ИС: Весы, № 12
ДТ: 1906

Об Уитмане, Бальмонте, нареканиях и добросовестности. Заметка доказательная

Письмо в редакцию1

В 10-м №-е "Весов" появилась заметка г. Корнея Чуковского, "Русская Whitmaniana", написанная в тоне бездоказательно-вызывающем и испещренная ложными утверждениями. Видя, что в "Весах", где как будто ценят литературное слово, после целого ряда выпадов против Бальмонта, появилась, никем сведущим непроверенная, заметка г. Чуковского, я беру на себя малый труд опровергнуть ее и тем снять облыжное обвинение с Бальмонта, чего сам он, конечно, не сделает, ибо будучи Поэтом, будучи Высоким, не захочет наклоняться.

Надеюсь, что редакция "Весов", поместившая заметку г. Чуковского, поместит и мою, как того требует элементарная математическая и логическая точность. В одной из своих книг Герцен говорит: "У развивающейся жизни ничего нет заветного". Ростку, еле показавшемуся из земли, действительно, хочется всегда отстранить и вовсе устранить соседний стебель. В этой игре, как и во всех играх, бывают, конечно, разные исходы, но не безвестные для знакомого с законами теории вероятности. Развивающийся г. Чуковский хотел бы устранить Бальмонта, ? желание тщетное. Я чту гений Бальмонта, как поэта, и великий его талант, как поэта-переводчика, поэта-воссоздателя, и не опасаюсь, конечно, что стройный красивый папирус будет задушен соседней однодневной порослью, но я не хочу, чтобы на стройный стебель падала шелуха с этого растеньица.

Г. Чуковский думает, что "Бальмонт положительно не чувствует языка, с которого переводит". Очень легко в это поверить, когда знаешь, что Бальмонт, во-первых, пересоздал русский стих и научил своим творчеством всех современных русских поэтов быть хорошими стихотворцами, и во-вторых, в течение долгого ряда лет дал нам кристаллически-совершенные переводы Марло, Эдгара По, Шелли, Теннисона, Блэка, Кальдерона, испанских народных песен, ? переводы, оцененные нами, скромной русской публикой, более читающей, чем пишущей, и оцененные специалистами литературного слова и языкознания в Англии, Испании, Франции. Каждому, смотрящему и видящему, четко зримо, что Бальмонт исключительно одаренный, внимательный и тонко-терпеливый строитель в области поэтического искусства. Утонченнейший математик слова, он знает сокровенные законы сочетаний. Он любит слово, как живое существо, как цветок, как возлюбленную, он лелеет его, он видит его изгибы, все оттенки слова. Тайновидец слова.

Стихотворение, которое Бальмонт будто бы неверно перевел, "One's Self I sing", первое стихотворение, которым начинаются "Побеги Травы" (Leaves of Grass by Walt Whitman. London: G. P. Putnam's Sons. Boston: Small, Maynard and Company. 1903. Complete Edition), он перевел совершенно верно, лишь немного перефразировав 3-ю и 4-ую строку, ? как это допустимо в каждом не ученически-дословном, а художественном воссоздании поэзии чужеземной. И здесь, как для него обычно, провидящею расстановкой слов, Бальмонт выявил в красивых очертаниях поэтическую мысль воссоздаваемого им художника. Г. Чуковский, совершенно не знающий английского языка, чему дает свидетельства, с непостижимой развязностью утверждает, что английские слова означают то, чего хочется г. Чуковскому, а не то, что уразумел Уитман и воспроизвел Бальмонт, не то, что есть в каждом словаре, не то, что разумеют англичане, говорящие по-английски в Лондоне, и американцы, говорящие по-английски в Нью-Йорке. Уитман говорит "worthy", Бальмонт переводит: "достойный". Г. Чуковский утверждает: "Нет, это значит - дорогой". Уверяю вас, г. обвинитель, что "worthy" именно означает "достойный", а "дорогой" передается по-английски словами "valuable", "precious", "costly" или "dear" и "beloved", когда речь идет о влечении сердца к сердцу. Уитман говорит: "the Form complete", "полная форма, завершенная форма". Бальмонт передает: "Форма в своем завершении". Именно так, "form" значит "форма", "образ"2. Уитман, как ваятель, любуется на формы того, что он воспевает. Г. Чуковский выдумывает, что "form" означает "тело". "Тело" значит "body", г. Чуковский. Нужно хоть перелистывать, если не прочесть, собрание стихов "Leaves of Grass". Тогда выяснится с уничтожающей убедительностью, что "влюбленник Человеческого Тела", Уолт Уитман, каждый раз, когда хочет говорить о теле, так без ухищрений и говорит "Тело". "Body" - "Тело". Примеры:

Стр. 10-ая: "For life and death, for the Body and for the eternal Soul".

Стр. 25-ая: "Behold, the body includes and is the meaning, the main concern and includes and is the soul; whoever you are, how superb and how divine is your body, or my part of it!"

Стр. 79-ая - 95-ая: "Children of Adam" ("Дети Адама", ряд стихотворений, посвященных именно красоте телесности).

Стр. 79-ая: "The Love, in life of their bodies, meaning and being".

Стр. 80-ая: "O for you whoever you are your correlative body".

Стр. 81-ая: "I sing the body electric", ? там же: "And if the body does not do fully as much as the soul? And if the body were not the soul, what is the soul?..

The love of the body of man or woman balks account, the body itself balks account".

Стр. 88-ая: "Sex contains all, bodies, souls".

Стр. 90-ая: "The body of my love, the body of the woman I love, the body of the man, the body of the earth".

Стр. 95-ая: "Touch me, touch the palm of your hand to my body as I pass, Be not afraid of my body".

Довольно, слишком довольно. Безумец лишь может настаивать на своем недосмотре при таком количестве примеров. Но этого мало. В лучшем гимне Телу "I sing the Body Electric" встречается в главе 5-ой и злополучный (для Чуковского, а не для Бальмонта) термин "форма" в недвусмысленном употреблении.

This is the female form,
A divine nimbus exhales from it from head to foot…

Вот это женская форма,
Божественный ореол от нее истекает от головы до ног…

В этой главе Уитман, как ваятель или как живописец, подробно перечисляет, с технической точностью, отдельные части своего художественного материала, волосы, грудь, бедра, сгиб ног, руки, и, переходя затем к царственно-смелому описанию праздника телесности, оживляясь и постепенно переходя от простой номенклатуры к дышащему пьяностью гимну пола, восклицает: "Не стыдитесь, о, женщины, вы ворота тела и вы же врата души".

Be not ashamed women…

You are not the gates of the body, and you are gates of the soul.

Г. Чуковский говорит: "devout - набожный", Бальмонт перевел - "благоговейный", to adore - поклоняться, "молиться", он перевел - "обожать". Самоуверенно, но невежественно. "Devout" - значит и "набожный" и "благоговейный". Какой оттенок лучше, предоставим знать Поэту. "To adore" - значит именно - "обожать". Так же, как с тем же корнем, это значит "обожать" и по-французски, и по-испански, и по-итальянски. "Молиться" же значит - "to pray". Г. Чуковский изобличает при этом грубое непонимание всего миросозерцания Уитмана. Как большая часть "посвященных", Уолт Уитман, подобно индусам, подобно древним сынам Зороастра и наравне с Блаватской, наравне с Гете и Шелли, был в непрерывном состоянии пантеистической благоговейности, но он не знал набожности и не умел молиться. В стихотворении "Laws for creations", стр. 299-ая, он достаточно определенно говорит: "Что же вы полагаете, буду я указывать вам сотнею способов, как не то, что человек, мужчина или женщина, так же хорош, как Бог? И что нет иного Бога более божественного, нежели вы сами?" И он же говорил: "Не любопытствуйте о Боге"… (L. of Grass, стр. 76-ая.) В "Песне о самом себе", откуда я цитирую сейчас, он говорит, что видит Бога в каждом предмете, но не разумеет его нисколько, не прикасается к понятию о личном Божестве. Для сознающей себя единицы нет ничего выше этого самосознания, и для Уитмана, полного этой сознательности, молитва есть простая невозможность. Молитвенность, благоговейность - да. Ею он был озарен всю жизнь. Но есть молитвенность, при которой не молятся - именно в силу полноты этой молитвенности, - что и было с Уолт Уитманом. Как говорит Уильем Клэрк (The Wolt Whitman. London. 1892), стр. 103-ая: "Полная слез страница из Исповеди Августина имела для него столь же мало смысла, как трактат о болезненном расчленении органических тел для здорового ребенка"3.

В последней цитате из Уитмана-Бальмонта г. Чуковский прямо великолепен. В стихотворении Уитмана "Beat! beat!drums" (L. of Grass, стр. 222-ая) есть строка:

Through the windows - through doors - burst like a ruthless force.

Как Бальмонт верно переводит, это значит: "В окна - в двери - ворвитесь с неумолимою силой", или "подобно безжалостной силе" (что было бы тяжеловесно при буквальности). Г. Чуковский бредит: "Бальмонт не замечает внутренней рифмы". Уитман никогда не писал стихов с рифмами. На протяжении 430-ти страниц полного собрания "Побегов Травы" есть лишь два или три стихотворения с рифмами. Он не любил рифм, не искал их, избегал их, презирал их. Он гордился именно своим свободным нерифмованным стихом, часто лишенным даже всякого ритма, и лишь произвольно называемым "стих". В стихотворении "Long of the Exposition" (L. of Grass, стр. 162-ая) он восклицает: "Долой старые замыслы, долой любовные стихи, обсахаренные рифмой", - "love-verses sugar'd in rhyme". И притом - и притом, - где же в этой цитате из "Барабанного боя" ухо г. Чуковского уловило внутреннюю рифму? С чем рифмует он долгое "doors"? С "burst" или "force"? Чуковский не знает даже разницы между рифмой и простым созвучием. Но что до созвучия, оно параллельно передано у Бальмонта:

"В окна - в двери ворвитесь с неумолимою силой". Нужно было передать крик, и он передан через кричащую букву "и".

Г. Чуковский завершает окончательным делириумом: "но "force" - здесь вовсе не "сила". Здесь - "войско", "полчище", "орда". И Г. Чуковский скорбит об утраченном дивном образе: "Звуки барабана, врывающиеся в окна, как солдаты". Г. Чуковский, "force" есть сила, а "forces" есть "войска". Вот в чем беда. Это как если бы вы, разумея по-польски и ведая, что "zapasy" есть "состязание", решили, что "zapas" есть тоже борьба или полборьбы. Но "zapas" есть "запас", "провизия", а "zapasу" есть "состязательная борьба", вроде вот нашей. "С переменным успехом", как говорит Уитман. "Прекрасный образ" звуков - солдат, лезущих в окна, опущенный Бальмонтом, родился не в мозге Уитмана, а в интеллекте г. Чуковского и скончался безвозвратно на стр. 45-ой литературной хроники № 10-го "Весов" за нынешний год. Еще замечу: если бы г. Чуковский, желая лучше понять великого творца "Побегов Травы", съездил в Америку, как это случилось с Бальмонтом, изучавшим Уитмана не только в Москве, но и в Нью-Йорке, или если бы он просто справился с каким-либо словарем американизмов английского языка, он узнал бы, что "force" в Америке не только означает - "сила", но и "невольники, способные работать в поле". Он бы мог тогда не ограничиваться солдатами, лезущими в окна. Звуки - негры, звуки - черные - невольники могли бы тогда врываться через окна и двери! А Бальмонт знал это, но, банально мысля, не решился обогатить русскую поэзию звуками - неграми.

Всему есть предел. Я не занимаюсь журналистикой. И быть может поэтому, больше читая, чем выводя слова на бумаге, и знакомясь в полноте с предметом, раз он меня интересует, я дивлюсь на беззастенчивость, на безудержную безграмотность журналистов. В той самой злополучной статье, о которой теперь идет речь, г. Чуковский ссылается на Конвея, поправляя Дионео, но Конвея, очевидно, не читал ни тот, ни другой. Если бы г. Чуковский читал Конвея, он не утверждал бы, что "Leaves of Grass" впервые появились в 1856-м году, а знал бы в точности, что первое издание "Побегов Травы" появилось в Бруклине в 1855-м году in ?4?, а второе издание - в конце 1856-го года в Нью-Йорке in ?16?. Если бы г. Чуковский прочел что-нибудь серьезное из книг, написанных об Уитмане (сколько их!), он не говорил бы, что Уитман не испытывал отвращения к убийству и что он записался в братья милосердия лишь по родственным чувствам. Уитман был сторонником освободительной войны, которую считал неизбежностью, но в то же время лично за собой он не признавал права на какое бы то ни было, даже "историческое", даже "освободительное", убийство, и чтоб выйти из дилеммы - бездействовать или убивать - он поступил в братья милосердия. То, что его брат был ранен, лишь было первым толчком. Он записался в лазарет не однажды. Кроме брата, он помог многим раненым и умирающим, и, находясь среди них, разрушил собственное здоровье непоправимо. И Уитман умер действительно в бедности. И он действительно знал гонения и одиночество. Чтоб стать сколько-нибудь сведущим об Уитмане, пусть г. Чуковский прочтет хоть книгу знаменитого Симондса (которого в России не точно именуют Саймондсом).

Мне доподлинно известно, что Бальмонт перевел почти целиком "Побеги Травы". Это его работа последних лет; рукопись находится в данное время в книгоиздательстве "Знание". Кто следит за творчеством Бальмонта, тот знает, что когда эта книга появится, наконец, - в русской литературе будет жемчужиной больше. Пока да будем ему признательны, что он первый в своей лекции, прочтенной в Москве и напечатанной потом в "Весах", дал яркую характеристику Уитмана и ряд переводов из него. Во второй лекции, прочтенной в Париже, он расширил характеристику и дал ряд новых переводов.

Что до выходок, подобных эскападе г. Чуковского, надеюсь после всего вышесказанного, каждый, в ком есть рассудок, образованность и добросовестность, оценит их изящество вполне.

Елена Ц.

1 Давая место "Письму в редакцию" г-жи Елены Ц. и ответу г. Корнея Чуковского, "Весы" считают вопрос вполне выясненным и полемику по его поводу законченной.

2 Слово "form", несколько странно звучащее в нашем русском стихе, весьма излюблено у поэтов, пишущих по-английски. Оно очень часто встречается у Шелли, Эдгара По, Теннисона.

3 В № 7-м за 1904 г. Бальмонт, в своей статье "Певец личности и жизни", дает нам красивую, сжатую и точную формулу миросозерцания Уитмана: "Уитман видит душу за всеми явлениями; за светлыми и темными тканями жизни он видит Единое Целое". Религия Уитмана - космический энтузиазм, тот неистощимый мировой восторг, которому не скучно, и не трудно, и не утешительно создавать все новые и новые сцепленья планет, и каждый миг благословлять свет, и каждый миг благословлять рождающую тьму, исполненную тайн, и в каждом новом цветке ежеминутно торжествовать первое утро Мироздания". Весы

Яндекс цитирования