915. № 10.

10 С[оломин] И. Календарь писателя // Журнал журналов. 1915. № 12.

11 Впервые заметка Н. Харджиева "Неизданная книга Маяковского "Для первого знакомства"" была опубликована в альманахе "День поэзии-68" (М.: Советский писатель, 1968). Цит. по современному изданию: Харджиев Н.И. Статьи об авангарде. В 2 т. М.: RA, 1997. С. 150.

12 Там же. С. 151.

13 Т.е. в 1951 г.

14 Чуковский К. О моей копии "Гимна критику" // Отдел рукописей Государственного музея В.В. Маяковского. Ф. 1. Оп. 2. Ед. хр. 3. Р-5539. Л. 1.

15 Маяковский В. Указ. изд. Т. 1. С. 385-386.

16 Живой Маяковский. Разговоры Маяковского. Записал и собрал А. Крученых. Вып. 1. М.: Изд. "Группы друзей Маяковского", 1930. С. 3.

17 Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. С. 221. Кстати, в комментариях, подготовленных Чуковским для отдельного издания альманаха, ни о какой связи "Окна сатиры" с "Гимном критику" речь не идет.

18 Там же. С. 185.

19 Литературное наследство. Т. 65. Новое о Маяковском. М.: АН СССР, 1958. С. 186.

20 Харджиев Н.И. Указ. изд. Т. 2. С. 151.

21 Там же.

22 Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. С. 90.

23 См.: там же. С. 54-56, 87.

24 Грудцова О. Он был ни на кого не похож // Воспоминания о Корнее Чуковском / Сост. К. Лозовская, З. Паперный, Е. Чуковская. М.: Советский писатель, 1983. С. 326.

25 Панасенко Н. Чуковский в Одессе. Одесса: Оптимум, 2002. С. 16-17.

26 Там же. С. 323.

27 Чуковская Л. Памяти детства // Чуковская Л. Сочинения в 2 тт. Т. 1. Повести. Воспоминания. М.: Гудъял-Пресс, 2000. С. 296-299.

28 Панасенко Н. Указ. соч. С. 16.

29 Там же. С. 15.

30 Запись о крещении Чуковского во Владимирской церкви Петербурга впервые обнаружил и опубликовал В. Шубин в кн.: "… Одним дыханьем с Ленинградом…" Ленинград в жизни и творчестве советских писателей / Сост. Г.Г. Бунатян. Л.: Лениздат, 1980. С. 250.

31 Чуковский К. Собр. соч. в 15 тт. Т. 15. Письма. 1926-1969. М.: Терра-Книжный клуб, 2009. С. 575.

32 Чуковский К., Чуковская Л. Переписка: 1912-1969 / Вступ. ст. С.А. Лурье, коммент. и подгот. текста Е.Ц. Чуковской, Ж.О. Хавкиной. М.: НЛО, 2003. С. 534-535.

33 Там же. С. 536.

34 Чуковский К., Чуковская Л. Указ. Соч. соч. С. 537. Статья Чуковского была напечатана в журнале "Дом искусств" (1921, № 1), который в тот момент находился на специальном хранении, а потому его нельзя было упоминать.

35 Чуковский К., Чуковская Л. Указ. Соч. соч. С. 538.

36 Здесь и далее письма Л. Чуковской и Н. Харджиева цитируются по копиям, предоставленным мне Е. Чуковской из семейного архива. Пользуясь случаем, приношу ей благодарность за неизменную помощь в работе над всеми сюжетами, связанными с биографией и творчеством Чуковского.