ИС: "Творчество Б.К.Зайцева в контексте русской и мировой литературы ХХ века", Калуга, 2003

Б.К.ЗАЙЦЕВ И К.И.ЧУКОВСКИЙ:
ТВОРЧЕСКИЕ И БИОГРАФИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

В обширном литературном наследии К.И.Чуковского немало страниц отведено творчеству российских и зарубежных писателей. В 1907-1913 гг. он выступал со статьями, посвященными молодым авторам, своим современникам, публиковал в газетах и журналах обзоры литературы. В то время он и обратил внимание на творчество Б.К.Зайцева.

Они были почти ровесниками. Зайцев старше всего на год с небольшим, и у них много общего, что со временем могло бы сблизить их. Оба были талантливы, оба без поддержки пробивали себе дорогу, надеясь только на собственные способности и силы.

В поисках своего пути Зайцев оставил три высших учебных заведения, так как больше всего хотел писать, и инженерная карьера его никак не привлекала. Не падал духом и упорно шел к своей цели, хотя редакторы, благосклонно встречая его первые опыты, не спешили их печатать. Чуковский также перепробовал немало профессий, стремясь к любимой литературной работе.

Когда пришла слава, ни Зайцев, ни Чуковский не сломались под ее тяжестью, постоянно помогая и поддерживая других, именитых и неименитых.

Оба были европейски образованными людьми, знали языки. Чуковский, по его словам, в молодости работал в Лондоне "плохим корреспондентом" "Одесских новостей", и, "выучив язык самоучкой", стал переводчиком художественной литературы.

Зайцев смолоду влюбился в Италию и также самостоятельно выучил итальянский: свободно читал, говорил, сделал перевод первой части "Божественной комедии" Данте "Ад", который был отмечен как одно из самых примечательных событий в преддверии 700-летия со дня рождения поэта, и сегодня вызывает восторг и восхищение.

И один и другой написали книги о своих современниках, вели дневники, переписку со многими известными и неизвестными людьми. И спустя много лет публикации этих дневниковых и эпистолярных материалов стали почти сенсацией, потому что являются ценнейшими документами и прекрасным образом дополняют и проясняют многое в жизни людей ушедшей эпохи.

Наконец, оба создали семьи, в которых и дети и внуки много делают для сохранения их творческого наследия, бережно и умно относясь к нему.

После революции Чуковский и Зайцев оказались в разных странах, в разных условиях жизни, но одинаково продолжали служить своей родине, рассматривая литературу не только как вид искусства, но и как жизненно важную форму влияния на общество.

Зайцев, живя в эмиграции и не имея возможности приезжать в Россию, оставался верен ей и своему призванию. Чуковский, почти всю жизнь проведший в той стране и в тех условиях, с которыми не примирился его сверстник, достиг мировой известности, сумев в обстановке несвободы также не изменить своим принципам и делу.

Ни Зайцев, ни Чуковский не были замкнутыми кабинетными писателями. В 1921г. московские писатели избрали Зайцева председателем своего творческого Союза, эту миссию он выполнял долгие годы и в Париже, объединяя литераторов первой волны русской эмиграции, помогая решать все возникающие проблемы, делая это честно, самозабвенно и безупречно. Чуковский в 20-е гг. входил в Высший совет, который управлял знаменитым Домом искусств (ДИСК, "сумасшедший корабль", по определению Ольги Форш), работал в десять лошадиных сил - как историк литературы и мемуарист, литературовед и переводчик, теоретик художественного перевода и лингвист, детский писатель и исследователь детской литературы.

Можно привести немало примеров, когда пути писателей, живущих в разных мирах, и в сущности очень разных, незримо пересекались.

Оба любили Чехова, писали о нем. Борис Константинович в 1954 г. издал беллетризованную биографию А.П.Чехова, над которой работал много лет, оставил светлые воспоминания о своих коротких встречах с ним в Ялте и в Москве, в литературном кружке Н.Д.Телешова "Среда". Выпала ему и скорбная честь вместе со студентами нести гроб с телом Чехова до Новодевичьего кладбища. Он писал в дневнике, что Чехов "сопровождает его с юношеских лет, наверное, уж до могилы не расстанемся...".

Нередко в его письмах к разным адресатам можно встретить упоминание Чехова. Например, в письме от 22 июня 1914 г. Г.Чулкову он пишет: "Мы знакомы с тобой более 10 лет, когда жив был еще Чехов"1.

Корней Иванович в заметке "О себе" писал: "Чехов, как и Некрасов, был одним из наиболее оболганных русских писателей. И я считал своим долгом освободить его образ от той многолетней лжи, которую горе-критики нагромоздили вокруг его имени" 2.

Борис Константинович был внимателен к тому, что пишут о его любимом писателе. "Недавно прочитал у Чуковского очень много о Чехове (в кн. "Современники"), - читаем в дневниковых записях Зайцева за 13 мая 1963 г. - Он Чехова просто обожает. Это мне понравилось. В противность прежней критике ("нытик", "неврастеник"), он возводит его в "деятели" - уж очень даже получился "деятель"!

Конечно, Чехов был и сильный человек, и человеколюбивый, и очень много делал добра. Боролся с голодом в деревне, и с холерой, и на Сахалин ездил из-за каторжников - замечательные черты писателя именно "русского". Все-таки... - если бы он не был художником и поэтом, все это отошло бы в тень.

У Чуковского есть выражения: "гигант", кажется, и "великан", - вот это Чехову совсем не подходит. Ничего от Микель-Анджело, Бетховена или Толстого в нем не было. Он и обаятелен именно своей "будто бы" незаметностью: скромный полевой цветок, но такой, какого не забудешь. Гиганты при этом не носили пенсне, не покашливали, как бы стесняясь своего кашля, и не протестовали, когда фамилию их напечатают жирным шрифтом в списке других писателей.

Во всяком случае, приятно было читать о Чехове у Чуковского - из-за любви его, хотя главного, что я люблю у Чехова, он не затронул. Положим, в условиях российских теперешних многого и нельзя было затронуть. Попробовал бы Корней Иванович написать, что все духовные лица у Чехова изображены более чем привлекательно..."3 Что ж, взгляд Зайцева на Чехова понятен без комментариев. Дневниковые записи свидетельствуют, что писатель радовался каждой книге, вышедшей в России, вот и удачу Чуковского отметил, уточняя, объясняя, стремясь, чтобы образ Чехова был запечатлен как можно четче, точнее.

Писатели обменялись лишь несколькими письмами, но как много они сумели сказать друг другу. По свидетельству Е.К.Дейч, в парижском архиве Зайцева хранятся письма Чуковского. В одном из них (от 25 февраля 1969 г.) он пишет Зайцеву: "Ваша книга о Чехове, как и все, что Вы пишете, осиянная книга. Сейчас, когда я надолго залег в своей комнате, после целого цикла сердечных припадков, она для меня утешение и радость. Мне кажется, что она во сне светится на моих сумрачных полках... Очень обрадовала меня глава об "Архиерее". Этот сверхгениальный рассказ для меня на одном недосягаемом уровне с рассказами "Студент" и "Гусев". Вы первый сказали о них верное и прочное слово... И я счастлив, что мне довелось прочитать поэтическую книгу о Чехове"4.

"Вы были одним из первых, кто обо мне, мальчишке литературном, писал более полувека тому назад"5, - читаем в письме Чуковскому от 15 февраля 1966 г. И еще раньше, 3 февраля 1963 г.: "Боже, сколько времени прошло с тех пор, когда Вы писали обо мне в "Речи"! А я помню. Что-то о стихийности и некоем пантеизме. Теперь никакого пантеизма у меня нет..."6

Перу Чуковского принадлежит несколько статей, посвященных творчеству Зайцева. Две из них напечатаны в газете "Речь" - "Отпевание индивидуализма" и "Пафос косности и безжеланности", написанные соответственно в 1907 г. и 1913 г. Позже в несколько переработанном виде они печатались в сборниках7, и это свидетельствует, что автор дорожил ими и они не были случайными, что Чуковский выделил Зайцева "из вереницы наших усадебных классиков", как образно он сам обозначил литературную молодежь своего времени. И позже он писал Зайцеву: "Светлые воспоминания о Вашей поэзии, той душевной ясности, к которой она так властно приобщила меня, я пронес через всю свою жизнь"8.

Зайцеву было важно, что такой авторитетный, по сути дела один из лучших предреволюционных критиков, обратил внимание на его первую книгу, которая включала всего 9 рассказов9.

Очевидно, после первой рецензии, которая появилась в "Речи" 4 ноября 1907 года, они познакомились. В одном из писем от 5 декабря 1907 г. Чуковский упоминает: "Был у меня с визитом Борис Зайцев, а сейчас я иду в Третьяковку"10.

Однако можно предположить, что первые рецензии, написанные Чуковским, Зайцева не очень вдохновляли. Написаны они ярко, образно, остро, в соответствии с теми требованиями, которые Чуковский сформулировал в письме к М.Горькому как свое критическое кредо: "Критика должна быть универсальной, научные выкладки должны претворяться в эмоции. Ее анализ должен завершаться синтезом, и покуда критик анализирует, он ученый, но когда он переходит к синтезу, он художник, ибо из мелких и случайно подмеченных черт творит художественный образ человека. Критика должна быть научной, и эстетической, и философской, и публицистической"11.

Как и положено критику, Чуковский не оставляет незамеченным ни одного недостатка. Он упрекает писателя в том, что тот "очень часто сближает людей с животными и растениями", что "у персонажей Зайцева почти нет индивидуальных особенностей", что "Зайцев - поэт сна. Ни у одного русского писателя люди не спят так часто, как у него", что "иногда он даже слишком сладок: "Май" и "Полковник Розов" приторны, как патока!"12

Многие, о ком писал Чуковский, не прощали такой критики, на долгие годы запоминали и при случае колко и метко могли укорить. Время показывает, что Зайцев по-другому воспринимал замечания в свой адрес. Он и сам был требователен к себе. Посылая один из первых своих рассказов Чехову, он просил ответить ему предельно честно и правдиво, ничего не утаивая, ибо "тяжело, когда жалеют. Да и вредно... Итак, жду хоть и сурового, но совсем искреннего ответа"13.

В заметке "О себе" Чуковский писал, оглядываясь на пройденный путь, что "в качестве критика он если бы даже хотел, не умел бы написать о том или ином литературном явлении хоть одно неправдивое слово". И продолжал: "В молодости это стремление к борьбе с установленными, тривиальными мнениями придавало иногда моим писаниям задиристый, запальчивый, крикливый характер, от которого я избавился лишь в зрелые годы, в послереволюционный период, потребовавший от писателей максимальной серьезности. Тяга к новаторству, к преодолению косных, заплесневелых идей присуща решительно каждому, кто увлеченно работает в какой бы то ни было области знаний"14.

Такое впечатление, что Чуковский через столько лет (1964), возвращаясь к своим ранним рецензиям, имеет в виду именно Зайцева, ибо именно он был увлечен "тягой к новаторству", стремлением писать по-новому, отойти от старых канонов и, характеризуя время, когда входило в литературу его поколение, писал, что "в начале века литература рождалась в столичных гостиных, в богемстве, в анархии", "воздуха, полей, лесов России, вообще свежего воздуха - в прямом и религиозно-мистическом смысле - мало было в ней"15.

Этот воздух полей Зайцев искал вопреки всему. И так радовался, когда это пришло. Очень ценно для исследователей литературы, да и просто читателей, что он сам на многие "загадки" в своем творчестве дал ответы в заметках, статьях, воспоминаниях, держа дверь в свою творческую лабораторию открытой. Он всегда стремился разобраться в тайнах собственного творчества, был склонен к самоанализу.

Известно немало его наблюдений над тем, как рождались образы. Приведем одно из них: "Я возвращался однажды весною в Москву из Царицына, дачной местности... И вот поезд помчал меня к Москве. Я стоял у окна и смотрел, в волнении и почти восторге. Поезд прогрохотал по мосту над рекой, туман расползался над лугами. Вдалеке блестела огнями Москва. Легкое зарево стояло над ней. У этого вагонного окна я и почувствовал ритм, склад и объем того, что напишу по-новому. Нечто без конца - начала - о грохоте поезда, тумане, звездах, лугах, никак не "повесть" для журнала "Русская мысль" - попытка бегом слов выразить впечатление ночи, поезда, одиночества"16.

В фондах Центра хранения современной документации России сохранилась запись беседы Рене Герра17 с К.И.Чуковским. Французский студент писал научную работу о творчестве Бориса Константиновича, и ему было интересно мнение современника. В сопроводительном письме, подписанном заместителем председателя КГБ Захаровым, сказано: "По имеющимся данным, Рене собирает тенденциозную информацию о жизни и настроениях советских писателей. В частности, в январе 1969 г. с согласия Корнея Чуковского Рене записал на пленку его высказывания о творчестве эмигрантского писателя Бориса Зайцева".

Судьбе было угодно, чтобы на склоне лет, более чем через полвека после своей первой рецензии, Чуковский вновь обратил свой взор на писателя, "большим почитателем и всегдашним читателем которого был на протяжении многих лет".

Публикация этой беседы имеет огромную ценность. Собственно говоря, обнародован монолог Чуковского (очевидно, расшифровка сделана не собеседником, а специалистами так называемого "литературного отдела" КГБ. С одной стороны, можно предположить, что они делали свою работу тщательно, скрупулезно, не пропуская ни единого слова, сказанного Чуковским, с другой стороны, есть в тексте какие-то нестыковки, неувязки: писатель говорит, что ему 83 года, хотя в 1969 г. ему было 87 лет. А как объяснить фразу "вот говорите, а мы вас слушаем" - это "мы", к кому его отнести?)

Дважды Чуковский начинает разговор о романе "Голубая звезда", в первый раз ему не нравится, вероятно, разговорный стиль, в котором он начал свой рассказ: "Вот видите, я плохо говорю. Если бы я все это записал", - сожалеет он. И тут же начинает снова, отшлифовав слог: "Об одной картине Лев Толстой сказал: "Мастерство такое, что не видать мастерства". То же можно сказать о романе Зайцева..., главная героиня романа - Москва..." Как самое главное Чуковский отмечает то, что Зайцев "поэтически изображает людей", ценит в своих героях "моральную красоту человеческой высокой морали", умеет ее изобразить"; он говорит, что получил радость, читая эту книгу.

Конечно, через полвека вернуться к автору, о котором писал в молодости, приятно. И он отмечает, что для ранних произведений Зайцева была также характерна идиллическая линия, стремление идеализировать героев, иногда даже чрезмерно, невероятно подчеркивая их чистоту. Но здесь, в "Голубой звезде", это сказано "таким убедительным голосом".

Чуковский находит близость характеров, созданных Зайцевым, с героями Достоевского. Для него Христофоров из "Голубой звезды" - "это как бы герой Достоевского через 50 лет после написания "Идиота". Он говорит, что ему было интересно посмотреть не только ранние художественные поиски Зайцева, но и то, как развивалось его творчество за рубежом, ибо хочется видеть оба полюса его творчества, как он стал писать через полвека после "Голубой звезды": "я перечитал последнюю написанную им повесть, которая называется "Река времен"... и я порадовался за своего сверстника, вот он не бросает своего оружия, а когда берет его, то всегда выходит победоносным триумфатором и прошу простить меня, что когда-то в прошлом я, забияка, так сказать, был не совсем почтителен к его дарованию, которое я всегда признавал".

По мнению Чуковского, Зайцев сохранил такое высокое мастерство, такое чутье русской речи, такую тонкую наблюдательность, такую широту охвата духовной и материальной жизни, которую он восстанавливает, находясь вдали от России, почти, как археолог. "Но археологического в нем все-таки мало, - говорит Чуковский. - Это живой наш современник, с которым мы, может быть, и не согласны в каких-то восприятиях... Силу Зайцеву придает его вера в русского человека, в русскую государственность, в русскую волю, в отказ от мелкого благополучия и мелких удовлетворений... Остается в душе все же какое-то чувство облегчения тем, что было какое-то уважение к той интеллектуальной и высокоморальной жизни, которой жила в то время Москва".

Гордиенко Т.В.

1.Дейч Е.К. Эпистолярное наследие Бориса Зайцева //Зайцев Б.К.Собр.соч. в 11 тт.- М.:Русская книга". - Т.10. - С. 5. Далее в ссылках на это издание указываются лишь том и страница.

2.Чуковский К.И. Соч. в 2-х тт. - М.: Правда, 1990. - Т. 1.- С.9-10.

3.Зайцев Б.К. Указ.соч. - Т.9. - С. 391-392.

4.Зайцев Б.К. Указ.соч. - Т.10. - С.6-7.

5.Зайцев Б.К. Указ.соч. - Т.11. - С.233.

6.Там же. - С.205.

7.Впервые в газете "Речь" (6.01.1913), затем: Лица и маски. - СПб, 1914; Собр.соч. в 6 тт. - М.: Худ. лит, 1969. - Т.6; От Чехова до наших дней. Литературные портреты и характеристики. - СПб: Изд. бюро. - 1908 и др.

8.Зайцев Б.К. Указ. соч. - Т.11. - С. 426.

9.Зайцев Б.К. Рассказы. - М.: Шиповник, 1903.

10.Чуковский К.И. Из переписки с женой (1904-1916)// Культура - Медж.центр им.Н.К.Рериха. - 2002. - №3.

11.Цит. по: Чуковская Е., Чуковская Л. Предисловие к: Берман Д.А. Корней Иванович Чуковский. Биобиблиографический указатель. - М., 1999. - С.8.

12.Зайцев Б.К. Указ.соч. - Т.10. - С.203.

13.Там же.

14.Чуковский К.И. Указ.соч. - Т.1. - С.10.

15.Зайцев Б.К. Указ.соч.

16.Зайцев Б.К. О себе// Указ.соч. - Т.4. - С.587-588.

17.Рене Герра - французский славист, в 1969 г. как студент Сорбонны находился на стажировке в Советском Союзе. Опубликована запись его беседы с К.И.Чуковским о Б.К.Зайцеве. Цит. по: Документы свидетельствуют //Вопросы литературы. - 1993. - Вып.6. - С.221-230.

Яндекс цитирования