ИС: С сокращениями опубликовано: Вопросы литературы. 2014. Январь-февраль. С. 261-300. На сайте публикуется авторская версия.
ДТ: 25 февраля 2014 г.

Мемуары А.В. Храбровицкого: "топор в руках судьбы"

Мое знакомство с этой книгой произошло не совсем обычным путем: вместе с Е.Ц. Чуковской мы составляли том "Воспоминания о К.И. Чуковском"1, и А.И. Рейтблат предложил включить небольшой мемуарный отрывок "Чуковский" из мемуаров А.В. Храбровицкого, которые готовились к выходу в виде книги в издательстве НЛО. Содержание этого отрывка меня, что называется, "перепахало": на протяжении многих лет занимаясь биографией Чуковского, мне приходилось встречать разные отзывы о нем, письменные и устные, но ничего подобного тому, что сообщал о нем Храбровицкий, до той поры не встречалось. Храбровицкий не входил в сколько-нибудь близкое окружение Чуковского, в дневнике он упомянут всего три раза. Не включили мы и письма к нему в Собрание сочинений Чуковского - они носили исключительно деловой характер, отвечали на какие-то просьбы Храбровицкого.

Естественно, я сразу побежала заново изучать их переписку в Отделе рукописей РГБ (Ленинки), благо там находится архив и того, и другого. Более внимательное знакомство с перепиской принесло неожиданный результат: в основе мемуаров Храбровицкого о Чуковском зачастую лежали реальные факты, но в его изложении они приобретали такой смысл, который из них никак не вытекал, по крайней мере, никто, кроме Храбровицкого, подобный смысл в них усмотреть бы не сумел. В качестве примера приведу небольшой эпизод, в котором, по мнению Храбровицкого, Чуковский явил "случай неискренности, довольно серьезный":

"В архиве Короленко есть черновик его письма к Чуковскому, написанного в 1915 году после смерти брата - Иллариона Галактионовича. Короленко писал, что нашел в бумагах брата документы о судебном взыскании с Чуковского 300 рублей, которые он взял в долг еще в 1903 году и не отдавал. Как опекун детей брата, Короленко предлагал Чуковскому вернуть деньги без суда. Чуковский вернул, и Короленко послал ему письмо с выражением удовлетворения, что дело окончено. Я просил Чуковского сообщить для "Летописи" Короленко, какие письма Короленко у него сохранились. Он прислал мне текст второго письма, не сообщив о первом и неверно изложив весь инцидент. Когда я сказал ему, что в архиве Короленко есть черновик первого письма, он был смущен и замял разговор"2.

С одной стороны, факты изложены совершенно правильно - письмо Короленко, где он просил уплатить долг, в архиве Чуковского не сохранилось, а сохранилось письмо Короленко от 22 октября 1916 г., написанное после получения долга от Чуковского, которое мы и приводим:

Многоуважаемый Корней Иванович! Посланные Вами 300 р. я получил и на днях отсылаю Нине Григорьевне. Благодарю за быстрое исполнение этого дела. Это был первый мой активный шаг в качестве опекуна. Желал бы, чтобы и другие дела были столь же успешны. Жму руку и желаю всего хорошего. Здоровья и сна! Остальное приложится. Поклон Вашей семье. Вл. Короленко3.

В чем же здесь неискренность - письмо Короленко очень дружественное, инцидент с долгом был полностью исчерпан в 1916 г., почему Чуковский должен был смущаться оттого, что Храбровицкий нашел в архиве Короленко копию предыдущего письма? Изучая историю с этим письмом, я неожиданно вспомнила, что много лет назад слышала от сотрудницы Отдела рукописей, что Храбровицкий якобы уличил Чуковского в том, что он скрывает или даже уничтожил какое-то письмо Короленко -именно в такой редакции излагал Храбровицкий инцидент с несохранившимся письмом.

При этом ни в архиве Храбровицкого, ни в архиве Чуковского не сохранились письма, подтверждающие такие, например, пассажи из воспоминаний Храбровицкого:

"Однажды он прислал мне в Пензу письмо, что просит работать с ним над комментированием народного издания Некрасова. Я ответил согласием, но просил заключить со мной соглашение. Он не ответил; по-видимому, думал, что я соглашусь работать с ним "из чести"" (С. 181).

Но можно ли поверить, что Чуковский, который творчеством Некрасовым занимался к тому моменту более 20 лет, мог обратиться к малознакомому пензенскому журналисту, который никогда Некрасовым не занимался, притом, что никаких документальных свидетельств этого обращения не сохранилось. Приведу пример явного передергивания, начнем опять с цитаты:

Абрам Борисович Дерман передал мне отзыв Короленко о Чуковском, состоящий из двух слов: "Принципиально беспринципен" (С.182).

А.Б. Дерман скончался в 1952 году, Храбровицкий общался с ним в конце 40-х гг., то есть спустя как минимум тридцать лет с момента кончины В.Г. Короленко, что уже снижает ценность свидетельства, кроме того, неизвестным остается контекст, в котором Короленко мог произнести эти слова, а это весьма существенно для смысла подобных высказываний. Но в архиве Чуковского сохранился другой документ, о котором Храбровицкий умалчивает - составленная им самим подборка отзывов Короленко о Чуковском, и эти отзывы сплошь сочувственные. Из всей этой подборки Храбровицкий приводит всего одну фразу и дает к ней ссылку: ""Выхватывает у писателя поводы для парадоксов", - отметил Короленко" (Былое. 1922. № 20. С. 25)". Но приведем цитату полностью, она взята из письма Короленко С.Д. Протопопову от 24 авг. 1910 г.:

"О Чуковском я окончательного мнения еще не составил. В нем есть что-то привлекательное. Кажется, он сильно был захвачен атмосферой "сверхчеловечества" и тому подобного декадентства. Но теперь много читает и много работает, и быть может, эта атмосфера прогонит прежнее. Если натура сильная, то и выйдет из болезни. Работает он построчно, а это я знаю, что такое даже при хорошей плате. То, что он пишет, мне редко нравится: выхватывает у писателей поводы для парадоксов. Но, например, заключительная глава об Андрееве хороша и тон хороший, хотя все же Андреева не охватывает".

Да, Чуковский казался Короленко представителем ненавистных ему "декадентских" течений, но разве это отрицательный отзыв? Точно также вырвана из контекста цитата из Б. Лившица ("Успех был ему дороже истины"), смысл который также искажен, потому что Лившиц как раз и писал о том, как они вместе с Чуковским превратили совместные выступления в балаган, поэтому и слово "истина" в этом контексте имеет иронический смысл. А главное - Б. Лившиц писал о Чуковском с очевидной симпатией, этот отзыв включен в наше издание воспоминаний и каждый может в этом убедиться.

Приведем пример настоящей лжи, которой немало в "очерках":

Летом 1960 года Чуковский прислал мне рукопись своих воспоминаний о Короленко, чтобы я исправил в ней фактические ошибки. Я отложил свои дела и три дня занимался проверкой. Если бы он заплатил мне за работу, я бы не отказался, но он этого не сделал. Когда я сообщил ему исправления, приехав для этого в Переделкино, то сказал, что не следует писать только анекдоты о забытых сейчас литераторах…" (С.183).

Читатель, незнакомый с воспоминаниями Чуковского "Короленко в кругу друзей", может и впрямь подумать, что их автор нуждался в помощи Храбровицкого, но откройте эти неоднократно переиздававшиеся воспоминания, во-первых, они занимают всего-навсего 30 страниц, то есть прочитать их можно за пару часов, даже если читать по складам. А во-вторых, там нет ни одной строки, которую мог бы проверять Храбровицкий, Чуковский рассказывал о своих встречах с Короленко в Куоккала в доме Н.Ф. Анненкова, кстати, там нет и никаких анекдотов о забытых литераторах…

Очевидным абсурдом является еще один рассказ Храбровицкого, по его мнению, свидетельствующий о "скупости и эксплуататорской жилке" Чуковского:

"Однажды, когда я жил в Доме творчества, он попросил зайти к нему. Я пришел. Он сказал, что хочет поручить мне составление и комментирование тома его статей и сразу же, не дождавшись моего ответа, стал говорить, что много за работу платить не может. Я перебил его и сказал, что занят, принять его предложение не могу. Потом мне рассказывали, что он эксплуатировал одного литератора, ничего не платя ему. Это была не только скупость, но и глупость, ибо отразилось на качестве издания и замедлило окончание его собрания сочинений, в котором последний том, состоящий из критических статей, был самым сложным" (С. 183-184).

Здесь все от первой и до последней строки плод чистого вымысла. Во-первых, собрание сочинений в шести томах вышло огромным тиражом и в рекордно короткие сроки, - всего за пять лет (1964-1969). Во-вторых, собирая том своих дореволюционных статей, Чуковский ни в какой помощи, тем более Храбровицкого, не нуждался - комментарии в издании предусмотрены не были, а, кроме того, в отличие от других критиков, Чуковский уже в газетно-журнальных публикациях имел привычку делать сноски на цитируемые тексты. Кое-где он эти старые ссылки обновлял, но в этом ему помогала К.И. Лозовская, литературный секретарь, оставившая замечательные, можно сказать, одни из лучших, воспоминания о своем патроне4, где ни о каких материальных претензиях к нему речь не шла. Упоминание о литераторе, якобы жертве эксплуатации, также ничем не подтверждаются, вся работа над старыми статьями, которые Чуковский перепечатал в т. 6 собрания сочинений, свелась в основном к тому, чтобы вычеркивать запрещенные советской цензурой имена писателей. Это единственное прижизненное издание собрания его сочинений, призванное стать итогом творческой жизни Чуковского, готовилось не только в условиях самого свирепого цензурного давления, но и в эпоху максимального удаления советских читателей от той литературы, которой были посвящены дореволюционные статьи Чуковского-критика. Произведения Ремизова, Мережковских, Зайцева и других писателей-эмигрантов не переиздавались вообще, сочинения Бунина, Куприна только начинали свое возвращение к читателям, да и то в урезанном виде, Маяковский и Городецкий осоветились до такой степени, что дореволюционные статьи Чуковского о них были уже непонятны читателям, даже Блока за годы советской власти превратили чуть ли не в основоположника советской литературы, и книга Чуковского "Александр Блок как человек и поэт" была тогда не ко двору. Из запланированных двух томов критической прозы (Т.6 и 7), ему удалось издать лишь один шестой том, вышедший незадолго до его смерти в 1969 г. Чуковский считал, что его лучшие статьи сюда не вошли, он составил оглавление так называемого "седьмого тома", включив в него статьи, не пропущенные советской цензурой. Критические статьи Чуковского в таком составе удалось издать Е.Ц. Чуковской лишь в библиотеке "Огонёк" почти через двадцать лет, уже на заре перестройки! На чем же тогда основаны так называемые воспоминания Храбровицкого?

Некоторые "свидетельства" Храбровицкого свидетельствуют лишь о том, что его вообще было опасно пускать в дом, потому что из своих наблюдений он способен был делать прямо-таки ошеломляющие выводы:

"Однажды, зайдя к нему, когда у него сидели иностранцы, я видел, как он в углу комнаты, за дверью шкафа, дрожащими руками разливал коньяк в рюмки, не желая, очевидно, поставить бутылку на стол" (С.184).

Во-первых, Чуковский был человеком, что называется, "не употреблявшим" ничего и никогда, и уже поэтому "жалеть" коньяк никак не мог. Сохранилось множество устных воспоминаний о том, как он вечно приносил не те рюмки, не понимал, что и когда пьют, чем закусывают и т.п., это была одна из тем для постоянных шуток. Попробуйте сопоставить то, что написал Храбровицкий, с воспоминаниями ныне здравствующего В. Непомнящего:

"Однажды сидел я вместе с другими гостями на первом этаже, в столовой, за большим обеденным столом; хозяин велел принести из погреба бутылку коньяку (перед ним самим стоял маленький стаканчик, куда накапали валокордина), коньяк принесли - бутылка была запотевшая, холодная. И тут - сам не ведаю, с чего это - я не выдержал, заявил, что коньяк хранится неправильно, он должен стоять в теплом месте. Когда я открыл рот, Корней Иванович, только что выпивший свое лекарство, весь обратился в слух, и в глазах у него было почти ученическое изумление - как будто я сообщил ему разгадку этрусской письменности, Я и потом нередко ловил в них это выражение, когда он слушал - о чем бы то ни было"5.

Храбровицкий явно что-то недоглядел и недопонял, но публикаторы должны были задуматься, прежде чем эти более чем странные свидетельства выпускать в свет. Настоящая страсть Храбровицкого - заглядывать в чужой кошелек. Публикаторам также следовало бы проверить сообщаемые сведения, совершенно неизвестно, откуда он черпает свою информацию, когда пишет о Чуковском:

"Он построил на свои средства детскую библиотеку в Переделкине и без конца об этом сам говорил и писал. Между тем 5000 рублей, истраченные им на библиотеку, для его бюджета значили столько же, сколько для меня 5 рублей" (С. 184).

Кстати, в своих воспоминаниях Храбровицкий не упоминает ни одного эпизода, в котором он сам пожертвовал кому-либо хотя бы и 5 рублей, но откуда он взял сумму, истраченную Чуковским на строительство библиотеки, неизвестно. Чуковский ни разу не пытался подсчитать общую сумму своих затрат, потому что эпопея с возведением библиотеки на своем участке отнюдь не сводилась к выделению денег, она продолжалась несколько лет и началась с хлопот в Литфонде об отделении части своего участка, затем собственно строительстве помещения. Надо учесть, что в те годы нанять со стороны рабочих для стройки или купить в магазине обычные доски было делом неосуществимым, поэтому в эпопее со строительством деньги были далеко не самым главным, надо было приложить титанические организационные усилия, чтобы осуществить этот план. Но и когда строительство было закончено, Чуковский принимал в работе библиотеки самое деятельное участие: приглашал писателей, просил их присылать свои книги с автографами, по его просьбе художники дарили свои работы для оформления библиотеки. По фотографиям, относящимся к раннему периоду ее существования, многим памятна картина, нарисованная художником В. Конашевичем - "Чудо-юдо рыба-кит". Так что никаких оснований небрежно отзываться об этом строительстве у Храбровицкого нет. Еще о подсчетах в кармане Чуковского:

"Известно, что он завещал деньги (впрочем, не очень большие - 3000) Солженицыну" (С.180).

Опять неизвестно, откуда появляется это "известно", откуда черпает Храбровицкий сведения о сумме - ведь завещано было пять тысяч, и о материальной поддержке Чуковского в труднейший период своей жизни Солженицын спустя годы вспоминал с благодарностью на вечере памяти Чуковского. А если учесть, что в 1969 году зарплата младшего научного сотрудника Академии наук составляла 120 рублей, то сумма не покажется такой уж и маленькой, особенно если учитывать почти аскетический образ жизни, который в те годы вел Солженицын.

Иногда вызывает буквально оторопь то, как интерпретирует те или иные факты Храбровицкий, его высказывания демонстрируют по существу одно: он пробавлялся исключительно сплетнями, не всегда понимая их смысл, потому что был человеком чуждым литературной среде, в которую при этом всеми силами старался внедриться. Например, из общения с биографом Горького И.А. Груздевым он вынес такой факт:

"И.А. Груздев говорил мне, что именно Чуковский познакомил Горького с Марией Игнатьевной Закревской, которой посвящена "Жизнь Клима Самгина", она же баронесса Бенкендорф-Будберг. Она стала женой Горького, а затем - женой Уэллса. Чуковский устраивал и матримониальные дела Леонида Андреева, познакомив его с Анной Ильиничной Денисевич. О том, как Андреев искал жену, Чуковский вспоминал следующее: было дано газетное объявление, что писателю Андрееву нужна секретарь; на лестнице образовалась очередь женщин, которых по одной впускали в квартиру (помню, что Чуковский называл и адрес - Каменноостровский проспект). Андреев беседовал с ними, затем утомленный уходил в соседнюю комнату и жаловался Чуковскому: "Боже мой, сколько на свете женщин!"" (С.185)

Можно ли истолковать полученные от Груздева сведения более нелепым образом: действительно, встретив М.И. Будберг в 1919 г. на улице Петрограда, когда она только что вышла из тюрьмы, Чуковский помог ей найти работу в издательстве "Всемирная литература", а то, что здесь у нее завязался роман с Горьким, было для него сюрпризом. Что касается Л. Андреева, то разве даже из пересказа Храбровицкого не следует, что он помогал искать секретаршу, и здесь "матримониальные дела" писателей оказываются не причем.

Уточнения, которые необходимо было сделать к воспоминаниям Храбровицкого, прежде чем их печатать, сильно превышали объем его текста, ситуация в чем-то напоминала известный ответ армянского радио на вопрос: "правда ли, что академик Саркисян выигран в лотерею автомобиль "Волга""? Ответ, как известно, гласил: "Правда, но не Саркисян, а Маркисян, и не академик, а водитель такси, и не "Волгу", а сто рублей, и не выиграл, а проиграл, и не в лотерею, а в преферанс". Приблизительно такой же была и достоверность того, о чем вспоминал Храбровицкий, только вот с фактами, касающимися репутаций его современников, все обстояло далеко не безобидно, ведь вымыслы и домыслы Храбровицкого почти всегда носят своекорыстный характер. Да и не мог Храбровицкий написать никаких воспоминаний о Чуковском, потому что не знал его хоть сколько-нибудь близко - все визиты Храбровицкого к нему неизменно были связаны с просьбами о помощи в хлопотах, которые Чуковский имел несчастье удовлетворять. Разумеется, воспоминания Храбровицкого о Чуковском мы не включили в свое издание, и я написала А.И. Рейтблату письмо, где выражала сомнение в достоверности его рассказов. Тем не менее, очень скоро воспоминания о Чуковском были опубликованы в составе книги А.В. Храбровицкого "Очерк моей жизни", которая в 2011 г. вышла в издательстве НЛО, вступительная статья, составление, подготовка текста и комментарии принадлежали А.П. Шикману. Первое впечатление от книги было не менее ошеломляющее, чем чтение главы о Чуковском, казалось, ее писал Собакевич ("Я их знаю всех: это все мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. …"). Непонятно было только, почему она издана в серии "Россия в мемуарах", то есть, поднята на уровень фундаментальных источников для изучения истории России?

И тут я получила возможность поближе познакомиться с автором воспоминаний, понять, что давало ему право так писать о людях, имеющих достаточно устойчивую общественную репутацию, на которую он посягал без раздумий. "Темно и скромно происхождение моего героя", - эти гоголевские слова как нельзя лучше описывают происхождение Храбровицкого, из аннотации к "Очерку" мы узнаем, что он "начинал как журналист, впоследствии стал литературоведом, лучшим знатоком биографии В.Г. Короленко". Впрочем, буквально на следующей странице приводится высказывание самого А.В. Храбровицкого: "…я не ученый по призванию, а публицист, ушедший в литературоведение, ввиду невозможности современной публицистики" (С. 5, текст записи - С.114). Еще в аннотации сказано, что Храбровицкий "пользовался известностью и уважением среди литературоведов и писателей как человек, не идущий на нравственные компромиссы и не боящийся отстаивать свою точку зрения по острым общественным вопросам". Я потратила некоторое время на расспросы литературоведов, знавших Храбровицкого, но обнаружить среди них тех, кто отзывался бы о нем с уважением, мне не удалось, большинство об общении с ним вспоминали с плохо скрываемым ужасом.

Публикаторы "Очерка моей жизни" пытаются нас убедить, что за строками книги просматривается история становления незаурядной личности ("непростой путь автора от правоверных сталинистских взглядов к противостоянию официальной идеологии…") и моральный образец ("человек предельной ответственности и беспредельного трудолюбия…"), на чем они особенно настаивают.

Правда, этому житийному образу противоречит то, что уже приходилось читать о Храбровицком в мемуарах другого весьма уважаемого литературоведа - С.В. Житомирской, где упомянуто лишь о том, что Храбровицкий занимался составлением летописи жизни и творчества В.Г. Короленко, и сказано: "после тяжелой семейной драмы, которой кончился его первый брак, долго находился в психиатрической больнице и затем многие годы состоял на учете по этому поводу"6. Здесь как бы заранее опровергались некоторые утверждения апологетов Храбровицкого, которые, видимо, во времена Житомирской распространялись изустно: "он не "принципиально не поступал на государственную службу", как они, вероятно с его же слов, утверждают, а его просто никто не брал из-за тянувшегося за ним психиатрического шлейфа"7. С.В. Житомирская была человеком, что называется, отвечавшим за свои слова, и многие страницы "Очерка" Храбровицкого убеждают именно в том, что писал их человек не совсем здоровый, в рамках обычной логики понять некоторые его записи не представляется возможным.

Нечасто выходят книги, наносящие удар по стольким репутациям сразу: центр книги составляет проскрипционный список из 88 дурных людей (курсив автора - Е.И.), встретившихся автору только в Москве, о которых сказано, что они "доносчики, лгуны, интриганы, бессердечные и злобные, равнодушные к общему делу, своекорыстные, неблагодарные - в разных сочетаниях" люди (С. 86). На следующей странице в дополнение к этому списку еще сначала 22, потом еще 8, итого 118 человек. Список "добрых" и "хороших" (списки разные) куда скромнее: 14 в Пензе и 74 в Москве, итого 88. На предыдущей странице автор предлагает генеральный подсчет "плохие люди в моей жизни" - 169 человек, соответственно, хорошие - 74. Значит, кого-то при публикации проскрипций пожалел или забыл упомянуть, но сути дела это не меняет, достаточно того, что в черном списке мы находим большое число людей, в основном литературоведов, пользующихся всеобщим уважением, которых ранее "доносчиками, лгунами и интриганами" никто еще не называл.

В том, что книгу писал человек глубоко больной, и что не последнюю роль в этом играла наследственность, убеждаешься буквально с первых строк, удивляет лишь, как не замечают это публикаторы. О своих родителях А.В. Храбровицкий сообщает: "отца я почти не помню; в 1915 или 1916 году, когда мне было три-четыре года, его поместили в больницу для душевнобольных в Удельной…" (С.19), мать "профессиональная скандалистка; все ее отношения с окружающими - родными, знакомыми - заканчивались криком, оскорблениями, отниманием обратно подарков и т.д." (С. 22). Следующая история из служебной деятельности говорит о том, что сын был, что называется "весь в маму": при поступлении на одну из работ, Храбровицкий "добросовестно перечислил все службы с указанием причин перехода: "Снят с работы как несправившийся", "Уволен за нарушение правил внутреннего распорядка", "Уволен по сокращению штатов"" (С. 39). Последнее надо рассматривать как эвфемизм, потому что в своем месте рассказано, что с помощью это формулировки от него попросту избавились.

Архив Храбровицкого в Отделе рукописей РГБ, профессия которого, напомним, в предисловии обозначена как краевед и специалист по творчеству В.Г. Короленко, поражает разнообразие адресатов, нетипичных для краеведов: Л.М. Каганович (1938), М.И.Калинин (1941), секретарь Пензенского обкома И.К. Лебедев (1949), народный суд 2-го Южного участка г. Пензы (1949), И.В. Сталин (1935), М.Н. Суслов (1938), А.А. Фадеев (1948), Отдел пропаганды ЦК ВЛКСМ (1959), секретарь Пензенского обкома ВКП (б) К. Черненко (1947) и т. д. Особенно впечатляет письмо И.В. Сталину, написанное Храбровицким в период работы в газете на строительстве канала Москва-Волга в г. Димитрове:

"Я решил написать вам это письмо, ибо считаю, что вопросы строительства канала Москва-Волга, о которых идет речь в письме, имеют государственное значение. Первое, на что необходимо обратить внимание на строительстве канала Москва-Волга нет должной заботы о качестве…"8

Далее на 8 страницах излагались факты и цифры, свидетельствующие о погоне за количественными показателями и т.п., затем в письмо вклеена заметка о прорыве плотины в Америке, как бы с целью предостережения. Работа руководства строительством при этом оценивалась критически, но вполне лояльно: "Очевидно, надо поправить их и может быть помочь им" (Л.7). Заканчивалось обращение к Т. Сталину словами:

"Нужно еще добавить, что партийная, комсомольская и профсоюзная организации работают на строительстве плохо. Они не ставят больных и острых вопросов. Много шума и всякой трескотни (походы, слеты, эстафеты и т.п.), мало кропотливой работы, четкой заботы о людях. Осложняет дело еще то, что партийные и профсоюзные руководитель никак не разберутся, что можно и что нужно делать им на стройке. Путаются в "специфике" (стройка - НКВД)…"9

Когда вместо поддержки со стороны "глубокоуважамого" Храбровицкий был неожиданно уволен, он направил новое письмо тому же адресату:

"…Речь идет о достоинстве советского гражданина, о его праве иметь и свободно высказывать свое мнение…и т.д."10

Этот первый опыт обращения "на самый верх" оказался тогда неудачным - "меры пресечения" Храбровицкому это не изменило.

Подготовивший этот бесценный подарок читателям А.П. Шикман во вступительной заметке назвал своего героя "человеком одной идеи", видимо не подозревая, что человек одной идеи иначе называется маньяк. Целеустремленность Храбровицкого правильнее всего описывать именно этим термином или даже диагнозом, вот, например, как повествует он о начале своей карьеры. Окончив профсоюзный педагогический техникум (и это единственное полученное им образование в течение всей жизни!) он приехал в столицу и устроился в газету "Вечерняя Москва". Работал как трактор, по его словам, писал до 100 информационных заметок в день, но перспектив никаких. Он отправился в провинцию и получил первую должность - контроль над избами-читальнями. В его архиве сохранился любопытный документ, относящийся к этому времени - "Дневник работы методиста Пензенского областного кабинета политпросветработы Храбровицкого А.В."11 В нем изложены результаты проверок вверенных ему изб-читален: "Дал указания об установке в фабричном поселке газетной витрины, о работе с политической и оборонной литературой, об отражении в клубе участия рабочих и работниц фабрики в Отечественной войне" (Л. 1 об.). "Подробно знакомился с работой районной библиотеки, дал зав. библиотекой т. Усовой устные и письменные указания" (Л. 2) и все в таком духе.

Обратите внимание - идет 1942 год, война, и во всей тетради ни слова о том, есть ли в этой избе читатели, для кого делаются эти витрины и вывешиваются газеты. Вместо этого: "составил подробную докладную записку об итогах проверки 5 библиотек" (Там же). "В Последние известия по радио" дал заметку о приобретении библиотекой Дворца культуры им. Кирова книги с автографом А.М. Горького" (Л. 2-2 об.) Можно представить себе ликование слушателей от такого известия в 1942 году! Подробно, шаг за шагом описаны хлопоты по восстановлению памятника А.В. Суворову на его родине, но ни слова о жителях - сколько их, и нужна ли им эта наглядная агитация во время войны. Запоминается больше всего удивительный формализм, об избах-читальнях он пишет точно так же, как если бы он инспектировал дровяные склады, ну и виртуозное умение нагонять страх.

Временами и сам А.П. Шикман чувствует, что публикует он, мягко выражаясь, не совсем обычный текст, и потому предуведомляет нас: "читая его искренние и правдивые воспоминания, нельзя не заметить преобладание в них негативных и довольно субъективных характеристик". Но "субъективные" в данном случае можно воспринимать как эвфемизм, потому что "подлец" самое, пожалуй, распространенное проявление этой "субъективности".

Но больше всего поражает не резкость характеристик, а неправдоподобие, почти абсурдность того, что рассказывает А.В. Храбровицкий. Его карьера как журналиста и краеведа началась в Пензе, поначалу он сотрудничал в газете "Сталинское знамя", а затем перешел в местное издательство, но никаких высот ни на том, ни на другом поприще не достиг, только успел настроить против себя всех, включая местное начальство. И вот он описывает празднование 200-летнего юбилея Радищева в Пензе в 1949 году. Можно представить себе уровень празднования, если на него нашли нужным приехать писатели И. Эренбург и достаточно известный в те времена В. Лидин! Храбровицкий совершенно серьезно пишет:

"…Я получил телеграмму от Лидина из Москвы, что он и Эренбург просят забронировать два номера в пензенской гостинице. Я это сделал, сообщил о полученной телеграмме обкому и встретил писателей на вокзале…" (С. 57).

Неужели публикаторы сами верят, что рядовой сотрудник местного издательства бронирует в гостинице номер И. Эренбургу, находившемуся тогда в зените славы, и лишь информирует об этом обком? Но вот сомневаться в том, что Храбровицкий был среди тех, кто встречал писателей на вокзале, не приходится, в книге мы находим фотографии Храбровицкого то в толпе встречающей М. Горького, то на групповом снимке с Л.М. Кагановичем, появиться в нужное время и в нужном месте он умел. Но и это не последний случай удивиться тому, что рассказывает здесь Храбровицкий о последствиях той встречи с писателями:

"В июне 1949 года в Пензу приезжали И.Г. Эренбург и В.Г. Лидин, после чего была избита моя жена; тут же я сам обратился в МГБ - за защитой. <…> После отъезда писателей и накануне моего отъезда в радищевскую командировку, а именно 5 июля 1949 года я был в редакции; ко мне прибежал мальчик из нашего двора с криком: "дядя Саша, тетя Даша побила тетю Лену"; я застал у жены "скорую помощь", оказывается, на нее во дворе набросилась соседка по дому - торговка мороженым - и била ее сперва чайником по голове, а потом вместе со своей дочерью-девушкой повалили ее и били головой об землю; мой сосед по квартире - подпольный адвокат Щировский - немедленно стал писать акт о том, что было наоборот - не мою жену били, а жена била. Жену пришлось через два дня отправить в психиатрическую больницу…" (С. 57-58).

Какой бы драматической не казалась вам коммунальная битва на чайниках и ее последствия, ее связь с визитом писателей кажется не слишком убедительной:

"Избиение жены я расценивал как направленное против меня (что было совершенно верно) и обратился в МГБ с просьбой защитить меня как общественного работника и литератора. Начальник МГБ Николаев не проявил интереса к моей просьбе, но стал расспрашивать меня об Эренбурге, о том, с кем он встречался, из чего я понял, что он находился под их наблюдением, и я в связи с этим также попал в их сферу; а так как я собирался уезжать на два месяца, то надо было задержать мой отъезд (это нужно было и МГБ, и обкомовцам). Прямо это сделать было нельзя, придумали спровоцировать инцидент с женой; надо было, чтобы она была зачинщицей, это не вышло, и тогда стали бить ее, полагаясь на лживый акт лжесвидетелей и пристрастный суд" (там же).

Согласитесь, далеко не каждый человек той эпохи после кухонной драки обращался в МГБ "с просьбой защитить себя как общественного работника и литератора", поражает не только простодушие, с которым нам все это излагается, но и описание уникального приема, используемого этой зловещей и скорой на выдумки организации: избиение чайником с помощью продавщицы мороженого. Но далее следует еще более впечатляющий эпизод - описание мести всем участникам этого заговора против Храбровицкого, рядом с которой месть княгини Ольги древлянам, описанная в "Повести временных лет", просто меркнет. Месть Храбровицкого описывается на полутора страницах, полностью процитировать нет возможности, приведу лишь наиболее колоритные детали:

"Началась отчаянная моя борьба с районным прокурором (который в ходе этого дела был снят), с моим соседом - подпольным адвокатом, которого я разоблачал в преступной, взяточнической связи с районным прокурором, затем я сделал отвод следователю, заместителю областного прокурора; написал огромное количество заявлений (черновики их заполняют у меня две папки с надписью "Борьба"), побывал на приеме у первого секретаря обкома и прокурора области, затем полетел в Москву, был в следственном отделе Прокуратуры СССР (с помощью Эренбурга), у А.А. Громыко (как депутата Верховного Совета) и добился командирования следователя из Москвы" (с. 58-59).

Итак, битва на чайниках разбиралась, что называется, "на самом верху", до привлечения сил наземного базирования не дошло, но И. Эренбург, А.А. Громыко, Пензенский обком и Прокуратура СССР в течение четырех месяцев были в нее вовлечены. Правда, итог этой битвы гигантов выглядит до смешного ничтожным - соседку приговорили к выплате штрафа, но тут публикаторы, видимо, добивались от читателей, чтобы они оценили те непростые пути, которыми в жизни шел этот незаурядный, по их мнению, человек.

Далее описываются события еще более страшные: жена Храбровицкого в припадке безумия зарубила собственного ребенка, само описание убийства я опускаю (но оно присутствует):

"От следователя я узнал, что мой десятилетний сын умер от удара топором по темени, четырехлетняя дочка ранена в голову, а грудной ребенок жив; жена кричала, что она убила шпионов" (С. 60).

Храбровицкий как-то вскользь сообщает, что к моменту этого убийства он исторг у жены признание, что прежде случившаяся смерть еще двух младенцев также на ее совести: она их сознательно уморила голодом. О жене (по счету второй) мы узнаем, что она попала тогда на пожизненное принудительное лечение как больная тяжелой формой шизофрении, о себе Храбровицкий сообщает следующее:

"На другой день меня поместили в психиатрическую больницу, где я прожил полтора месяца; оттуда, зайдя домой за самым необходимым, я уехал в Москву. Так кончилась моя жизнь в Пензе" (С. 60).

Тут уже начинают проясняться некоторые недоумения, возникавшие при чтении рассказов о непримиримой борьбе на всех поприщах - от строительства канала, до установления точного места рождения писателя А.Н. Радищева.

В Пензе Храбровицкий-журналист нашел для себя незаполненную нишу: краеведение, писатели и художники Пензенского края. В городе Пенза в его времена краеведов как-то не случилось, только В.С. Нечаева в книге "В.Г. Белинский" (1949) успела написать о связях Белинского с Пензенским краем. На дарственном экземпляре этой книги Храбровицкому она написала: "с благодарностью за указанную литературу" (С. 335), но это не помешало ей попасть в проскрипции с характеристикой: "оказалась исключительно неблагодарной и просто злой, эгоцентричной в высшей мере" (С. 227).

Надо сказать, что первопроходчество было единственной заслугой Храбровицкого на ниве пензенского краеведения, по содержанию две изданные им книги о Пензе могут служить образцом советского краеведения, которое весьма ценилось начальством, так как оно открывало возможность бесконечного празднования юбилеев в родном городе на райкомовском, обкомовском и крайкомовском уровне, установки мемориальных досок и памятников разного рода прогрессивных писателей, к чему собственно и сводилась культурная деятельность в те годы.

Храбровицкий первый сформировал в Пензе обойму прогрессивных имен, хоть каким-то боком связанных с городом и его окрестностями, опубликовал в местной печати массу заметок по этой теме, и занял весьма выгодную нишу, которая открывала возможности командировок, публикаций и т. п. Это была наживка, которую он забросил в глотку местному начальству, и оно ее проглотило. Но долго ни на одном завоеванном плацдарме Храбровицкий никогда не удерживался. А.П. Шикман объясняет это тем, что "его высказывания, письма и поступки нередко обижали тех, с кем он общался". Но это опять эвфемизм - точнее было бы сказать, что он обладал на редкость склочным характером, и, где бы не появлялся, немедленно возникали конфликты. Из пензенской газеты "Сталинское знамя" он перекочевал в издательство при газете, это была более высокая ступень, так как открывала возможность привлекать авторов и заводить с ними знакомства.

Интуиция и здесь ему помогла: один из тех, кого он пригласил опубликовать свои произведения, был К.И. Чуковский, причем пригласил как детского поэта. Разумеется, в 1943 году опубликовать что-либо прямо с войной не связанное, было совсем нелегко, и выбор пал на "Одолеем Бармалея", военную детскую сказка, которая до этого была издана единственный раз в Ташкент. Храбровицкий дважды издал ее в Пензе, буквально накануне тех гонений, которые вскоре обрушились на эту сказку. Тогда и завязались те отношения, итогом которых стал очерк "Чуковский" в воспоминаниях Храбровицкого.

Отношения с Чуковским очень показательны как модель, по которой строились все отношения Храбровицкого с деятелями культуры, в них находим объяснение, чего он добивался от известных людей, прилагая огромные усилия для завязывания знакомств с ними. Просмотрев переписку Храбровицкого с именитыми современниками, убеждаешься в одном: ото всех он хотел и добивался одного - денег и услуг. В его отношениях почти с каждым из его корреспондентов прослеживается единый сюжет, который начинается с того, что в один прекрасный день возникает никому неизвестный Храбровицкий и предлагает свои услуги, то есть происходит забрасывание наживки. Например, дважды издав книгу Чуковским "Одолеем Бармалея", Храбровицкий пересылал автору трогательные письма детей, потом был сделан еще один шаг - он заказал брошюру о Слепцове для серии "Писатели Пензенского края". Кстати, Чуковский был не единственный, кому Храбровицкий заказал книгу для этой серии, он обращался к ряду других именитых современников, договоры заключались, авансы выплачивались, но потом часть рукописей забраковывалась под разными предлогами, и некоторые авансы издательство даже возвращало с помощью судебных исков. Итог этого проекта был неожиданным: в 1946 году Храбровицкий выпустил книгу "Русские писатели в Пензенской области", и в ней - по 1-2 странички уделены каждому из несостоявшихся героев серии.

В 1947 году он в том же пензенском издательстве заключил договор на хрестоматию "Пенза в художественной литературе"12, причем по расценкам, которые не снились столичным издательствам! Так что эту тему он освоил и монополизировал, а крошечная брошюрка "Писатели Пензенского края", изданная на серой газетной бумаге форматом в 1/4 листа с предисловием столичного ученого - Д. Благого ("что несомненно спасло ее от враждебной критики" - отметил Храбровицкий13, но, разумеется, это не спасло Д. Благого от попадание в проскрипции14).

Книжка в свою очередь была обращена в наживку, он сам признается, что разослал около 5000 экземпляров15, хотя трудно представить себе такое количество людей, интересующихся писателями Пензенского края, но на стадии завоевания плацдармов наш герой патронов не жалел. Несмотря на весьма казенное содержание, эта книжка поставила автора на первую ступень, помогла из газетчика сделаться краеведом, и уже в этом качестве завязывать дальнейшие знакомства. Описание того, как устанавливались московские контакты, в "Очерках" представлено исключительно со слов Храбровицкого, но вот запись в дневнике Чуковского о встрече с ним в ноябре 1951 г., то есть сразу после переезда того в Москву:

"Храбровицкий толстый, обрюзгший, с неподвижным лицом, человек самодовольный и солидный, совершенно не созданный для трагедий и ужасов, пять месяцев назад пережил страшную вещь: его жена в припадке сумасшествия зарезала его восьмилетнего сына. Сам он тоже не вполне нормален: около года назад прислал мне письмо: "Так как вы подлец, прекращаю всякие отношения с вами". Я никак не откликнулся на это письмо. Через месяц звонит: простите, я охотно признаю, что ошибся. Сегодня он пришел ко мне впервые после этой милой буффонады. Маленькие тусклые глазенки и отличные крепкие белые зубы. Кое-где седина. Я выразил ему сочувствие "по случаю случившейся" с ним катастрофы. "Да это ужасно - и все это время я хотел либо повеситься, либо жениться". - Жениться? - "Да... Или повеситься". Пешком по чудесной погоде мы пошли переулками к Чистым прудам - к Бонди. Я думал, что Храбровицкий знаком с Бонди. Позвонили. Открыл Сергей Михайлович. Оказалось, что Храбровицкий пришел незнакомый - легко и свободно - нисколько не стесняясь. Это у него неприятная черта: он бывает у всех, ходит и к Андроникову, и к Зильберштейну, и к Благому, и хочет проникнуть к Людмиле Толстой, и рвется к Тимоше Пешковой - все обо всех знает, обо всех выспрашивает - странно видеть такую юркость в жирном и тяжеловесном человеке"16.

С.М. Бонди, Л. Толстая и Н.А. Пешкова (Тимоша) в "Очерках" не упомянуты - видимо, знакомства не получилось, а Андронников, Зильберштейн и уже упомянутый Благой в проскрипции занесены. Кстати попутное наблюдение, почти весь проскрипционный список составлен из тех людей, с помощью которых в разные годы Храбровицкий выживал в столице, и занесенными в него оказывались в основном те, кто протягивал руку помощи, а поскольку, хватаясь за нее, наш герой неизменно пытался ее откусить, все кончалось разрывом отношений.

Отметим и удивленный вопрос Чуковского насчет женитьбы при живой жене (вторая жена Храбровицкого Е.К. Иваненко скончалась в психиатрической лечебнице только в 1981 г.). Жена Чуковского, Мария Борисовна, после смерти дочери Мурочки находилась в очень тяжелом психическом состоянии, и чудовищность самой постановки вопроса о женитьбе в подобной ситуации он понимал как никто другой. Неизвестно, знал ли Чуковский о другом аспекте, чисто юридическом: по советскому законодательству если инвалидность (в том числе психическая) получена в браке, он не может быть расторгнут, более того, пострадавшему полагается пожизненная выплата алиментов. Пока же обратим внимание на то, эта встреча с Чуковским начинается с рассказа Храбровицкого о своем несчастье, об этом же и сам он упомянул в воспоминаниях: "Когда я был у него после своего несчастья в 1951 году, он ничем не помог; непосредственного чувства сострадания не было" (С. 183).

Кстати, на это "непосредственное чувство сострадания" Храбровицкий возлагал большие надежды, рассказ о своем несчастии он обратил в своего рода тест, и внимательно следил за реакцией подопытных интеллигентов:

"Много мне пришлось наблюдать разных реакций на рассказ о своем семейном несчастье, но реакция Маршака была поразительной по отсутствию непосредственного чувства. Он сказал: "Не надо так переживать, потому что неизвестно, что стало бы с вашими детьми, если бы они выросли…" Это было чудовищно по бездушию, но я передаю фразу точно" (С. 191).

Вряд ли следует считать эту реакцию только бездушной, Маршак проявил здесь скорее здравый смысл, ведь мать этих несчастных детей находилась на принудительном лечении в психиатрической больнице, сам Храбровицкий также неоднократно туда попадал, а генетика вещь жестокая. Но вернемся к тесту, уже упоминавшийся писатель В. Лидин прошел его даже хуже чем Маршак, в терминологии Храбровицкого - проявил себя бессердечным человеком:

"Мне приходилось встречать разные реакции на сообщение о несчастье в моей семье, но реакция Лидина была уникальной. Буквально через минуту после того, как я рассказал о своем несчастье, он обратился ко мне за справкой, которая в то время была ему нужна" (С. 197).

Удивительно, но Храбровицкому и в голову не пришло, что людям проницательным его рассказ мог показаться заученным, либо неуместным при деловом разговоре. Но психология не интересовала Храбровицкого, ему важен был результат.

"Рассказ о семейном несчастье" он использовал в основном при общении с людьми, у которых, по его мнению, водились деньги. Храбровицкий был искренне убежден, что все, кто обладали деньгами, просто обязаны были делиться с ним, и искренне возмущался, если этого не происходило. Если же рассказ не удавалось монетизировать, то на худой конец он пробовал тех, кто приманку заглотнул, проявил сочувствие и был вроде бы уже на крючке, завербовать в клан заступников, которые в дальнейшем обязаны были ставить подписи под его письмами в инстанции, то есть спасать его из многочисленных скандалов. Как только они выходили из подчинения, немедленно попадали в проскрипции. Очень недоволен Храбровицкий бывал теми, кто, выслушав рассказ, предлагал ему работу, как это сделал С. Маршак:

"Он хотел мне помочь, но сделал это нелепо, даже оскорбительно. Пригласил придти помогать ему отвечать на письма. Все свелось к тому, что я читал ему письмо вслух, после чего он писал ответ. Это была совершенно ненужная помощь, но покончив с письмами, он вызвал жену и предложил дать мне 500 рублей (теперешние 50). Она дала с явной неохотой" (С. 191).

По мнению Храбровицкого, за день работы жена Маршака должна была дать незнакомому ей человеку 500 руб. да еще проявить при этом радостное воодушевление. Еще одна постоянная особенность Храбровицкого - свободное конвертирование денег со старых в новые. Так что для сравнения специально уточним: месячная зарплата сотрудника ВГБИЛ (Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы), на которую принимались лица с высшим образованием и знанием иностранных языков, в 50-е гг. была 650 рублей, и за нее надо было полный день находиться на рабочем месте! Так что не такую уж маленькую сумму получил он от Маршака за пустяковую работу! Но деньги для Храбровицкого вообще особая статья, в конечном итоге все окружающие делились для него на тех, кто давал ему деньги взаймы, и тех, кто не давал. Рассказ об этом проходит красной нитью через всю книгу. Например, Н.Н. Гусева, биографа Л.Н. Толстого, у которого Храбровицкий одно время работал литературным секретарем (при довольно кислой общей оценке "платил … скромно - 75 руб. в месяц"), от попадания в черный список спасло только то, что он вовремя дал Храбровицкому взаймы ("большую сумму (150 рублей), а затем простил долг", здесь комментаторы опять забыли упомянуть, что речь идет о деньгах после реформы 1961 г., что весьма существенно для исчисления суммы…

Большая половина черного списка и состоит из людей, которые по тем или иным причинам денег в долг не дали: Чуковский не дал, не дал Маршак, не дал Лидин, не дал еле знакомый Т. Семушкин, причем при отягчающих обстоятельствах - тот недавно получил Сталинскую премию. Но и одалживание денег еще не освобождало от проскрипций, для снисхождения надо было еще долг простить. Например, И. С. Зильберштейн, повествует Храбровицкий, "мне помог - одолжил около 1000 рублей" (заметим - уже в деньгах после реформы 1961 года), но далее на целую страницу следует пересказ всех услышанных когда либо "разговоров о нечестности" Зильберштейна (С. 249-250).

В отношении Зильберштейна к Храбровицкому меня поразило вот что: мне довелось знать Илью Самойловича и как коллегу по работе в ИМЛИ, и как руководителя серии "Литературное наследство", основателем и бессменным руководителем которой он был до самой смерти. Скажем прямо, кротостью Илья Самойлович не отличался, но его письма к Храбровицкому поразили меня именно этим качеством. Не удержусь и процитирую его ответ на обвинения в саморекламе, которую Храбровицкий усмотрел в небольшом интервью с И.С. Зильберштейном "Душа обязана трудиться…"17, опубликованном по случаю присуждения ему Государственной премии за книгу "Художник-декабрист Николай Бестужев". Текст интервью приложен к письмам Зильберштейна с припиской Храбровицкого "беспредельная самореклама". Интервью совсем небольшое и по нынешним временам может служить эталоном скромности: в нем кратко изложена история работы над книгой о Бестужеве и попутно буквально два абзаца посвящено истории "Литературного наследства". Письмо Храбровицкого нам неизвестно, но в ответном письме от 2 июня 1980 Зильберштейн писал: "Я не сотрудник редакции "Литературного наследства", как Вы изволили написать, а инициатор и основатель этого издания, тома которого создаю свыше 49 лет. <…> В мои "служебные обязанности" никогда не входило и не входит получение автографов выдающихся писателей. Но делать это стараюсь по собственной инициативе и неизменно передаю эти автографы в государственные хранилища"18. Удивил меня конец письма, на моей памяти на куда менее обидные выпады Илья Самойлович отвечал совсем в иной тональности: "Ваше ироническое отношение к "перечню" моих заслуг в деле получения зарубежных культурных ценностей пронизано непонятной мне злобой, а мелкие Ваши замечания написаны в недостойном Вас тоне"19.

Только представьте себе, оправдывался (и перед кем!) человек, который привез тогда из-за границы полученные в дар культурные ценности и передал их в 16 музеев страны! По тем временам это были единственная в своем роде акция, первый опыт наведения мостов с потомками русских эмигрантов, совершать подобное в те годы мог только Илья Самойлович с его поистине радиоактивной энергией. Для меня это письмо так и осталось загадкой - неужели даже неистовый И.С. Зильберштейн боялся Храбровицкого? Надо ли говорить, что от попадания в проскрипционный список проявленная им кротость его не спасла!

Теперь придется коснуться вопроса о том, как складывалась личная жизнь нашего героя в Москве. Начнем с того, что колебания "повеситься или жениться", которыми он поделился при первой встрече с Чуковским, разрешились в пользу женитьбы, и в 1952 г. Храбровицкий вступил в брак с внучкой В.Г. Короленко - Софьей Константиновной Ляхович. Попутно отметим, что оставленную в пензенской психиатрической больнице вторую жену он даже не навестил ни разу, а прожила она там до 1981 г.!

Об обстоятельствах заключения своего третьего брака с внучкой Короленко Храбровицкий пишет туманно: "она, как и я, овдовела год назад; 3 ноября 1952 года мы зарегистрировали брак" (С. 63). С.К. Ляхович так до конца жизни не узнала о том, что ее избранник был на самом деле двоеженцем, иначе она могла бы просто расторгнуть брак как недействительный, что помогло бы ей избежать многих неприятностей, в частности - размена жилплощади.

Для Храбровицкого же этот брак открыл буквально все двери: с этого момента во всех рекомендациях и переписке с инстанциями Храбровицкий будет фигурировать именно как муж внучки, по существу член семьи Короленко, то есть пойдет по пути Шуры Балаганова, сына лейтенанта Шмидта. На многие годы этот статус станет своего рода должностью и заменит справку об образовании, ведь нигде кроме профтехучилища Храбровицкий больше не учился.

Надо сказать, что с третьей женой он обошелся достаточно жестко, и напрасно пробовали заступиться за нее короленковеды во главе с Г.А. Бялым. Этих хилых интеллигентов Храбровицкий легко победил. По устным рассказам ныне здравствующих людей, был даже эпизод, когда Храбровицкого обвиняли в попытке ее отравить, но доказать ничего не удалось. Претензии к этой своей третьей по счету жене Храбровицкий излагает так, словно он принял в свой дом прислугу по найму:

"Ничего не делалось вовремя, обед подавался в 10 часов вечера, а завтрак в 2 часа дня, в квартире неделями не подметали, в кастрюлях с забытой едой вырастала плесень… и т. д." (С. 63).

Интонация та же, с которой он писал о ревизии изб-читален в окрестностях Пензы. Более подробно расписывал он благодеяния, которые якобы обрушил на потомков Короленко:

"Мне удалось выхлопотать пенсии для жены и двух ее дочерей, как потомков Короленко (до этого они существовали на средства тетки); отстоять комнату для ее старшей дочери; выхлопотать деньги, причитавшиеся ее матери, и на эти средства благоустроить и обставить квартиру…" (С. 63).

Можно не сомневаться, кое-что здесь соответствует фактам, во всяком случае, дочку он наверняка, что называется, "отселил", пенсию жене добыл, "качать права", как тогда выражались, он был великий мастер, особенно если это не шло в ущерб его собственному карману. Более откровенно этот брак описан в его собственном дневнике с 1 марта и по 23 июля1954 года, то есть спустя всего два года после заключения брака:

"Время, прожитое со времени женитьбы на Соне (с ноября 1952 года) до настоящего времени, было сложным и трудным временем. Перечислю кратко, что было: освоение Сони (ревность, ссоры, аборт, половые проблемы, требовавшие выяснения), большая трата сил на окружение Сони (отношения с Софьей Владимировной, Марией Николаевной, Сосновской, подругами и лжеподругами)… прописка… благоустройство и ремонт квартиры, юридические консультации…. Перевод лицевого счета квартиры… письмо в райком с жалобой на домоуправление, выяснение сексуальных проблем …" (С. 105-106).

Итог этого брака подводит запись 3 сентября 1964 года:

"…Развелся с С.К. и, главное, отделился от нее территориально" (С. 118).

"Отделился территориально" в переводе на обыденный язык означает, что он отсудил у внучки Короленко ту "однокомнатную квартиру на окраине Москвы, поблизости от Серебряного бора", обладание которой апологет Храбровицкого А. Ратнер считает чуть ли не главным проявлением аскетического образа жизни своего кумира20. Между тем получение такой квартиры в престижном районе Москвы для пензенского журналиста, не имеющего прописки, образования, по инвалидности не имеющего права работать в штате, было немыслимым по тем временам достижением, о котором человек, не нарушая законов и этических норм, не мог и мечтать. Но его симпатизанты вообще не хотят видеть через сколько судеб перешагнул этот неизвестный краевед из Пензы, скольким людям отравил он жизнь, предпочитая наделять его качествами, которые никак не согласуются с тем, что он сам о себе рассказывает.

Вернемся немного назад, к марту 1954 г., когда все здравствующие потомки Короленко были полностью "освоены", а если говорить точнее - загнаны в угол. Обретенный статус "мужа внучки" уже можно было использовать как трамплин, свой стаж на поприще короленковедения Храбровицкий не случайно исчислял с момента регистрации этого брака:

"Начиная с 1952 года и до настоящего времени я занимаюсь преимущественно одним делом - изучением, публикацией, популяризацией и пропагандой наследия В.Г. Короленко…" (С. 63).

Первым шагом Храбровицкого на этом поприще стало составление сборника "Короленко о литературе", о нем, как о первом своем достижении неоднократно писал и сам Храбровицкий, забывая упомянуть, благодаря кому и чему он стал стать составителем этого сборника. Дело в том, что серия "Писатель имя рек о литературе" была одной из самых оплачиваемых серий, и потому за заключение каждого договора шла настоящая борьба. Добавим, что готовить издание из опубликованных текстов было легко - надо было нарезать цитаты, отнести в издательство и поместить в комментарии ссылки на источники. Трудно было завоевать право выполнять такую работу, а в 1954 г. у Храбровицкого не было никаких шансов "урвать" подобный договор.

Тут-то и пригодился титул "мужа внучки", а подкрепил его своим авторитетом тот самый Г.А. Бялый, о котором в "Очерках" сказано, что он "стремился опорочить и подавить мою работу по Короленко, унизился до того, что натравливал на меня мою жену" (С. 260). На самом деле все было с точностью до наоборот. Храбровицкий начал с того, что использовал симпатии Г.А. Бялого к своей жене на полную мощность. Зная, что Бялый не любит заниматься публикаторской работой, Храбровицкий предложил ему кооперацию: он подбирает цитаты для тома "Короленко о литературе", благо более или менее полное издание произведений и писем писателя к тому времени уже существовало, а Г.А. Бялому предлагает написать вступительную статью. Ссылаясь на занятость и передавая приветы Софье Константиновне, Г.А. Бялый писать предисловие отказался, рекомендовал Е. Николаеву из Волгограда, предварительно заручившись ее согласием. Имя Г. Бялого фигурировало в заявке в качестве ответственного редактора, Николаева туда не попала, и с Храбровицким был заключен договор на составление текстов и примечаний.

Но когда началась война Храбровицкого с женой, Г.А. Бялый и ряд других ученых, чьи имена красуются в черном списке, встали на ее защиту, Бялый прервал с ним всякие отношения, и его имя исчезло из сборника "Короленко о литературе". Но это уже не имело значения, даже в чем-то шло на пользу: Храбровицкий был обозначен как единственный составитель книги и примечаний, изданной в 1957 г. в столичном издательстве и в престижной серии. Так вчерашний провинциальный краевед сам себя возвел в ранг литературоведа и специалиста по творчеству Короленко. Мало кого интересовало то, что никакой научной ценностью этот цитатник не обладал, как впрочем, и другие аналогичные цитатники в этой серии. Но тогда такие книги выходили редко, имея за плечами сборник "Короленко о литературе" и звание "мужа внучки" Храбровицкий обрел уже твердую точку опоры, с помощью которой он вскоре перевернул все короленковедение.

Свою карьеру на этой ниве он начал с систематического истребления конкурентов, и делал это весьма последовательно и успешно на протяжении многих лет. Первой жертвой на этом пути стала Е.И. Гибет, в 1958 г. он "зарубил" ее диссертацию "Редакторские книги В.Г. Короленко", которую она пыталась защитить в МГПИ им. В.И. Ленина. Это была первая диссертация о Короленко источниковедческого характера, до этого исследователи предпочитали на разные лады восхвалять демократические и революционные настроения писателя. Редакторские книги Короленко, изучению которых посвятила свою работу Е.И. Гибет, составляли большой документальный массив совершенно уникальный в жанровом отношении: на протяжении более чем тридцати лет редакторской работы, Короленко заносил сюда свои мнения о поступавших на его рассмотрение рукописях. Текст диссертации Е.И. Гибет "Редакторские книги В.Г. Короленко" неизвестен, сохранился лишь отзыв Храбровицкого21, о котором скажу лишь одно: он может служить образцом для написания отрицательных рецензий, с его помощью можно "завалить" кого угодно.

В первом абзаце Храбровицкий, придираясь к неточной фразе, по существу переформулировал тему диссертации, обозначив ее вопреки заглавию как "Короленко-редактор". Это дало ему возможность уже в следующем абзаце писать: "Тогда непонятно, почему диссертантка решила себя ограничить редакторскими книгами. Редакторские книги - только один из источников для изучения Короленко-редактора"22.

Далее он перечислял все то, что можно было бы добавить в виде источников, он предложил диссертантке изучить еще "рукописи авторов с правкой Короленко, письма Короленко авторам, письма авторов к нему". После всех этих пожеланий, он сделал еще один выпад, по существу предопределивший судьбу Е.И. Гибет: в диссертации не упомянуто, что материалы редакторских книг впервые использовал А.Б. Дерман в книге "Писатели из народа и В.Г. Короленко". Расчет был совершенно верный: Дерман был достаточно известным и авторитетным литературоведом, но при этом его изданную в Харькове в 1924 г. небольшую брошюру никто из Ученого совета в глаза не видел. Я не поленилась заказать ее в Ленинской библиотеке, о редакторских книгах автор упоминает вскользь, кроме того, Дерман избегает называть имена и фамилии корреспондентов Короленко, мотивируя это тем, что здесь приходится иметь дело "с документами порой интимного характера, с письмами людей, быть может, еще здравствующих и работающих в литературе"23, так что соотнести оценки Короленко с конкретными произведениями и авторами почти невозможно, а это делает источниковедческое значение брошюры весьма сомнительным.

Остальные замечания Храбровицкого по диссертацию Е.И. Гибет отмечали опечатки и ошибки, но перемежались они с цитатами из В.И. Ленина, и были уснащены таким количеством восклицаний, что диссертацию в итоге "зарубили".

И тут у каждого, кто знаком с практикой защиты диссертаций, возникает первый вопрос: почему Ученый совет, утверждавший тему диссертации, научный руководитель, помогавший в работе над ней, не встали на защиту диссертантки. Диссертация могла быть и на самом деле слабая, дело не в этом, а в том, что вопрос об источниках обсуждается в момент утверждения темы диссертации, а не на Ученом совете, когда рассматривается вопрос о присуждении степени. Еще более странно, почему Ученый совет даже не задумался над тем, обладал ли добровольный рецензент необходимой подготовкой для того, чтобы оценивать чужую научную работу? Но тут сработал гипноз завоеванного статуса - как-никак муж внучки, действует от имени и по поручению, только что издал сборник "Короленко о литературе" (1957) и т.д., да и Е.И. Гибет была, что называется, приезжая, и ее было не жалко.

Она пробовала отомстить Храбровицкому: в 1958 году Е.И. Гибет поместила в журнале "Октябрь" небольшую в один столбец реплику по поводу предисловия Храбровицкого в пятитомнику Короленко (об истории этого издания мы еще скажем несколько слов), и справедливо отметила совершенно казенный язык этого предисловия, протокольное перечисление фактов, наконец, чудовищный стиль, один из примеров нельзя не привести: "Он (Короленко - Е.И.) шил сапоги, давал уроки и писал рассказы". И вы думаете, она была отомщена? Ничего подобного, Храбровицкий написал на эту рецензию жалобы в Научный совет Института мировой литературы, призывая его членов рассмотреть вопрос о поведении Е.И. Гибет. Абсурдность жалобы очевидна, и предисловие и рецензия опубликованы за пределами изданий Института, но когда совет отказался рассматривать его обращение, Храбровицкий написал жалобы сразу в несколько инстанций: 1. В редакцию журнала "Октябрь", и отдельно - личное письмо его главному редактору В.А. Кочетову; 2. В журнал "Молодой колхозник", поскольку собрание сочинений В.Г. Короленко первоначально выходило в приложении к этому журналу; 3. В секцию критики и литературоведения Московской писательской организации (при этом он не являлся членом Союза писателей); после получения отказа в рассмотрении - потребовал повторного разбирательства его жалобы. И даже получив отказы из всех этих инстанций не сложил оружие: собрав их скопом, он написал в Отдел культуры ЦК КПСС с приложением предшествующей переписки на 20 страницах, сюда же он включил отзыв на его предисловие уже упоминавшегося Н.Н. Гусева, помощником которого он состоял в этот момент24.

Если учесть, что в те времена на сигналы трудящихся принято было реагировать, можно представить себе, какой поток писем из инстанций получила Е.И. Гибет в ответ на свою небольшую заметку в один журнальный столбец, понятно, что больше на авторитет Храбровицкого она не посягала.

В дальнейшем талант Храбровицкого в деле устранения конкурентов проявился и в жанре внутренних рецензий, он мастерски использовал одну их особенность: эти рецензии никто и никогда не сравнивает между собой, но поскольку они частично сохранились в его архиве, мы имеем редкую возможность для сравнения, и оно дает прямо поразительные результаты. Напомним, что в отзыве на работу Е.И. Гибет главный упрек состоял в том, что автор ограничился редакторскими книгами. Но вот на отзыв Храбровицкому попала рукопись Б.Д. Летова "В.Г. Короленко - редактор", которую намеревалось публиковать издательство "Искусство", здесь предметом рассмотрения стали не только редакторские книги, но все материалы, так или иначе связанные с редакторской деятельностью Короленко: отзывы на рукописи, заметки в дневниках, переписка с писателями-современниками и с авторами, наконец, сохранившиеся чужие рукописи с правкой писателя. Казалось, сбылась мечта Храбровицкого, материал был использован настолько добросовестно, что отметил он сам: "Как специалист по литературному наследию и биографии В.Г. Короленко я поражен объемом и тщательностью работы, проделанной Б.Д. Летовым"25. Но, думаете, он рекомендовал рукопись опубликовать? Не тут-то было, для отклонения нашелся другой предлог: книга тяжело читается, ей не хватает занимательности. Я, честно говоря, как-то с трудом представляю себе занимательную книгу о редакторской деятельности Короленко, особенно если учитывать ту серьезность и требовательность, с которой писатель воспитывал авторов, но издательству это показалось убедительным.

Поскольку книга Б.Г. Летова, которую отклонило издательство "Искусство" по навету Храбровицкого, все-таки вышла в 1961 г. в издательстве Ленинградского университета26, читатель может убедиться, что она очень дельная, и ничуть не скучнее книг других литературоведов того времени, к тому же гораздо менее обременена социологическими характеристиками.

Б.Д. Летову вообще не везло, 3 февраля 1964 на отзыв Храбровицкому попала другая его статья "В.Г. Короленко - руководитель начинающих авторов". И опять, отметив, что статья "написана с полным знанием материала и не содержит фактических ошибок", Храбровицкий заключил: "…статья читается и усваивается с большим трудом. Если ее перевести на простой язык, она заиграет"27. Нашел Храбровицкий что пожелать и на защите диссертации Б.Д. Летова: хорошо бы, дескать, составить в приложении к диссертации "указатель содержания редакторских книг Короленко, в которых зарегистрировано свыше 5000 рукописей"28.

Жанром отрицательной рецензии Храбровицкий владел виртуозно, в отзыве на книгу Г. Миронова "Короленко", изданную в серии "Жизнь замечательных людей", он обвинил автора в пересказе автобиографических произведений Короленко29. Но так пишется до сих пор добрая половина биографий и не только в этой серии, а упоминавшийся единственный биографический очерк о Короленко, написанный самим Храбровицким, весь построен на пересказе фактов, изложенных писателем в автобиографической прозе, без всякой попытки их критического анализа.

С определенного момента Храбровицкий в буквальном смысле слова не пропускал ни одной книги о Короленко, без того чтобы не высказать каких-либо замечаний. Но, как ни странно, докторальный тон его приговоров скорее укреплял его авторитет, автор казался необыкновенно знающим и принципиальным даже в тех случаях, когда замечания были элементарными придирками.

Бороться со всеми, кто вставал на его пути, Храбровицкий не только умел, но и любил. При этом он виртуозно использовал основной закон централизованного управления культурой: чем выше уровень разбирательства жалобы, тем меньше она разбирается по существу, потому что чем выше уровень начальства, тем меньше оно думает о сути дела, и тем больше о том, каковы будут последствия этой жалобы лично для него.

Поясним действие этого закона на примере конфликта Храбровицкого с А.К. Бабореко, имя которого, разумеется, мы находим в списке "доносчиков, лгунов и интриганов", хотя о сути конфликта с ним сказано как-то вскользь: "В 1961-1962 годах мне пришлось пережить тяжелый конфликт с Гослитиздатом из-за текстов "Истории моего современника" и отвода, который я сделал редактору Бабореко…" (С. 66), здесь же, кстати, выясняется, что поначалу он сам попросил назначить его редактором.

Прежде чем Храбровицкий добился того, что ему поручили готовить текст автобиографической книги В.Г. Короленко "История моего современника", ему пришлось поставить под сомнение работу предшественников, а в 1930 г. эта книга вышла в издательстве "Academia" под редакцией дочерей писателя - С.В. и Н.В. Короленко, отметивших в предисловии работу по редактированию А.Л. Кривинской, которая, вероятно, и была в этом тандеме реальным работником. Но способность Храбровицкого, никогда текстологией не занимавшегося, заново подготовить текст, вызывала у Бабореко вполне законные сомнения, да и не входило это в задачи Гослитиздата. Храбровицкий в качестве причины для новой подготовки текста ссылался на обнаруженную им в ОР РГБ корректуру издания "Истории моего современника" 1919 года. Но - отметим попутно - корректуре должно соответствовать печатное издание, которое в таких случаях и будет источником окончательного текста, однако подробно вторгаться в сферу текстологии мы не намерены, в любом случае А.К. Бабореко был прав, отказываясь редактировать новый текст: проконтролировать и оценить текстологические нововведения в рамках массового издания он не имел возможности.

Здесь не место делиться причинами всех своих сомнений в текстологических решениях Храбровицкого, главная из них заключается в том, что он не имел для этого никакой подготовки, ни филологической, ни текстологической. А.П. Шикман с благоговением цитирует в предисловии к "Очеркам" одну из многочисленных реляций Храбровицкого об объеме проделанной им работы для издания "Истории моего современника", где фигурируют и "2000 экземпляров книг, газет и журналов", огромное количество просмотренных архивных материалов, героическая работа в течение 22 месяцев "с утра и до 11 часов вечера", результатом которой был подготовлен новый текст этого произведения, и обширные комментарии к нему. Но в архивах нет черновиков "Истории моего современника", существует авторская редакция издания, где выражена его последняя воля, и потому все нововведения касаются лишь приложений, глав, которые не вошли в основной текст. В комментариях Храбровицкого вы не найдете и следов чтения 2000 книг, разве что он имел в виду объем всего прочитанного им с момента рождения.

В архиве Храбровицкого хранятся копии и черновики как минимум десятка жалоб на имя зав. редакцией Н.Н. Акоповой, с обвинениями: Бабореко "манкировал своими обязанностями", "бездушно относился к Храбровицкому", и заключительным выводом - "с человеком подобных нравственных и деловых качеств работа невозможна"30. Но Акопова поддержала Бабореко, она понимала справедливость его позиции, и тогда Храбровицкий перенес спор на следующий уровень: он стал жаловаться директору издательства Владыкину, заручился письмом к нему К. Чуковского, и сработал основной закон социалистического хозяйства: начальство всегда больше думает о своей карьере, чем о деле, Храбровицкому дали возможность довести издание "Истории моего современника" до конца. Но не осталась в долгу и Акопова: когда в 1976 году встал вопрос о новом издании "Истории моего современника", она передала его в ленинградское отделение, и издание дважды - в 1976 и 1985 г. вышло с комментариями и предисловием Б.В. Аверина, он сегодня и возглавляет "черный список" Храбровицкого.

В итоге победа обернулась для Храбровицкого поражением, по крайней мере - материальным. Но с поражениями он никогда не мирился, первому из этих изданий он посвятил статью в журнале "Русская литература"31, полную язвительных замечаний, на второе издание откликнулся небольшой рецензией в "Книжном обозрении"32. Кстати, копию этой рецензии Храбровицкий переслал "В сектор издательств Отдела пропаганды ЦК КПСС"33, но в 1986 г. текстологические вопросы ЦК КПСС уже не разбирал, и ее без комментариев переслали в журнал "Русская литература", где она и осталась без ответа.

Фраза "я буду жаловаться выше", знакомая по каким-то скетчам советских лет, далеко не такая бессмысленная. На самом деле за ней скрывался весьма эффективный для того времени прием: в любом случае по жалобе осуществлялась проверка, и уже это досаждало противнику, и чем выше была инстанция, тем больше был моральный урон, а возможностью разбирать суть конфликта высокие инстанции как раз не обладали.

Еще не окончились разбирательства с "Историей моего современника" в Гослите, а Храбровицкий уже разворачивал военные действия по завоеванию права на издание собрания сочинений Короленко, но для этого надо было отлучить потомков писателя от этого промысла. Между тем после национализации права на издания классиков гонорар составителя собраний сочинений писателя в советское время оказался единственным источником легального финансирования потомков классиков. Существовала некоторая негласная конвенция, согласно которой потомки обозначались в роли составителей издания, и им выплачивалось соответствующее вознаграждение. Кстати, составительская работа была самой выгодной, по существу, она сводилась к составлению оглавления будущего издания, то есть перечня включенных в него произведений, а оплачивалась в зависимости от объема издания. Высокая ставка выплачивалась и автору предисловия, и на последнем месте по оплате стояли примечания - там и ставка была ниже, и объем также считался полистно. И вот на издание, где дочери Короленко были обозначены в качестве составителей34, Храбровицкий написал рецензию, после которой имена потомков в изданиях Короленко больше не фигурировали. Сделав ряд мелких замечаний, касающихся в основном состава томов (что-то пропущено, другое, наоборот, по его мнению, включили совершенно напрасно), и общего кислого вывода ("советские читатели получили относительно полное собрание основных художественных произведений и публицистических статей"), отметив, что письма "впервые публикуются в массовом издании", следовала фраза, ради которой собственно и была написана вся рецензия:

"В заключение необходимо отметить неполноту данных о лицах, готовивших издание. Указаны только имена дочерей писателя: С.В. Короленко и Н.В. Короленко-Ляхович. Последняя скончалась за три года до начала издания (14 дек. 1950 г.). С.В. Короленко, скончавшаяся 16 июля 1957 г., во время выпуска издания, была тяжело больна. Имена лиц, непосредственно осуществлявших подготовку собрания сочинений, к сожалению, не указаны"35.

Конечно, Храбровицкий отлично знал, что издание готовилось не три года, что тексты в нем переиздавались и т.д., что, наконец, даже если реальные исполнители не обозначались в выходных данных, в накладе они, как правило, не оставались. Но не о них заботился Храбровицкий: разоблачение наследников имело дальний прицел, уже в начале 1958 года он подал заявку на подготовку собственного издания в журнал "Молодой колхозник", то есть, перекрыв кислород наследникам, он стал энергично продвигать собственный проект. Но план натолкнулся на неожиданное препятствие: после громких судебных разбирательств с бывшей женой пошатнулся и его статус "мужа внучки" Короленко, а короленковедов, готовых прикрыть его своим авторитетом, уже не было, как не было ни образования, ни ученых званий, подкреплявших претензию готовить издание.

В итоге журнал обратился к сотруднице Института мировой литературы М. Соколовой с предложением подготовить новое собрание сочинений Короленко. О том, что за этим последовало, известно из "Письма в ЦК ВЛКСМ" от 8 авг. 1959 года:

"В начале 1958 г. я сделал предложение редакции журнала "Молодой колхозник" … выпустить приложением к журналу собрание сочинений В.Г. Короленко. Затем в течение полутора лет я неоднократно напоминал и справлялся о своем предложении. 27 июля 1959 года мне позвонила моя знакомая М.А. Соколова и сообщила, что ее приглашали в редакцию "Молодого колхозника" и поручили составить план собрания сочинений Короленко. В связи с этим она обратилась ко мне за консультациями. <…> Если имеет место сознательное отстранение меня от предложенной мною работы, то я вправе знать причины, по которым это сделано"36.

Итак, вместо того, чтобы скооперироваться с наивной М. Соколовой, Храбровицкий попытался вырвать работу из ее рук. Мотивы обращения М. Соколовой к нему мне не совсем ясны: никаких особых сложностей подготовка массового издания сочинений Короленко не предвещала, тексты неоднократно переиздавались, имели авторские редакции, комментарием массовые издания не обременялись. Скорее всего, она хотела предупредить возможные отрицательные рецензии.

Но здесь не рассчитал своих сил и Храбровицкий, сразу кинувшись в атаку, победы он не одержал, и то, что последовало за его письмом, надо рассматривать как боевую ничью: первый том открывал биографический очерк, написанный Храбровицким, но подготовка собрания сочинений все-таки осталась за М. Соколовой. Разумеется, издание было подвергнуто критике в заметке Храбровицкого с громким заглавием "Нарушение авторской воли", которую поместил журнал "Русская литература" (1962. № 1). Судя по этой заметке, издание было качественным, поскольку он нашел всего один повод для придирки. Его реплика, хотя и весьма взвинченная по тону, касалась рассказа Короленко "Глушь", написанного в 1885 году. В 1914 году Короленко начинал переработку рассказа, но не довел ее до конца, и не включил рассказ в издание вообще. Мера текстологической неграмотности самого Храбровицкого была такова, что все это он изложил в своей рецензии, но далее с возмущением восклицал: в издании "…воспроизведен текст 1885 г., категорически забракованный автором; о существовании поздней редакции, более совершенной и зрелой, сделанной спустя 29 лет, даже не упомянуто"37.

Что касается упоминаний других редакций произведения в комментариях к массовым изданиям, то такой практики вообще не существует, а неоконченные редакции, какими бы "совершенными и зрелыми" они не казались, публиковать в таких изданиях также не принято, о чем М. Соколова и написала в ответной заметке "Что такое "авторская воля"", помещенной в журнале "Вопросы литературы", где подробно объяснила, что представляют собой эти "неучтенные" ею рукописи:

"Первая из них является копией с газетной публикации с правкой автора <…> Эта вторая редакция рассказа, несомненно, отражает более позднюю "волю автора". <…> Это был первый, черновой этап переделки. Например, вычеркнув целую страницу текста, Короленко ничем ее не заменяет…<…> Вторая рукопись <...> не кончена, она обрывается, и даже многие правленые писателем страницы не вошли в нее"38.

Мы привели эти описания рукописей как явные доказательства правильности текстологических решении М. Соколовой, но, полагая, что дала исчерпывающий ответ на замечания, она явно недооценила бойцовских качеств Храбровицкого, потому что наш герой сдаваться не собирался и сразу взялся за томагавк. Сначала последовала серия писем в журналы "Русская литература" и "Вопросы литературы", где он опровергал опровержение, все время расширяя предмет спора. Когда редакции отказались их печатать, он стал по привычке брать выше, переносить бои в "инстанции". Письма полетели сначала по месту работы М. Соколовой в ИМЛИ, потом в Отделение литературы и языка, у которого Институт находился в подчинении, потом на имя возглавлявшего Отделение В.В. Виноградова:

"…Я слышал, что при Отделении языка и литературы образован научный совет по текстологии. Прошу Вас поручить Совету рассмотреть текстологический спор по поводу издания произведений В.Г. Короленко…"39

Дважды писал Храбровицкий Ю. Оксману, пытаясь поднять его на борьбу с М. Соколовой40. Итак, элементарный спор вокруг редакции одного небольшого рассказа был возведен в ранг "спора по поводу издания произведений В.Г. Короленко", который необходимо было рассмотреть на Отделении литературы и языка (ОЛЯ). Несмотря на абсурдность этой просьбы (массовые издания ни Совету по текстологии, ни ОЛЯ не подчиняются), неприятности это обращение сулило немалые. Научные сотрудники ИМЛИ люди служивые, начальство везде не любит, когда его беспокоят, тем более, что речь идет о "левой работе" подчиненных, приносившей в те времена немалый доход.

В архиве Храбровицкого сохранились объяснения М. Соколовой, которые она давала для академических инстанций по поводу его обращения, и которые методично ему пересылались, в содержательной части они повторяли все то, что было высказано ею в журнале "Вопросы литературы". Можно представить себе, чего стоило каждое новое объяснение, сколько было потрачено нервов! Тем не менее, добиться сатисфакции от академических инстанций Храбровицкому явно не удалось, потому что на очередном его письме мы находим впечатляющую выписку:

"Основы гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик. М., 1962 (Законом от 8 декабря 1961 г. введены в действие с 1 мая 1962 г.). Статья 7. Защита чести и достоинства. Гражданин или организация вправе требовать по суду опровержения порочащих их честь и достоинства сведений, если распространивший такие сведения не докажет, что они соответствуют действительности. Если указанные сведения распространены в печати, они, в случае несоответствия их действительности, должны быть опровергнуты также в печати"41.

Итак, Храбровицкий решил "запалить" М. Соколову судебным иском, хотя непонятно, как спор о редакции рассказа можно было превратить в судебный процесс по защите чести и достоинства, но, думается, чтобы получить инфаркт иному достаточно и повестки в суд. Самый потрясающий в этом споре текст - развернутый план военной кампании от 22 августа 1962 г. на трех страницах, написанных убористым почерком. Война в этот период была перенесена на "самый верх". Там фигурирует и Черноуцан, и Н.М. Чернов (оба в то время работники аппарата ЦК), сотрудник "Литературной газеты" Б. Галанов ("это результат моего обращения к Чернову"), и Н.Н. Юргенева из "Вопросов литературы" ("письмо мое в редакцию решили не печатать; на вопрос о мотивах ничего по существу не сказала, но смысл был такой, что это не представляет интереса; <…> тон был нервный и озабоченный"42). В Совете по текстологии ставка делалась на Оксмана:

"Сейчас звонил Гришунин Андрей Леопольдович - секретарь Совета по текстологии. Сказал, что "прочел с удовольствием" и будет докладывать Оксману"43.

Но и Совет по текстологии и Ю.Г. Оксман отказались вмешиваться44, да и не могло быть иначе - Совет по текстологии никакими карательными полномочиями не обладал, оставался суд, тут надежды вселял А. Ваксберг ("Он считает, что подходит под статью 7"). Неизвестно, какой из сценариев продолжения войны пошел в работу, в архиве они сохранились лишь в виде планов.

Изучая историю этих битв, постепенно начинаешь понимать, кто же на самом деле попал в этот черный список. На самом деле это люди, в жизни которых Храбровицкий сыграл роль "топора в руках судьбы", то есть это список жертв автора "Очерка". Среди них наиболее пострадавшей частью являются специалисты по творчеству Короленко, я уж не говорю про его дочерей, не говорю про внучку писателя, в конфликтах с которой речь шла даже о действиях с его стороны прямо уголовных, но и Е.И. Гибет, и Б.Д. Летов, и А.К. Бабореко, и М. Соколова, и Г.А. Бялый могут быть включены в список "от Храбровицкого умученных".

Уже говорилось, что среди жертв Храбровицкого чаще всего оказывались люди, проявлявшие к нему участие, как это было, например, с Ю.Г. Оксманом, который имел несчастие поддержать его краеведческие работы. В комментариях к "Очеркам" приведены надписи на книгах, подаренные Оксманом Храбровицкому, в письмах сохранились дружественные отзывы о его публикациях. Но и это выигрышное для Храбровицкого покровительство длилось недолго, он злоупотребил доверием Оксмана. В 1957 году Оксман разрешил Храбровицкому ознакомиться с двумя письмами Короленко к Д.П. Якубовичу, поступившими в редакцию "Литературного наследства", где затевалась подготовка тома, посвященного литературе первых десятилетий XX века.

Знакомство с чужой работой до ее публикации предполагает запрет на ее использование, но Храбровицкий, даже не задумываясь над этим негласным правилом, поблагодарил Оксмана и пообещал включить эти письма "в подготавливаемую мною "Летопись" Короленко"45. Когда же Оксман выразил свое возмущение его научной бесцеремонностью, Храбровицкий стал ему объяснять, что никаких предупреждений о неразглашении содержания писем он от Оксмана не получал и т.д.46 Итогом стало письмо Оксмана от 8 сентября 1957 года: "Уважаемый Александр Вениаминович, я, конечно, не помню, в каких именно словах я просил Вас не разглашать содержание писем Короленко, с которыми вас познакомил. <…> На будущее время буду осторожнее, а вы не станете огорчаться на мою якобы придирчивость…"47.

Кстати, сходная история произошла и с неопубликованным текстом "Архипелага ГУЛАГ", с которым Храбровицкого познакомили одна из помощниц Солженицына - Н.М. Аничкова; как признается Храбровицкий в "Очерках", он читал рукопись "около трех часов в ее квартире, разумеется, бегло" (С. 151). В главе о Н.М. Аничковой из книги "Бодался теленок с дубом" Солженицын вспоминал, что она познакомила его "…с зятем Короленко (обратите внимание на этого "зятя", видимо так он рекомендовал себя при знакомстве, что называется, "невзирая на" - Е.И.) А.В. Храбровицким, любителем архивов, - по своему почину он множество сведений мне перетаскал и нужных, и ненужных. (В благодарность мы размякли, дали ему один том "Архипелага" подержать в руках полчаса без выноса - и потёк по Москве слух об "Архипелаге", и даже за границу перекинулся. Сколько усилий было опровергать, сколько опасений!)"48. В качестве комментария приведу цитату из написанного тогда письма Солженицына к Е.Ц. Чуковской, которая, кстати, после всей этой истории также угодила в проскрипции Храбровицкого. Письмо Солженицына к ней было написано около 28 апреля 1968 г., оно дает представление о причинах его опасений: "Скажите НН'ам49: Храбровицкий трепется об Архипе направо и налево и уже неблизкие люди знают какие-то подробности. Это - ужасно. <…> Если будете завтра у НН - предложите им вызвать Храбровицкого и прочесать мозги как следует. От моего имени сказать ему, что он губит сотни людей, и я ему не прощу никогда"50.

Храбровицкий эту историю излагает со своей точки зрения: подержав в руках "Архипелаг" в течение трех часов, он стал рассказывать о существовании "рукописи объемом 1200 страниц машинописи" (С. 151), и когда слухи об этом дошли до Солженицына, тот написал ему записку, "в которой обвинял меня, что я разглашаю содержание рукописи "Архипелага Гулаг" и требовал ("Я требую"), чтобы я это прекратил. Но мне дали читать рукопись, не предупреждая об ее секретности… и т. д." (С. 151). Как водится, Храбровицкий написал Солженицыну возмущенное письмо, итог общения с ним Солженицын подвел в письме к Л.К. Чуковской от 12 апреля 1969 г., которую Храбровицкий также призывал к активным действиям в свою защиту: "Ни в коем случае не принимайте Храбровицкого: после 5-часового разговора Вы ляжете в постель на месяц. Он - трижды липучий!"51 Это не мешает Храбровицкому в "Очерках" утверждать, что Солженицын якобы хотел поручить ему редактирование "Архипелага"! (С. 151).

Совсем анекдотично выглядит в статье А.П. Шикмана пример "правозащитной" деятельности своего подопечного: "Храбровицкий написал восторженное письмо А.И. Солженицыну в связи с романом "В круге первом" и послал его главному редактору "Правды" М.В. Зимянину и Федину, в качестве доказательства, что Солженицына печатать необходимо" (С. 11). Аргумент, конечно, могучий, но роман ходил в самиздате, а такое письмо давало след к обнаружению рукописи, подобная "правозащитная" деятельность кое для кого могла обернуться конкретным сроком…

Кстати, в недавно изданном дополнительном седьмом томе собрания сочинений Варлама Шаламова содержится неожиданный ключ к причинам некоторых негативных характеристик (например, характеристики Чуковского), для которых, если судить по их переписке, оснований не было - Чуковский безропотно откликался на все многочисленные просьбы Храбровицкого о рекомендациях, письмах в защиту и т.п. Кроме одной: Храбровицкий попросил у него крупную сумму взаймы с рассрочкой на несколько лет, Чуковский ему отказал, и отсюда проистекали рассуждения о его якобы скупости. Но в новом томе собрания сочинений В. Шаламова, куда вошли его незавершенные и неопубликованные произведения, впервые появилась его неоконченная пьеса "Вечерние беседы". В одном из героев пьесы с фамилией Крушельницкий легко угадывается Храбровицкий, в уста которого вложены слова об "оксмановской клевете", о том, что "Оксман говорит, что я осведомитель", что "Чуковский и Оксман против меня. Они-то и пустили этот слух, что я провалившийся осведомитель"52. Видимо, Храбровицкий некогда обвинял Оксмана в том, что тот с подозрением относился к его "правозащитной" деятельности, а Чуковского - в тайной или явной солидарности с ним. В шаламовском очерке "В дебрях "Советского писателя"" Храбровицкий фигурирует уже под собственным именем и уже от своего лица Шаламов называет его "осведомитель и стукач"53. Возможно именно поэтому в "Очерках" Храбровицкого Шаламов изображен как человек еле знакомый и абсолютно невменяемый, что вряд ли в описанный период соответствовало реальности.

В общении с людьми Храбровицкий вообще никаких обязательств и запретов не признавал. Нам неизвестны его письма к Т.А. Бакуниной-Осоргиной, видимо, он хотел заинтересовать ее разысканиями в советских архивах, касающимися ее жизни в России, но ответом на эти поползновения стало ее буквально умоляющее письмо от 27 апреля 1968 года: "Очень Вас прошу не ходить в Архив для изучения моей личной переписки, а если это мое письмо опоздало, и Вы уже исполнили Ваше намерение, по крайней мере, не сообщать мне о результатах. Дайте мне сначала умереть. Вас, возможно, удивит такая реакция на сообщение, которое Вы делаете в Вашем письме. Вы так привыкли изучать литературные материалы, что, по-видимому, больше не делаете разницы между людьми умершими и еще живущими, которые, м.б., не хотят, чтобы чужие руки и глаза копались в их личной жизни". На письме сохранилась приписка Храбровицкого, который с сожалением констатировал лишь, что в фонде ее писем не оказалось54.

Много комментариев можно было бы еще добавить к "Очерку моей жизни" Храбровицкого, который создает очень лживый образ автора, мало пригодный для представления "России в мемуарах". А поскольку существует опасность, что со сменой поколений, с уходом живых свидетелей времени, новые читатели будут судить об эпохе и ее героях по таким вот "Очеркам", то их публикация вызывает целый ряд недоумений. По жанру все, что писал Храбровицкий, больше всего напоминает те доносы и жалобы, которые он всю жизнь рассылал в самые разнообразные инстанции. И потому, закрывая эту книгу, так и хочется поставить на ней резолюцию: "Факты, изложенные в "Очерке" не подтвердились, претензии к поименованным лицам необоснованны". Более того, здесь содержится целый ряд утверждений откровенно клеветнического характера, и к ним в гораздо большей мере применима та самая статья 7 о защите чести и достоинства, которую некогда Храбровицкий хотел использовать с подачи А. Ваксберга.

И тут встает еще один вопрос общего характера, касающийся самого жанра разоблачительных мемуаров и дневников, где современники описываются не всегда беспристрастно. Судьба таких "человеческих документов" очень часто напоминает ружье, которое в первом акте висит на стене, и рано или поздно выстреливает; всегда найдется человек ради сенсации готовый протолкнуть их в печать. С мемуариста, что называется, взятки гладки - он пишет, что думает, сам жанр мемуаров предполагает субъективность взгляда, наличие неточностей и т. п. Всем памятны скандалы, связанные с публикацией воспоминаний Н.Я. Мандельштам, задевшей репутации многих современников, и далеко не всегда справедливо. За ее мемуарами стояла незаурядная и незаурядно трагическая жизнь, тем не менее современники пробовали ей возражать, тут нельзя не вспомнить и письмо В. Каверина, и очерк Лидии Чуковской "Дом поэта", опубликованный совсем недавно. Современники имели основание спорить с Н.Я. Мандельштам на равных, желая, так сказать, приобщить собственные свидетельства.

Но когда такие разоблачения проникают на страницы печати из уст человека никому неизвестного, не имеющего никакого морального авторитета, и очень сомнительный - научный, тут уж издатели и публикаторы выступают в роли распространителей информации, а в случае с Храбровицким - информации заведомо ложной в силу хотя бы "психиатрического шлейфа", как осторожно выразилась С.В. Житомирская, ссылаясь на известный ей медицинский диагноз. И поскольку все те, о ком сообщается эта негативная информация, успели уйти в мир иной - кто встанет на защиту репутации этих весьма известных людей, которых прямым текстом называют доносчиками, лгунами и интриганами. Это уже не воспоминания, а квалификационные характеристики, касающиеся именно чести и достоинства людей. Что дает право публикаторам вот так, без комментариев обнародовать подобные проскрипционные списки?

Комментаторы в этом случае просто обязаны проверять факты и комментировать, тем более, что архив Храбровицкого дает такие возможности. Очень многое можно было бы проверить, прежде чем выпускать в свет.

Взять хотя бы утверждение, что Чуковский обращался к Храбровицкому, когда тот был еще никому неизвестным сотрудником пензенской газеты "Сталинское знамя", с предложением работать над подготовкой народного издания Некрасова. Можно задуматься, с какой это стати Чуковский, который начиная с 1920 года и почти до конца дней непрерывно издавал Некрасова в разных видах, и, к слову сказать, для которого до середины 50-х годом эти издания были основным источником существования, стал бы звать в помощники провинциального журналиста, с которым едва успел обменяться письмами? Или другой пример, они оставляют без комментариев утверждение Храбровицкого, что Солженицын собирался поручить ему редактирование "Архипелага ГУЛАГ". История создания и публикации за границей этой главной книги А. Солженицына исчерпывающе описана в книге "Бодался теленок с дубом", и содержащееся там высказывание о Храбровицком мы привели выше. Но главное - история рукописи "Архипелага", рассказанная Солженицыным, была такова, что ни о каком редактировании и речи быть не могло, если даже за простое хранение рукописи Е. Воронянская поплатилась жизнью. Да похоже, в истории книги не было такого момента, когда рукопись полностью, а не по частям находилась в руках автора… Откуда же взялся этот непрошенный редактор? Кстати, в обширном архиве Храбровицкого почему-то письма Солженицына отсутствуют, как отсутствуют и ряд писем Л.К. Чуковской, о существовании которых можно судить по ответным письмам Храбровицкого в ее архиве. Так что, упрекая Чуковского в утрате письма Короленко 1916 г., сам Храбровицкий далеко не все сохранял для потомков.

Ответственность публикаторов текстов, подобных "Очеркам" Храбровицкого, не меньшая, а гораздо большая, чем ответственность автора; его право на субъективность обеспечено правом свидетеля, который может быть слепым, забывчивым, пристрастным, у историка литературы такого права на субъективность ("кого люблю, тому дарю…") нет, напротив, он должен отвечать за те факты, которые распространяет. Ответственное отношение к человеческой репутации особенно важно в условиях современного резкого падения интеллектуальной культуры, когда скандал становится едва ли не единственным двигателем успеха, а слава Герострата - предметом вожделений.

Конечно, образованного и думающего читателя "Очерки" Храбровицкого вряд ли расположат в его пользу, слишком очевидны патологические свойства его ума и характера. И потому возникает недоумение: если на протяжении всей книги нас убеждают, что венцом деятельности Храбровицкого была его работа над "Летописью жизни и творчества Короленко", если в "Очерках" сказано, что еще при жизни он заставил Ленинскую библиотеку принять ее на хранение, почему же апологеты Храбровицкого не издали эту "Летопись" и предлагают нам поверить в ее научную ценность на слово? Между тем, это был единственный способ подтвердить репутацию "лучшего знатока биографии Короленко", а если "Летопись" и вправду окажется столь ценным трудом, может быть и на все то, что пришлось вынести от него разным людям, мы будем смотреть иначе? Но если нас пытаются убедить в высоких моральных качествах Храбровицкого, то не стоило бы вообще печатать этот "Очерк" под его именем, наоборот, надо было выкрасть его вместе с архивом и сжечь, либо печатать без имени автора под заглавием "Записки сумасшедшего" для сугубо медицинских целей.

Евгения Иванова

1. Воспоминания о К.И. Чуковском. Составление и комментарии Е.В. Ивановой и Е.Ц. Чуковской. М.: Никея. 2012.

2. Храбровицкий В. Очерки моей жизни. М.: НЛО. 2012. С. 181. Далее ссылки на это издание даются в тексте, в скобках указывается страница.

3. ОР РГБ. Ф. 620. К. 46. Ед.хр. 11. Л. 1

4. Лозовская К. Записки секретаря // Воспоминания о К. Чуковском. М., 1983. С. 228-273.

5. Непомнящий В. Учитель // Воспоминания о Корнее Чуковском. М., 1983. С. 462.

6. Житомирская С.В. Просто жизнь. М.: 2006. С. 310.

7. Там же.

8. ОР РГБ. Ф. 357. Карт. 5. Ед. хр. 39. Л. 1.

9. Там же. Л. 7-8.

10. Там же. Л. 12.

11. ОР РГБ. Ф. 357 карт. 5. Ед. хр.1.

12. Издательский договор см.: ОР РГБ. Ф. 357. Карт. 5. Ед. хр. 3. Л. 1.

13. Храбровицкий А.В. Очерк моей жизни. С. 49.

14. Там же. С. 87.

15. Там же. С. 50.

16. Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2007. Т. 13. Дневник. 1936-1969. С. 131.

17. Зильберштейн И. "Душа обязана трудиться…" Интервью вела Е. Таратута // ЛГ. 1979. 21 ноября. № 47. С. 1.

18. Ф. 357. К. 43. Ед. хр. 13. Л. 4.

19. Там же. Л. 5.

20. Конспекты времени. Труды и дни А. Ратнера. М.: НЛО. 2007. С. 219.

21. ОР РГБ. Ф. 357. Карт. 4. Ед. хр. 18. Л. 1.

22. Там же.

23. Дерман А.Б. Писатели из народа и В.Г. Короленко. Харьков. 1924. С. 8.

24. Материал этой битвы заинтересованный читатель найдет в архиве Храбровицкого - ОР РГБ. Ф. 357. К. 4. Ед. хр. 18.

25. ОР РГБ. Ф. 357. Карт. 4. Ед. хр. 19. Л. 3.

26. Летов Б.Д. Короленко-редактор. Л., 1961.

27. ОР РГБ. Ф. 357. Карт. 4. Ед. хр. 19. Л. 9.

28. Там же. Л. 10 об.

29. Храбровицкий А. Не написано, а составлено // Новый мир. 1962. № 8. С. 262-263 ("Книга Г. Миронова состоит из множества эпизодов, являющихся иллюстрациями биографической канвы; они лишены внутренней связи" (С. 262).

30. ОР РГБ. Ф.357. Карт.5. Ед. хр. 8.

31. Храбровицкий А. О тексте "Истории моего современника" // Русская литература. 1976. № 1. С. 219-222.

32. Храбровицкий А. Издание новое, а ошибки прежние // Книжное обозрение. 1986. № 16. 18 апреля. С. 8.

33. Копию мне предоставил Б.В. Аверин.

34. Короленко В.Г. Собр. соч.: В 10 т. М., 1953-1956. Подг. текста и примеч. С.В. Короленко и Н.В. Короленко-Ляхович.

35. Вопросы литературы. 1957. № 4. С. 211.

36. ОР РГБ. Ф. 357. Карт. 5. Ед. хр. 42. Л. 1.

37. Храбровицкий А. Нарушение авторской воли // Русская литература. 1962. № 1. С. 239.

38. Соколова М. Что такое "авторская воля"? // Вопросы литературы. 1962. № 9. С. 237.

39. ОР РГБ. Ф. 357. Оп. 4. Ед. хр. 23. Л. 9

40. Письма Ю.Г. Оксману от 26 августа 1962 и от 30 апреля 1963 года см.: РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. Ед. хр. 977. Л. 23). Заявления в Научный совет по текстологии Храбровицкий подавал в сентябре 1962 г. и в апреле 1963 г.

41. Там же. Л. 12.

42. Там же. Л. 18.

43. Там же. Л. 19.

44. ОР РГБ. Ф. 357. Карт. 14. Ед. хр. 28. В ответ на очередное обращение Храбровицкого 23 августа 1963 г. Оксман писал: "Мое личное мнение не может считаться мнением Бюро Научного совета, а потому до рассмотрения вашего заявления в Бюро я не могу сообщить вам ничего…" (ОР РГБ. Ф. 357. К. 14. Ед. хр. 28).

45. РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. Ед. хр. 977. Л. 16.

46. Там же. Л. 17.

47. ОР РГБ. Ф. 357, картон 14. Ед. хр. 28.

48. Солженицын А. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни. М.: Согласие. 1996. С. 352.

49. Так Солженицын в переписке обозначал Н. Г. Левицкую и Н.М. Аничкову.

50. Архив Е.Ц. Чуковской.

51. "Слово "Самиздат" пишется с большой буквы…" Из переписки Александра Солженицына и Лидии Чуковской (1967-1974). Публикация, подготовка текстов и комментарии Е.Ц. Чуковской // Солженицынские тетради. Материалы и исследования. М.: Русский путь. 2013. Вып. 2. С. 56.

52. Шаламов В. Собр. соч. М.: Книжный клуб Книговек, 2013. Т. 7, дополнительный. С. 388.

53. Там же. С. 418.

54. Сообщено М.А. Фроловым.

Яндекс цитирования