ИС: "Новый мир", № 3
ДТ: 1970

Сюжетное мастерство критика

(Штрихи к портрету К. Чуковского)

1


В мае 1969 года я получил от Корнея Ивановича письмо после выхода его из больницы, где он лежал довольно долго. Оно кончалось так:

"Еще один урок дала мне больница. Люди (соседи по отделению. - Е. Д.), в общем, симпатичные, работяги, при знакомстве со мною были приветливы, но ни один не знал, что я, кроме детских книг и "От 2 до 5", написал хоть что-нибудь другое. "Неужели вы не только детский писатель?" Выходит, что я за все 70 лет литературной работы написал лишь 5 - 6 Мойдодыров. Причем книгу "От 2 до 5" воспринимали лишь как сборник анекдотов о забавной детской речи".

С крайним изумлением я читал эти строки. И посетовал на "нашу критику" (легко доступное, не лишенное приятности занятие), которая так мало писала о Корнее Чуковском-критике. А потом обозлился - и серьезно - на самого себя. Ведь так я люблю, так восхищаюсь критическими его работами, а не приходило в голову очертить это поразительное по блеску, по художественности явление русской критики.

Я засел за много раз читанные книги и статьи - ранние и последних лет. И все время всплывал вопрос: каковы же особенности мастерства К. Чуковского-критика, в чем секрет необычайной увлекательности его критических работ? Почему - небывалое в критике явление - даже хорошо знакомые страницы, главы, произведения читаешь с тем накалом захватывающего интереса, с каким в детстве глотал Жюля Верна или Купера?

Ответ, мне кажется, таков: Корней Чуковский ввел в критический жанр сюжет, сюжетное построение.

И, может быть, это было не случайно для эпохи, когда Чехов сюжетно воспринимал заурядные житейские околичности (вспомним "Налима", "Хирургию", "Злоумышленника" и т. д.), а Анна Ахматова насыщала сюжетом крохотное лирическое стихотворение.

2


В самом деле, К. Чуковский не упускает случая, чтобы использовать испытанный прием нагнетания интереса: прием неожиданности.

Статья "Леонид Андреев"1 начинается так:

"Он любил огромное.

В огромном кабинете, на огромном письменном столе стояла у него огромная чернильница. Но в чернильнице не было чернил. Напрасно вы совали туда огромное перо. Чернила высохли".

Как это могло случиться? А дело в том, что плодовитый прозаик и драматург уже три месяца как не пишет. И, кроме журнала для моряков "Рулевой", ничего не читает.

Он ходит по огромному своему кабинету и говорит только о морском - "о брамселях, якорях, парусах. Сегодня он моряк, морской волк. Даже походка стала у него морская. Он курит не папиросу, а трубку... На гвозде висит морской бинокль".

Назавтра он выходит в море. В высоких непромокаемых сапогах, в кожаной норвежской шапке. "Как он набивает трубку, как он сплевывает, как он взглядывает на игрушечный компас! Он чувствует себя капитаном какого-то океанского судна. Широко расставив могучие ноги, он сосредоточенно и молчаливо смотрит вдаль. На пассажиров никакого внимания: какой же капитан океанского судна разговаривает со своими пассажирами!.."

А пассажиров всего двое, садовник Степан и Корней Чуковский. "Океанское судно" - обыкновенная яхта. А "море" - мелководный Финский залив.

Проходит какое-то время. Внезапно Леонид Андреев из просоленного моряка превращается в великолепного "герцога Лоренцо", как его тогда называл Репин. "Как величаво он являлся гостям на широкой, торжественной лестнице, ведущей из кабинета в столовую!.. Шествовать бы ему во главе какой-нибудь пышной процессии, при свете факелов, под звон колоколов".

И вдруг вместо величественной походки герцога Лоренцо появляются у Андреева "волжские залихватские ноты". Или еще того неожиданнее и страннее - "библейская мелодия речи".

Чудачества доброго знакомого? Нет, характерные черты писателя. "Герцогом Лоренцо" он становился, когда писал "Черные маски". Моряком - когда работал над пьесой "Океан". "Он невольно перенимал у своих персонажей их голос и манеры, весь их душевный тон, перевоплощался в них, как актер". Актерскими были волжские залихватские ноты, когда создавался "Сашка Жегулев". Еврейские интонации, "даже в частных разговорах за чаем", - когда писалась "Анатэма" с Давид-Лейзером.

Во всех этих неожиданностях сказались существеннейшие черты стиля Леонида Андреева - "тяготение к огромному, великолепному, пышному". Гиперболическому, театральному, поражающему читателя и зрителя. И часто надуманному.

3


Конечно, здесь К. Чуковскому-критику пришел на помощь К. Чуковский - мемуарист и художник.

Но и в "чистом" жанре критики неожиданность у него - излюбленный ход изложения.

Вот в "Книге об Александре Блоке"2 мы переходим от глав, посвященных первой книге стихов, к разделу "Книга вторая". Читаем:

Блок "неожиданно разрушил все рамки, в которых, по ощущению критиков, было заключено его творчество, и явил нам новое лицо, никем не предвиденное, изумившее многих". И "странно читать после первого тома второй".

Если в первой книге - горные высоты, то во второй - низменности и болота: "чахлые кочки, ржавые трясины, болотные впадины, болотные огоньки, болотная стоячая вода". Исчезло то "лазурное, золотое и розовое, что осеняло поэта в первой его книге". Не осталось неба - только "чахлая полоска зари".

И "много зловещих слов" появилось во второй книге: хаос, судороги, корчи, злое, голодное Лихо. Их и в помине не было в первой книге.

Откуда столь резкий поворот? "У Блока появилась новая тема: город". Произошло еще более непредвиденное (К. Чуковский восклицает: "С ним случилось чудо"). Поэт увидел людей.

"Шесть лет он пел свои песни и ни слова не сказал о человеке. Если бы на свете не было ни одного человека, в "Стихах о Прекрасной Даме" не пришлось бы изменить ни строки". Поэт "пел их в безлюдном и беспредметном пространстве". Теперь, очнувшись в крупном многолюдном городе3, поэт "понял впервые, что существует не только он сам и его Небесная Дева, но - и люди".

Как же их увидел Блок? В неожиданнейшем ракурсе - со спины: "согнуть измученные спины", "навалят на спины кули"4. Когда "серафим из своего беспредметного мира прямо упал в петербургскую ночь", его поразило, "как тяжело лежит работа на каждой согнутой спине".

Так остро, как бы физически ощутимо охарактеризован излом в блоковской поэзии: "Первое, что он узнал о людях: им больно".

Конечно, отход Блока от правоверного символизма бросался в глаза. Потускнели, отодвинулись излюбленные прежде таинственные надзвездные выси, магически влекущие своей непознаваемостью. Голубые сияюще-нездешние миры, которым так истово поклонялся поэт ранее, предстали в "Балаганчике" выморочной пустотой за окном, заклеенным бумагой. Вместо них - ресторанные залы и кабацкие стойки, пряная, душная атмосфера ночных кутежей.

Но при всем том, что первую книгу стихов переполняли образы смутно-колышущиеся, мерцающие, сам поэтический символ веры был отчетлив и прямолинеен. Во второй книге компасная стрелка творчества заметалась беспокойно и судорожно. Среди этих сбивчивых, спутанных мельканий К. Чуковский высмотрел: "петербургские зловонные колодцы дворов", чердаки... Люди, раздавленные непосильной ношей... "Человек, истертый городом, городской неудачник, чердачный житель".

Самые неожиданные, но и самые взрывчатые, самые весомые и обещающие образы. "Согнутые спины - это было его открытие. Прежде, у себя на вершине, он и не знал, что у нас согнуты спины".

Но это стало и открытием самого Корнея Чуковского. Нужно было выявить эти, в общем, немногие строки, направить на них луч критического прожектора.

И тогда их увидели все.

4


Простодушным любителям музыки кажется, что главнейшее достоинство дирижера - изящный, скульптурный, гипнотический жест. И он-то воплощает дирижерскую мысль и волю.

Конечно, могущественный, говорящий жест - бесценное оружие. Однако девяносто девять сотых дирижерского гения - это умение прочесть партитуру. Проникнуть в то, что стоит за нотными знаками и поясняющими терминами. Постичь дух произведения и, сплавив с ним свои душевные богатства, как бы наново создать мир звуков.

А жест только закрепляет найденное дирижером наедине, в молчаливой беседе с партитурой, и внушенное оркестру на репетициях.

Корней Чуковский - великий мастер прочитывания литературных "партитур", открыватель их смыслов, красот, ценностей. И "неожиданности", которые пронизывают ткань его критических произведений, не только прием увлекательного критического рассказа. Они - главным образом - форма, в которую облекаются открытия, совершенные критиком.

"Я назвал... поэму "Двенадцать" гениальной", - провозгласил он летом 1921 года.

И позже (с вполне понятной гордостью) добавил: "Теперь, после его кончины, я радуюсь, что еще при его жизни произнес это ответственное слово".

Вспомним, что тогда на "Двенадцать" обрушивались и справа (поэту не могли простить приятия Октября: "революцьонный держите шаг, неугомонный не дремлет враг") и слева (вменяли в вину пресловутый мистицизм - Христа "в белом венчике из роз").

После выступления Блока в московском Доме печати (последнего, незадолго до его смерти) бесшабашный левак бросил ему в лицо слова, достойные инквизитора:

- Это стихи мертвеца, и написал их мертвец.

Именно тогда Корней Чуковский поставил Блока в один ряд с великими классиками русской поэзии.

Блок, написал он, "был Лермонтов нашей эпохи... Всегда во всех его стихах, даже в самых слабых, чувствуется особенный величавый, печальный, торжественный, благородный, лермонтовский, трагический тон, без которого его поэзия немыслима".

Нельзя не дивиться отваге критика, презревшего "золотую середину" и написавшего такие слова о современнике:

"Он для моего поколения - величайший из ныне живущих поэтов. Вскоре это будет понято всеми".

Пророчество К. Чуковского блистательно сбылось.

Когда в десятых годах появились в России футуристы, вся пресса изощрялась в ругани по их адресу. Изысканно-салонного Игоря Северянина, поэта с дарованием; косноязычную заумь Крученых, впадавшую в полную бессмыслицу; бездарного штукаря Василиска Гнедова - смешали в одну кучу с Маяковским и Хлебниковым. И всем устроили "вселенскую смазь".

Досталось футуристам и от Корнея Чуковского. Убийственным было выступление против "модного" Игоря Северянина, ставшего вдруг кумиром полуинтеллигентного читателя.

"О, лакированная, парфюмерная будуарно-элегантная душа!.. О чем бы он ни говорил: о Мадонне, о звездах, о смерти, я читаю у него между строк:

- Гарсон! Сымпровизируй блестящий файв о'клок"5.

Но в этом шумном сборище футуристов Корней Чуковский разглядел Маяковского. Первый оценил его серьезно и вдумчиво, первый сказал о нем смелое похвальное слово:

"И, конечно, я люблю Маяковского, эти его конвульсии, судороги, всхлипы о лысых куполах, о злобных крышах, о букете из бульварных проституток".

Только К. Чуковский понял тогда, что "визионер" Маяковский "им" (то есть футуристам) "чужой совершенно, он среди них случайно". И остро почувствовал всю пропасть между потребительским "урбанизмом" Игоря Северянина, воспевающего столичную роскошь - комфортабельные кареты, элегантные коляски, шелковые обивки, - и трагедийным восприятием современного города-спрута у Маяковского,

"Город для него не восторг, не пьянящая радость, а распятие, Голгофа, терновый венец, и каждое городское видение - для него словно гвоздь, забиваемый в самое сердце. Он плачет, он бьется в истерике".

К. Чуковский приводит строки: "Кричу кирпичу, слов исступленных вонзаю кинжал в неба распухшего мякоть". И добавляет: "Хочется взять его за руку и, как ребенка, увести отсюда, из этого кирпичного плена".

Прозорливо почуял К. Чуковский в стихах раннего Маяковского "пронзительный крик о неблагополучии мира". И о литературном дебюте Велемира Хлебникова тоже сказал доброжелательное слово:

"Русскому футуризму три года. Он начался очень мило, как-то даже застенчиво, даже, пожалуй, с улыбочкой, хоть и с вызовом, но с таким учтивым, что всем было весело и никому не обидно. В 1910 году, в несуразном альманахе Студия некто никому не известный напечатал такие стихи" (К. Чуковский цитирует полностью знаменитое "О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи!").

"Смехачи, действительно, смеялись, но помню, я читал и хвалил. И ведь, действительно, прелесть. Как щедра и чарующе-сладостна наша славянская речь!" Угадано было едва ли не самое ценное у Хлебникова - его языкотворческий дар, прозорливое постижение корневых прасокровищ русского языка.

Таких открытий было много.

5


Но самой красноречивой, пожалуй, главой деятельности Корнея Чуковского-критика была его борьба за подлинного Чехова.

На этом стоит остановиться подробнее.

"Немного знает история литературы более вопиющих ошибок, чем те, какие были допущены критиками в оценке чеховских рассказов и пьес"6, - с горечью замечает К. Чуковский. Не многие представляют себе сейчас весь драматизм и даже трагичность борьбы за справедливую оценку Чехова, достойную его гения. Ныне любой начитанный школьник знает, что "из всех беллетристов своего поколения Чехов... чаще других ополчался против зол и неправд окружающей жизни".

Между тем при жизни Чехова (за исключением последних его лет) критики, точно сговорившись, точно заключив круговую поруку, дружно клеймили его - страшно и стыдно вымолвить! - за постыдное равнодушие к несчастьям и страданьям людей.

С болью и отвращением выписывал К. Чуковский из тогдашних печатных органов такие, например, цитаты: Чехов - "бесчеловечный писатель", и "ему все едино, что человек, что тень, что колокольчик, что самоубийца", а также "все равно... человека ли убили, шампанское ли пьют", потому что у Чехова, видите ли, "нет никаких идеалов", у него "культ нравственного безразличия".

Так писали не безвестные бумагомараки, а влиятельные главари журналов, законодатели литературных вкусов: знаменитый тогда Н. Михайловский, известные критики П. Перцов и М. Протопопов, весьма читаемый беллетрист А. Эртель (автор романа "Гарденины").

А даровитый портретист-очеркист Н. Русанов громогласно заявил, что Чехов - писатель "без чести и совести". И нравственная оценка у него "окончательно атрофировалась и превратилась в аморальность".

Такова была "грубость, разнузданность, наглость и даже свирепость" тогдашней критики. И хотя нельзя перечитывать эти "безумные слова" (как их окрестил К. Чуковский) без тягостного чувства, стоит все же их припомнить, чтобы призадуматься.

Почему критика и официальное "общественное мнение" столь часто проявляли чудовищную слепоту по отношению к многим выдающимся современникам? Почему подвергались хуле и осмеянию замечательные художники, впоследствии признанные славой своего народа, а иногда (как было с Чеховым) и всего человечества?

Примеров можно привести десятки. Напомню только события столетней давности, мартиролог группы французских живописцев, объединяемых (не совсем точно) названием "импрессионисты", чей путь был усеян глумлениями и насмешками, улюлюканьем и издевательским хохотом критики.

История вынесла справедливый, нелицеприятный приговор. Художникам-новаторам отведено место в Пантеоне. Их хулители заклеймены позором как догматики и ретрограды. Но трагизм положения в том, что праведный суд совершился слишком поздно, уже после смерти творцов. При жизни же они были гонимы, погибали в безвестности и нищете (вспомним хотя бы многолетние жалобы и сетования Гогена: он не имел даже средств на покупку холста и красок!).

Повторилось это и с Чеховым. К счастью, ему не пришлось испить горькую чашу до дна. В последние годы жизни Чехова окружило всеобщее признание и любовь. Так в чем же тогда заключалось "первооткрывательство" Корнея Чуковского?

А в том, что случилось нечто невероятное. Да, ругань сменилась похвалами. Газеты и журналы запестрели восторженными отзывами. Но...

Но "в основе большинства дифирамбов, которыми теперь прославляли его, лежало опять-таки глубоко неверное, ложное представление о нем", - пишет К. Чуковский. Чехова "безапелляционно причислили к певцам безнадежной тоски". И "именно такую тоску объявили его величайшим достоинством".

В статьях, речах, даже стихах превозносили вымышленного певца хмурых людей и понурой сумеречности, хотя Чехов и отвергал "роль всероссийского нытика, которую навязали ему современники", насильно "загримировавшие его Надсоном".

Постарались забыть, что Чехов был одним из величайших юмористов русской и мировой литературы. Веселым уничтожающим смехом он клеймил пошлость, лакейство, скопидомство, невежество. А если и вспоминали, то только для того, чтобы оттенить дальнейшую неизбывную, будто бы унылую тоскливость, в которой узрели чеховскую сущность.

Ужас был в том, что "таково было гуртовое, сплошное, массовое, тысячеголосое суждение о Чехове". Получилось, что и прежние хулители, и последующие хвалители сходились в основном: и те и другие не видели в чеховском творчестве активного действенного начала. Не замечали направляющей нравственной идеи, жгучего стремления очистить русскую жизнь от скверны. От гнета сильных над слабыми. От эгоизма, стяжательства, грубого попирания личности.

И молодой тогда Корней Чуковский со страстью ринулся на фальсификаторскую легенду, на глухую стену непонимания. В 1915 году в "Ниве" он опубликовал горячую, темпераментную статью, в которой (использовав, в частности, вышедший в те годы шеститомник чеховских писем) мастерски воссоздал истинный облик писателя. Беззаветную деятельность врача, бесплатно лечащего крестьян да еще снабжающего их лекарствами; энергичную борьбу с холерой, помощь голодающим; постоянную заботу о ялтинских чахоточных больных, о нуждающихся писателях. Наконец самоотверженную, героическую (никем, кстати, тогда не оцененную) поездку на лошадях по тысячеверстным пространствам, по бездорожью на Сахалин, чтобы изучить и по возможности облегчить участь отверженнейших из отверженных - сахалинских каторжников.

Сопоставив анализ личности, характера писателя и магистральных мотивов его творчества, Корней Чуковский провозгласил неслыханно новую тогда мысль о могучей воле и мужественности писателя. "Те же, кто сентиментально твердят до сих пор о какой-то чеховской расслабленности, вялости, женственности, ничего не понимают в искусстве".

Критик, открывший русскому читателю подлинное лицо Чехова, мог себе позволить такие суровые слова.

В предреволюционное время мнение К. Чуковского было гласом вопиющего в пустыне.

Но и потом были годы, когда оно звучало одиноко. Был период, когда в советских вузах, в критических отделах журналов задавали тон люди, только слывшие марксистами, на самом же деле, по своему бессилию стать на уровне могучего учения, подменившие его тощим, пигмейским "вульгарным социологизмом".

Во вступительной статье к первому послереволюционному двенадцатитомному собранию сочинений Чехова (1929) влиятельный профессор В. М. Фриче назвал писателя "слабой натурой", "безвольным человеком", выразителем умонастроений "мещанской интеллигенции". В восьмом же томе этого издания другой автор заявил: "Мечты Чехова - довольно мизерные, совершенно буржуазные".

Наперекор этой "злой неправде" Корней Чуковский написал страстно-боевой, полемический ответ "Антон Чехов".

"Человеческая воля, как величайшая сила, могущая сказочно преобразить нашу жизнь и навсегда уничтожить ее "свинцовые мерзости", и есть центральная тема всего творчества Чехова", - писал К. Чуковский, опровергая годами длившееся заблуждение.

Как бы заранее отвечая живучему племени критиков-упрощенцев, ставящих знак равенства между предметом изображения и авторской идеей, отождествляющих то, что описано (объект, атмосферу), с пафосом произведения, с устремлением художника, К. Чуковский добавляет:

"Сказавшаяся в его книгах необычайная зоркость ко всяким ущербам, надломам и вывихам воли объясняется именно тем, что сам он был беспримерно волевой человек, подчинивший своей несгибаемой воле все свои желания и поступки".

Но слепота критики проявилась не только в непонимании характера писателя. Не понята была чеховская тема, ее громадное значение и смысл. Почему "ущербы, надломы и вывихи" стали в центре чеховского творчества? Почему они стали источником гениальных произведений, составивших эпоху в литературе? Потому, дает ответ К. Чуковский, что "настойчивая чеховская тема... о борьбе человеческой воли с безволием есть основная тема той эпохи. Потому-то Чехов и сделался наиболее выразительным писателем своего поколения, что его личная тема полностью совпала с общественной".

6


"И вот спрашивается, - с горечью восклицает К. Чуковский, - почему же никто до конца его дней ("и до самого недавнего времени", как добавлено в следующем абзаце) не заметил, что он - великан?"

"Не заметили даже те, "что очень любили его", постоянно твердили о нем: "милый Чехов", "симпатичный Чехов", "изящный Чехов"... "трогательный Чехов", "обаятельный Чехов", словно речь шла не о человеке громадных масштабов, а о миниатюрной фигурке, которая привлекательна именно своей грациозностью, малостью".

К. Чуковский - уже как мемуарист - вспоминает, как и в пору, казалось бы, признания Чехов был "объявлен в печати клеветником на народ, бросающим в него отвратительной грязью. Я живо помню те взрывы негодования и ярости, которые были вызваны его "Мужиками".

Это были голоса злопыхателей, тупых доктринеров. К. Чуковский расправляется с ними так, как они того заслуживают. Но как быть с голосами людей благородных, народолюбивых, талантливых, как Глеб Успенский, Короленко, Шелгунов, которые "дружно восстали против чеховской пьесы "Иванов"?

Здесь мы подходим к проблеме гораздо более широкой, нежели вопрос об оценке Чехова. Речь идет о соотношении критики с движением литературы, с изменениями, в ней совершающимися. О принципах, необходимых для того, чтобы смотреть вперед, а не только оглядываться назад.

Представим себе критика со сложившимися эстетическими взглядами, с устойчивыми критериями оценки. Появляется новое литературное произведение. Средний представитель этой категории возьмет книгу в руки, преисполненный уверенности (пусть бессознательной), что он обладает всем, что необходимо для должного критического разбора и соответствующей оценки. Что пахнущая свежей типографской краской книга или журнал, возможно, заставят его многое пересмотреть, передумать - это ему и в голову не приходит. Шкала оценок испытана и проверена: она не подведет. И новое произведение, подобно прежним, благополучнейшим образом в ней уляжется.

Беру самый благоприятный вариант: критик любит литературу, одарен вкусом. Деятельность этого критика будет полезной и эффективной, пока... пока литература движется в некоем установившемся русле.

Но вот родилось новое литературное течение. С иным подходом к вещам, иным кругом внимания, с изменившимся стилевым обликом и манерой, с непривычным, отличающимся от "узаконенного" способом видения мира. Что будет с нашим столь уверенным в себе критиком?

Вспомним один из важнейших переломных моментов в развитии русской литературы - появление Гоголя.

Виднейшим русским критиком был тогда Н. А. Полевой. По отзыву Чернышевского, человек замечательного, сильного ума, достойный уважения по характеру, в добросовестности которого никто не мог сомневаться.

У Полевого были большие заслуги. Его журнал "Московский телеграф" противостоял реакционной "Северной пчеле", пресловутому триумвирату Булгарин - Греч - Сенковский. Он энергично воевал с отжившим классицизмом, ратуя за передовое романтическое направление, лучшим представителем которого он считал Виктора Гюго.

Первые произведения Гоголя Н. А. Полевому понравились. Потому что, объясняет Чернышевский, "в них еще не преобладало новое начало, превысившее уровень его понятий". Но Полевой так и не смог "выйти из круга понятий, разработанных французскими романтиками". И пошла серия выпадов, навсегда запятнавших имя Полевого.

Над "Ревизором" была учинена жестокая расправа: "Не больше, чем фарс". "Мертвые души"? Грубая карикатура, держится на несбыточных подробностях. "Искусству нечего делать с "Мертвыми душами". Так буквально и написано!

Чудовищная ошибка Полевого коренилась в неподвижности, застылой омертвелости его эстетических принципов. Воспитанный на исключительных, эффектных героях и ситуациях Гюго, он начисто отверг писателя у которого (цитирую Чернышевского) "завязка - обиходный случай, известный каждому, характеры - обыденные, встречающиеся на каждом шагу, тон - также обыденный".

Проверка новым, испытание новым - самая трудная, но и самая решающая проверка дарования критика, ценности и долговечности его вердиктов.

Мысль о том, что искусство, развиваясь и обновляясь, неизбежно ищет новых путей и способов углубления в действительность, новых средств воплощения и воссоздания реального мира и человеческого духа, - была совершенно чужда Полевому.

Белинский же обладал, как никто, способностью чуять нарождение нового, плодотворного и не прикладывать к нему готовый складной критический аршин (пусть даже раньше он был вполне пригоден и полезен). Уже в статье "О русской повести и повестях Гоголя" - еще до "Ревизора" и "Мертвых душ", основываясь на "Старосветских помещиках" и "Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем", - критик начал выводить эстетические законы нового художественного направления: "Как сильна и глубока поэзия г. Гоголя в своей наружной простоте и мелкости!" Сложившиеся системы эстетических взглядов Белинский решительно перестроил, обосновав новые критерии, осветившие на многие десятилетия пути великой школы социального и психологического реализма.

А Полевой остался примером ограниченной критики "складного аршина", обреченной на забвение, когда начался славный гоголевский период русской литературы.

7


В статьях о Чехове К. Чуковский усердно сражался с "Полевыми" позднейших времен. Но, как известно, недостаточно установить ошибочность определенного воззрения, нужно еще выяснить причины возникновения ошибки, почву, на которой она выросла. К. Чуковский так и поступает.

И злостные нападки, и добросовестные заблуждения чеховских критиков были отнюдь не случайны. Новаторство Чехова было настолько непривычным, настолько отклонялось от проторенных путей, что современникам действительно нелегко было постичь его, разгадать и принять. "Его художнические методы были так сложны и тонки, рассчитаны на такую изощренную чуткость читателя", что целые поколения критиков так и не могли в них разобраться

Классической русской прозе было несвойственно характерное для Чехова несовпадение пафоса произведения и его тона. "Ровным голосом, который... может показаться даже бесстрастным", говорил он в своих повестях и рассказах. "Ни одним словом не высказал он, например, своего возмущения, изображая (в рассказе "В овраге") оскотинившегося деревенского батюшку", который жадно и много ест на поминках. К нему подходит Липа, мать похороненного младенца, которого ошпарила кипятком озверевшая Аксинья, сидящая тут же за столом, пируя вместе со всеми. И батюшка роняет равнодушно: "Не горюйте о младенце. Таковых есть царствие небесное".

"И больше ни единого слова", - комментирует К. Чуковский. "Иному тупосердому и вправду покажется, что Чехов не питает никакой неприязни к этому так спокойно изображенному батюшке", который "произносит привычные слова утешения с набитым едою ртом". И "вместо креста поднимает привычным движением вилку, на которую надет соленый рыжик".

И кто же сомневается в том, продолжает К. Чуковский, "что этот дрянной человек вызывает в Чехове чувство гадливости: хам, чревоугодник, якшающийся только с богатыми, моральный соучастник их злобного хищничества.

Но Чехов, изображая его, не высказывает ни малейших эмоций. Он говорит об этом ненавистном ему человеке протокольным... эпически повествовательным, матовым голосом, словно он не чувствует к нему ни малейшей вражды".

Разумеется, когда К. Чуковский задает вопрос: "И кто же сомневается..." - это звучит чисто риторически. В том-то и была беда Чехова и вина критики, что сомневались.

А сомневались потому, что не разглядели глубокой противоположности внешне объективного, мнимо бесстрастного повествования и затаенного, как в недрах вулкана, клокочущего отвращения к бесчеловечным порядкам, нравственному и духовному убожеству, мелкодушию и злобе.

Впрочем, не только сомневались сами, но и у читателя сеяли подозрение, что Чехов "ничего не проповедует, никуда не зовет, ничему не учит, ни на что не жалуется, ничего не желает".

"Не привыкшие к его (Чехова) сдержанной, якобы бесстрастной, якобы эпической речи" критики и читатели "требовали от него деклараций, публицистических лозунгов, где были бы обнажены его авторские оценки людей и событий". Сколько раз еще впоследствии адресовались с аналогичными претензиями и к нашим писателям-современникам...

Но Чехов этого не делал "почти никогда" (К. Чуковский отмечает и исключения - рассказы "Крыжовник", "Человек в футляре", "О любви", где автор выступил "истолкователем собственных образов"). В остальных же - "ни малейшей подсказки читателю... Пойми, разгадай... сам". Чехов был уверен, что "художественные образы в тысячу раз убедительнее, сильнее и действеннее, чем какие бы то ни было рассуждения и декларации автора".

8


Но мы можем сказать уверенно: в подсказке критика читатель нуждается безусловно. Возьмем, скажем, определение "простой" как оценочный критерий искусства. В критическом обиходе оно, казалось бы, звучит всегда однозначно и безоговорочно положительно. В одном ряду со словами "хороший", "отличный", "реалистический", "народный" и т. д.

Между тем, доказывает нам К. Чуковский, вопрос о простоте художественной речи далеко не всегда прост. И совсем не прост оказался в применении к Чехову.

Речь идет о "Скрипке Ротшильда". (Статьи о Чехове во втором и пятом томах собрания сочинений я считаю подлинными критическими шедеврами. Главки о "Скрипке Ротшильда", пожалуй, ключевые. Они написаны - иначе не скажешь - вдохновенно.)

"При всей своей классической, я сказал бы, пушкинской простоте языка и сюжета, при четкой определительности каждого слова, при всей стройности и строгости композиции рассказ этот будет совершенно недоступен (разрядка моя. - Е. Д.) тому, кто... "хоть на мгновение забудет", что "подлинные идеи, идеалы, стремления и симпатии" Чехова вовсе не лежат на поверхности, не выставлены напоказ. А, наоборот, скрыты во внутреннем ходе вещи, во внутренних сплетениях и взаимодействии образов".

Чеховские приемы только казались простыми. На самом же деле были весьма и весьма сложными. Чтобы вникнуть в них, понять и объяснить читателю, требовалось изощренное критическое зрение, способное увидеть скрытое, не бросающееся в глаза, не произнесенное вслух. Необходимо было филигранное мастерство микроанализа.

Долгие годы критика не могла разобраться в невиданном раннее "двойственном" способе ведения рассказа: "повествование, имеющее все признаки авторской речи, является на самом-то деле речью одного из персонажей рассказа". Это было "новаторское изобретение" Чехова. Но оно нуждалось в прочтении "партитуры". Прочтении и расшифровке.

"Скрипка Ротшильда" начинается так: "Городок был маленький, хуже деревни, и жили в нем почти одни только старики, которые умирали так редко, что даже досадно".

Кому досадно? Гробовщику Якову, герою рассказа. "Но Чехов излагает их так, словно он и сам сожалеет, что люди умирают так редко". Осложнено это и тем, что о Якове и его профессии еще ни слова не сказано. И читатели, "не привыкшие" к этой новой литературной манере, "прочтя первые строки, никак не могли понять, кто же высказывает такую циничную мысль - сам ли Чехов или его персонаж".

К. Чуковский рассказывает про одного уважаемого провинциального педагога (действительно почтенного, нисколько не "человека в футляре"). Прочтя первую страницу "Скрипки Ротшильда", он "простосердечно решил, что все это Чехов говорит от себя", и "увидел здесь новое подтверждение своего давнего мнения, что Чехов аморальный писатель".

Именно начала своих лучших прозаических вещей Чехов строил этим новым способом. Мы слышим как будто автора, внимаем его спокойно-повествовательному тону. На самом же деле "оценка изображаемых фактов дается в первой главе не автором, но его персонажами". И как раз тем персонажем, жизненная и нравственная позиция которого автором осуждается.

Выпукло показано это на примере "Попрыгуньи" и "Ионыча". Все решительно - описания, детали, характеристики - в начале рассказа дано глазами "попрыгуньи". И весь словарь ее, Ольги Ивановны. Претенциозный ее салон - "миленький уголок", "красивая теснота". Гости, которых она приглашает, "не совсем обыкновенные люди". Каждый "чем-нибудь замечателен". Один - "признанный талант", другой - "известный". Остальные - "изящный, умный, отличный". И только Дымов, муж ее, даровитый самоотверженный ученый (это раскроется потом), человек чистейшей души, охарактеризован как "ничем не замечательный", "очень обыкновенный", "простой".

И даже тогда, когда описывается сама Ольга Ивановна, уж наверняка не кем иным, как автором, то и здесь ее лексикон, ее отношение к вещам, и над всем описанием как бы порхает ее любование собой: "Из старого перекрашенного платья, из ничего не стоящих кусков тюля, кружев, плюша и шелка выходили просто чудеса, нечто обворожительное, не платье, а мечта... Все у нее выходило необыкновенно, художественно, грациозно и мило".

Тот же изящный, меткий микроанализ стиля в разборе "Ионыча". Мы убеждаемся, как он необходим для понимания Чехова. Больше того, без этого микроанализа невозможно разгадать сущность новых "рискованных и сложных" чеховских приемов.

"Всмотритесь в первую главку рассказа, - пишет К. Чуковский, - в те эпитеты, которыми уснащен этот текст. Все это эпитеты хвалебные, иные из них даже восторженные, и несмышленый читатель не всегда догадается о скрытом сарказме автора".

"Умные, интересные, приятные семьи", "самую образованную и талантливую (семью)", "миловидная дама", "приятного гостя", "талия тонкая, нежная", "молодое, изящное и, вероятно, чистое существо" (привожу перечень, данный К. Чуковским, не полностью. - Е. Д.). Простодушный читатель не видел, что "весь этот комплекс оценочных слов принадлежит не автору", но Ионычу, что "здесь регистрируются ошибочные впечатления и мысли молодого врача, которому яркой талантливостью показалась пошлая и тупая бездарность": литературная банальщина Туркиной-матери ("мороз крепчал"), ремесленное бренчанье на фортепианах Туркиной-дочери, пошлое, из года в год повторяемое самодельное острячество Туркина-отца.

К сожалению, я лишен возможности в этом эскизном наброске остановиться подробнее на новом приеме стилевой характеристики, который Корней Чуковский открыл и виртуозно разработал, - "словесной доминанте".

В ранней статье "Оскар Уайльд"7 он приводит длинные обильные перечисления разного рода драгоценных и полудрагоценных камней, которыми любуются, восхищаются, восторгаются герои романов, сказок, пьес Уайльда. Многочисленные, наиподробные описания платьев, тканей, украшений - изысканных и роскошных. И постоянные сравнения с драгоценностями разных жизненных явлений. Все это необыкновенно точно целило в самую суть Уайльда: "он совершенно не замечает, не хочет заметить источника всякой красоты - природы". Уайльд "был самый оторванный от земли, самый нестихийный, самый неорганический в мире человек".

Применив этот стилевой "ключ" к дореволюционным Вербицкой и Чарской, К. Чуковский одним подбором излюбленных ими эпитетов, речений, словесных оборотов ("бездны" на каждом шагу, постоянные "сверкающие глаза", "вздрагивающие ноздри" у "вспыхивающих" героинь и героев Вербицкой; бесконечные обмороки на страницах Чарской, среда титулованных благородных героев - князей и княгинь, графов и графинь, неизменно выступающих в роли спасителей ее юных героинь) безжалостно и наглядно обнаружил тривиальность, духовную нищету этих писательниц, безмерно популярных в те времена.

9


В молодые годы Корней Чуковский был по преимуществу критиком "атакующего" стиля (если употребить шахматную терминологию).

Что вызывало - в лучших статьях - гнев и страстную отповедь критика? Мне кажется, прежде всего поддельное в искусстве, фальшивые монеты, олово, прикидывающееся серебром. Особенно яростный огонь открывал он по подделкам, пользующимся шумным успехом, взошедшим на дрожжах оглушающей моды.

Так появились громовые статьи-памфлеты против Вербицкой и Чарской, фаворитов расплодившегося мещанского читателя - грошовая красивость, лубочные эффекты, ремесленные приемы обнажались язвительно и беспощадно.

С бездарными Вербицкой и Чарской расправа была короткой, сплеча. Но были случаи потруднее.

Игорь Северянин был бесспорно талантлив (кстати, К. Чуковский хвалит удачное слово, им введенное: бездарь). Но под тонким слоем позолоты крылась безвкусица, модный "ширпотреб", как мы бы сейчас выразились. "Словесная доминанта" и здесь сыграла свою роль своеобразной лакмусовой бумажки. Любимая лексика Игоря Северянина: фешенебельный, комфортабельный, пикантный. Излюбленный инвентарь: ландо, кабриолеты, лимузины, эллипсические рессоры, элегантные коляски, гостиные с шелковой обивкой, ягуаровые пледы, мраморные террасы. Умопомрачительные изыски: мороженое из сирени, шампанское в лилии, ананасы в шампанском, боа из хризантем.

К. Чуковский выставил напоказ прейскурантную, гостинодворскую роскошь его стиля. "Не только темы и образы, но и все его вкусы, приемы, самый метод его мышления, самый стиль его творчества определяются веерами, шампанским, ресторанами, бриллиантами. Его стих, остроумный, кокетливо-пикантный, жеманный, жантильный, весь как бы пропитан этим воздухом бара, журфикса, кабаре, скетинг-ринга".

Но что Игорь Северянин, предмет обожания гимназисток и делопроизводителей! Куда ему было до Д. С. Мережковского, кумира тогдашней дипломированной интеллигенции. Столичная элита почтительно склонялась перед авторитетным ученым, автором незаурядного исследования "Толстой и Достоевский" с нашумевшим противопоставлением "тайновидца плоти" и "тайновидца духа".

Мережковский - это была целая библиотека. При жизни два полных собрания сочинений. Одно в семнадцати томах, другое, через два года, в двадцати четырех. Там были представлены: поэзия (некоторые стихи безусловно заслуживали внимания), драматургия (талантливая пьеса "Павел I" - исполнением заглавной роли приобрел артист Певцов - могла бы, на мой взгляд, фигурировать и в нынешнем репертуаре), философские работы (религиозно-мистического толка), литературоведческие.

Но превыше всего была слава Мережковского как исторического романиста. В особенности громкий успех выпал на долю трилогии "Христос и Антихрист": "Смерть богов" ("Юлиан отступник"), "Воскресшие боги" ("Леонардо да Винчи"), "Антихрист" ("Петр и Алексей").

Трилогия свидетельствовала о первоклассной исторической эрудиции автора. Она претендовала на философские глубины, на изощренную проблемность. Вечная, по мнению автора, борьба Христа с Антихристом красной нитью проходит сквозь всю трилогию. И уже один только интерес читателя к тайнам этой величественной антиномии служил в глазах утонченной - к слову сказать, весьма сытой и благополучной - интеллектуальной элиты признаком духовной избранности. Как бы пропуском в горние высоты духа.

"Трилогия г. Мережковского, - предоставляем слово К. Чуковскому, - написана, собственно, для того, чтобы обнаружить "бездну верхнюю" и "бездну нижнюю", "Богочеловека" и "Человекобога", "Христа" и "Антихриста", "Землю" и "Небо" слитыми в одной душе, претворившимися в ней в единую, цельную, нерасточимую мораль, в единую правду, в единое добро. Он выбрал эпохи, наиболее раздираемые "верхней и нижней бездной": эпоху борьбы христиан и язычников, эпоху борьбы древней и новой России, эпоху борьбы Ренессанса и феодализма, и для каждой эпохи нашел ее гения, примирившего "да" и "нет" в одну какую-то мучительно-сладкую, страшную и нечеловечески-прекрасную гармонию: Юлиана, Леонардо и Петра.

Замысел великий, философские и психологические задачи необъятные…"8 - на этом пока обрываю цитату.

Из этих строк читатель, и не читавший трилогию, догадается, что Мережковский питал тайную надежду - по остроте противоречий, по их мучительной слиянности, по всечеловеческой, всеобъемлющей грандиозности поставленных проблем, по смелости психологических противопоставлений, терзаний, исканий, озарений состязаться не с кем иным, как с Достоевским, которого он, Мережковский (так ему, очевидно, казалось), постиг так глубоко. И приблизился к нему так тесно, как никто.

Трилогия написана пером искусным, можно сказать даже - искуснейшим. Автор прекрасно знает все особенности исторического жанра, изучил все приемы построения. Все ходы и переходы ему отлично знакомы. Исторических знаний, в высшей степени основательных, ему хватило бы с избытком на десяток романов.

Все признаки художественности были на лицо. И нужно было обладать безошибочным эстетическим чутьем, чтобы не поддаться всеобщему гипнозу и распознать в первоклассно сработанном историческом полотне имитацию. Мастерскую, ювелирную, даже виртуозную, но имитацию.

Это и сказал К. Чуковский во весь голос: "Он написал трилогию: о Юлиане, Леонардо да Винчи и Петре, - прекрасную трилогию, у которой только один недостаток, что в ней нет ни Юлиана, ни Леонардо да Винчи, ни Петра..."

Что же в ней есть? Тут необходимо цитату закончить.

"...есть вещи, вещи и вещи, множество вещей". Огромный, подавляющий, необъятный исторический инвентарь. Профессиональные знания всей корпорации хранителей музеев скопились в изумительной кладовой памяти Мережковского. "Комнату загромождали казенки, поставцы, шкафы, скрыни, шкатуни, коробья, ларцы, кованые сундуки, обитые полосами железа подголовки, кипарисные укладки..." - подобные описи заполняют множество страниц. "Куда денешься от этих вещей, - восклицает К. Чуковский, - если они сыплются без конца, засыпая собой и верхнюю и нижнюю бездну, и Мережковского, и Петра, и Леонардо, и читателя".

И обыгрывая крылатое изречение Мережковского о Толстом и Достоевском ("тайновидец плоти" и "тайновидец духа"), К. Чуковский находит сокрушительную, убийственную для автора формулу: "Мережковский - тайновидец вещи".

Но вещи - не больше чем фон, обстановка, бытовое окружение людей. А сами-то люди? Как они воссозданы?

Да так же, как вещи: генеральным способом перечисления.

В последней части трилогии один из главных персонажей - Тихон, раскольник. На одной только странице Тихон вспоминает: "а) отвлеченные математические выводы, b) сравнение математики с музыкой, сделанное Глюком, с) спор Глюка с Брюсом о комментариях Ньютона к Апокалипсису, d) мнение Брюса о раскольниках, e) еще одно изречение Ньютона с точной цитатой из библии, f) трактат Леонардо да Винчи о живописи, g) еще одно изречение Ньютона, h) отрывок из раскольничьей песни".

Все психологические экскурсы, проблемные споры сводятся к элементам все той же гигантской, подавляющей, обездушивающей эрудиции. "По отношению к внутреннему существу человека, всякая идеология, все эти верования, песни, легенды, философские доктрины, которые характеризуют человека, как порождение данной эпохи, - все они суть такие же вещи, как и пунцовый алтабас".

"Художественность" трилогии оказалась фиктивной. Столь как будто наглядная, несомненная, ощутимая "образность" была лишь производным от эрудиции.

Так был совлечен ореол с мнимо монументального исторического романа.

10


С годами пыл истребителя фальшивых ценностей у Корнея Чуковского не то что поостыл, но им завладела еще более жгучая потребность открытия и утверждения истинных ценностей. В прекрасных работах о Блоке, Некрасове (им он занимался почти всю жизнь) и других К. Чуковский показал, как далеко еще не исследованы алмазные россыпи русской поэзии и прозы. Сколь много еще не открыто и как важно приобщить к этому читателя.

Когда я говорю "не открыто", я имею в виду не столько познавательную сторону, не только знания о писателе. (В этом отношении работы К. Чуковского стоят на большой научной высоте. Монография о Некрасове была, как известно, удостоена Ленинской премии.)

Я говорю о другом отличительном свойстве работ К. Чуковского. Думаю, что мало кто из критиков и литературоведов может с ним соперничать в этом его качестве: в бесценном даре внушать любовь к великим сокровищам искусства. В умении возвышать художественный вкус читателя, как бы передавать ему заряженные энергией ионы собственных эстетических озарений.

Мне кажется, сотням, тысячам читателей при чтении критических работ К. Чуковского гипнотически внушалось одно и то же непреодолимое желание: тут же, сразу же взять знакомую, столько раз перечитанную книгу и с жадностью вновь всмотреться, вчувствоваться, насладиться давно известными строфами и страницами. И с изумлением - радостным и благодарным - убедиться, сколь много ускользнувших кpacoт открыл им К. Чуковский.

Для этого критик должен, помимо аналитической и оценочной способностей, обладать еще одним особым свойством. У нас нет слова, именующего это свойство. Я бы определил его как умение "настроиться на волну" художника. На ту единственную, принадлежащую ему волну, на которой он выходит в эфир искусства.

Белинский утверждал, что талант критика гораздо более редок, нежели талант художественный. Не это ли свойство имел Белинский в виду?

Когда настраиваешься на волну большого художника, становится очевидным, что в его образной системе важно, полно значения самое малое звено. Изощренный слух К. Чуковского подслушал у Чехова смыслы самых беглых, проходных, как будто брошенных мимоходом слов, на самом же деле точно попадавших в самую сердцевину характера.

В "Даме с собачкой" походя сообщается, что жена Гурова звала его не Дмитрием, а Димитрием. Нестоящая мелочь? Нет. Чехов "хочет, чтобы мы по одной этой мелкой, почти незаметной черте почувствовали, как эта женщина претенциозна, фальшива, тупа, узколоба".

Одну только ее фразу мы слышим на протяжении рассказа ("Тебе, Димитрий, совсем не идет роль фата").

"И больше не произносит ни слова, но сказанное ею сигнализует нам, что она вдобавок ко всему деспотична, полна самомнения и спеси, верит в свое нравственное превосходство над мужем и вообще смотрит на него свысока, а ее книжное выражение "роль фата" окончательно вскрывает перед нами ее манерность, ходульность, напыщенность, из-за которых Гуров не может не чувствовать глубочайшего отвращения к ней.

Так многозначительны образы Чехова. Весь человек в одной фразе".

И пусть Чехов "нигде не говорит, что жизнь под одним потолком с этой претенциозной, самодовольной, деспотической женщиной была для Гурова ежедневным страданием". Пусть он "только сообщает читателю, что у нее была прямая спина и что сама она звала себя "мыслящей", и если читатель сквозь эту, казалось бы, беззлобную, совершенно нейтральную характеристику Гуровой не почувствует всей антипатии автора к ней и к тому удушью, которое несет она в жизнь, пусть не воображает, что ему в какой бы то ни было мере понятны произведения Чехова и что он вправе судить о его идеях и принципах".

В единственную реплику включена и психологическая характеристика, и печать среды, и обиход времени, и социальная подоплека. Чтобы все это воспринять, нужна была большая школа. И Корней Чуковский артистически учил читателя чувствовать всю прелесть и всевидящую зоркость чеховского письма, чтобы быть "вправе" судить о его идеях и принципах.

Когда вся подноготная людей просвечивала сквозь интонацию или жест, пространная речь персонажа становилась излишней. "Вы изволите играть на рояле?" - спрашивает у молодой девушки ее новый знакомый. "И вдруг вскочил, так как она уронила платок" ("В родном углу").

"Здесь опять-таки, - повторяет К. Чуковский, - почти весь человек обрисован стилем одной своей фразы - канцелярско-лакейским "изволите". В соседстве с этим "пошловато-департаментским слогом" одна как будто нейтральная деталь: молодой человек появляется неизменно в белом парадном жилете, хотя действие происходит летом, в деревне. "Но кто же не увидит в их живом сочетании с контекстом, что этот щеголеватый брюнет по самой своей природе душитель и хищник..."

Подсказка критика помогала широким кругам читателей возвыситься до верного понимания чеховской нравственной глубины, его поразительного ума, всего очарования его скупого, "недоговаривающего" стиля.

11


"Неожиданность" у К. Чуковского была формой выражения его многочисленных открытий, больших и малых.

Вместе с тем этот главный элемент "сюжетной" структуры его критических работ обусловлен редкостным талантом диалектика. Именно талантом, а не просто знанием назубок основных положений диалектики.

К. Чуковский особенно чуток к тем моментам, когда внутренние изменения - и в персонаже, и в конфликте, и в самом сознании художника, - накапливаясь, вдруг обозначаются своего рода "скачком", резким изломом, поворотом.

А иногда и двойным поворотом.

Читатель помнит, как рельефно очертил К. Чуковский сдвиг от первой книги Блока ко второй. Петербургские углы, ресторанная муть завладели пером поэта. Презрительно отшатнулся он от потусторонних высот, перед которыми ранее благоговейно стоял на коленях, падал ниц.

"Но в том-то и особенность Блока, - неожиданно поворачивает ход рассуждения К. Чуковский, - что, при всем его стремлении загрязниться, житейское не прилипало к нему... Каких бы язвительных и цинических слов ни говорил он о своих святынях, обличения звучали как молитвы. В них не было свойственной кощунствам пронзительной едкости, а была, против его воли, гармония...

Как бы ни смеялся он над глупым Пьеро, влюбленным в картонную деву, но те стихи, где Пьеро изливает свою смешную любовь, так упоительны, неотразимо лиричны, что, слушая их, забываешь смеяться над ним".

Так двойственно и сложно выглядит переплетение противоречий у Блока. Нужен был тончайший инструмент эстетического анализа, чтобы уловить перекрещивающиеся, перепутанные чувства и стремления. Встречные, противоборствующие эмоциональные потоки. Отрицающие друг друга и накрепко слитые.

Если Блок даже "твердил, что женщины, которых мы любим, - картонные, он, вопреки своей воле, видел в них небо и звезды, чувствовал в них нездешние дали, и - сколько бы сам ни смеялся над этим - каждая женщина... открывала просветы в Иное".

Через много лет после выхода в свет "Книги об Александре Блоке" в "Ученых записках Тартуского государственного университета"9 были напечатаны воспоминания Н. Н. Волоховой, артистки театра В. Ф. Комиссаржевской. Блок был в нее влюблен и посвятил ей цикл "Снежная маска". Она пишет: "Он (Блок), как поэт, настойчиво отрывал меня от "земного плана", награждая меня чертами "падучей звезды", звал Марией-Звездой (образ из пьесы "Незнакомка")".

Близкая приятельница и Волоховой и Блока В. Веригина (ее воспоминания опубликованы в том же выпуске "Ученых записок") тоже свидетельствует, что Блок любил повторять Н. Волоховой: "Вы звезда, ваше имя - Мария". Утверждал, что она не просто родилась, а "явилась" - как комета, как падучая звезда.

Корней Чуковский не мог этого знать. Но в самих стихах второй книги он почуял одновременно и отталкивание, и магнетическое притяжение к манящим лирическим "звездным" далям. "Проследите в его тогдашних стихах, как часто образ женщины связан у него со звездным небом, как упрямо называет он то одну, то другую - звездой... Сколько бы он ни старался, он не мог полюбить - без звезд".

Диалектик по природе, К. Чуковский необычайно чуток к сложностям в искусстве, к неожиданным сочетаниям противоречивых, сталкивающихся устремлений.

Из всех любимых им писателей самым любимым был Чехов ("Я, провинциальный мальчишка, считал его величайшим художником, какой только существовал на земле"). К. Чуковский всю жизнь занимался Чеховым, всю жизнь открывал в нем что-то новое. Может быть, именно потому, что Чехов был особенно склонен подмечать, ухватывать, образно воссоздавать внутреннюю "поляризацию" в жизненных явлениях и человеческих характерах.

Не случайно "гвоздем" статьи "Еще о Чехове" является разбор рассказа "Скрипка Ротшильда". Удивительное чеховское "побратимство" противоположностей проявилось в нем наиболее разительно. Настолько выпукло, что главная неожиданность - метаморфоза центрального персонажа, Якова, - представляется даже загадочной.

Казалось бы, "из всех, когда-либо изображенных Чеховым бесчеловечных и грубых людей герой "Скрипки Ротшильда" - самый бесчеловечный и грубый". Умерла у него когда-то дочь, а он "по грубому своему тупосердию даже позабыл, что она существовала на свете". Яков бездушно относится к жене, бросается на нее с кулаками, вечно бранит за убытки. Всю жизнь этот скупец запрещал ей пить чай, и она вынуждена была пить только воду.

А когда она умирает, Яков Иванович, по профессии гробовщик, с живой еще жены снимает мерку для гроба. "И едва она, больная, ложится в постель, начинает (буквально у нее на глазах!) сколачивать ей заблаговременно гроб".

И тут же записывает: "Марфе Ивановой гроб - 2 р. 40 к.". И вздыхает, потому что эти два рубля с копейками не с кого будет получать - чистый убыток.

И вот "жестокий и тупой мещанин... к концу рассказа встает перед нами совершенно другим человеком".

От маниакального страха перед убытками и столь же маниакальных мечтаний о небывалых прибылях, возможность которых он упустил, Яков неожиданно, к чрезвычайному нашему удивлению, вопреки всему тому, что рассказано раньше, переходит к возвышенным мыслям о тех ужасных неисчислимых убытках, которые наносит всем людям их звериный хищнический быт".

Неожиданность эта тем более поразительна, что в чеховском повествовании превращение происходит "неприметно для читателей". Без крутого поворота, без всякого подчеркивания. Как-то исподволь, как течет речка, текут мысли сидящего на берегу Якова. Начинаются с бредовых подсчетов об уплывших прибылях: "И рыбу ловить, и на скрипке играть, и барки гонять, и гусей бить, то какой получился бы капитал!"

Но ничего этого не было "даже во сне". В прошлом "ничего, кроме убытков и таких страшных, что даже озноб берет". И вдруг мысль о собственных неисчислимых убытках молнией "вырывается за пределы его эгоистических интересов и нужд и окрашивается… бескорыстной тоской об убытках всего человечества".

Удивительнее всего, что мысль, внезапно пришедшая в голову Якову, - заветная мысль многих героев Чехова, которым он, безусловно, симпатизирует: Михаила Xрущева ("Леший"), дяди Вани, пастуха Луки Бедного ("Свирель") и ряда других.

Да и самого Чехова!

К. Чуковский прослеживает этот мотив во многих чеховских письмах. К примеру, в родном городе Чехова Таганроге "все музыкальны, одарены фантазией, остроумием. Нервны, чувствительны, - пишет он Лейкину, - но все это пропадает даром". "Пропадает даром", "пропадает ни за грош, без всякой пользы" - подобные слова на каждом шагу. Все это вариации горького возгласа Якова: "Какие убытки, какие страшные убытки!"

Так создано лицо невероятное, можно сказать, загадочное и непостижимое. "Такой феноменальной сложности, такого диковинного и в то же время органически живого сращения в одном характере, в одном человеке положительных черт с отрицательными... кажется, не знала мировая новелла", - резюмирует К. Чуковский.

Я сказал "непостижимое" и спешу поправиться. Если бы это было так, Чехов не был бы Чеховым - гениально проницательным знатоком человека. Разгадка "непостижимого" переворота в душе Якова - в его природной музыкальной одаренности, в дарованном ему "от бога" таланте скрипача и композитора. "Своими импровизациями на плохонькой скрипке" он "чудесно выражает все лучшее, что есть в его многогрешной душе". Поэтому люди плачут, когда тощий еврей-скрипач, в насмешку прозванный Ротшильдом, играет скорбную мелодию, сымпpoвизированную Яковом. И сам Ротшильд плачет.

В загрязненной, запятнанной, затхлой душе Якова, исковерканной скверной, жестокой жизнью, Чехов сумел открыть истинно человечные драгоценные задатки.

Облик Якова вовсе не непостижим, просто Яков настолько искривлен, нравственно изуродован и искалечен, что добраться до сокровенно-доброго в его душевной подпочве необычайно трудно.

Пафос статьи Чуковского не только в том, чтобы расшифровать трудные чеховские образы (что сделано весьма убедительно). Подчеркнуто, что Чехов сознательно (особенно в последние годы) шел на трудности, мысленно искал эти трудные темы. Им руководила высокая нравственная цель: открыть в огрубевших, зачерствелых душах "искру божию", если только она есть. Найти в закоснелом российском бытии, в самых каменистых породах крупицу душевного золота - добра.

Таким же старателем, искателем потаенных душевных ценностей выступает и сам К. Чуковский - критик Чехова. И он также выбирает себе задачу большой трудности. Парадокс состоял в том, что самую эту трудность трудно было открыть.

"Чеховская простота есть мираж... на самом-то деле Чехов - один из самых сложных, трудных писателей и поныне неразгаданный вполне".

К. Чуковский восстает против общепринятого (пусть и не сформулированного явно) мнения: раз установилась в конце концов справедливая, "правильная" оценка гениального чеховского творчества, то она сама по себе должна обеспечивать "правильный" разбор его произведений.

Неверно, неожиданно заявляет К. Чуковский, - Чехов и поныне не разгадан. И именно понимание этой неразгаданности дает критику ключ к познанию сложностей Чехова, которых не замечали либо осторожно обходили.

12


Таков, например, образ Лопахина.

Разбогатевший купец, умело прибирающий к рукам достояние разоряющихся помещиков, - до чего знакома была эта фигура по прозе, по пьесам того времени. Сложились уже устойчивые признаки и внешние приметы для обрисовки людей этого слоя.

Но как только Чехову пришло в голову, что "купца-толстосума, купившего по дешевке у разорившихся бар их любимый вишневый сад", зритель и читатель воспримет как "привычный отрицательный тип, известный по многим страницам Некрасова, Щедрина, Глеба Успенского, Эртеля, он, уже после того, как пьеса была закончена им (разрядка моя. - Е. Д.), ввел в характеристику этого Разуваева такие черты, которыми обычно одарял лишь самых светлых поэтичных людей".

Вспомним сцену прихода Лопахина к Раневским после торгов. "Вишневый сад теперь мой! Мой!!. Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню", - торжествует Лопахин и хохочет (так сказано в ремарке). Но когда горько заплакала Раневская, Лопахин сам не может сдержать слез. "Бедная моя, хорошая, - говорит он ей, - не вернешь теперь. О, скорее бы все это прошло, скорее бы изменилась как-нибудь наша нескладная, несчастливая жизнь".

Слова, совершенно немыслимые в устах "типичных" Колупаевых и Разуваевых.

Быть может, Лопахин притворяется, лицемерит? Отнюдь нет. Студент Трофимов, неизменно спорящий с Лопахиным, говорит ему: "У тебя тонкие, нежные пальцы, как у артиста, у тебя тонкая, нежная душа". Говорит это - заметьте - уже после того, как имение Раневских стало собственностью Лопахина и он в запале торжества приглашал смотреть, как "Ермолай Лопахин хватит топором по вишневому саду".

Чехов боялся - это видно по его письмам, которые цитирует К. Чуковский, - что Лопахина изобразят на сцене купцом "в пошлом смысле слова", "крикуном", "кулачком". Настойчиво внушает он О. Л. Книппер и К. С. Станиславскому: "Это мягкий человек", "держаться он должен... интеллигентно".

Итак, "человеку, совершающему в пьесе самый жестокий поступок, - заключает К. Чуковский, - Чехов придает задушевную мягкость. Разрушителя поэтически-прекрасного сада наделяет артистизмом и нежностью. Того, кто рутинным умам может показаться обыкновенным "чумазым", одаряет интеллигентностью - то есть тем качеством, которое им ценится превыше всего".

Ни Лопахин, ни гробовщик Яков не представляют собой исключения. Таков был "устойчивый метод" Чехова, доказывает К. Чуковский. Потому что ему претили "убого элементарные схемы, делящие людей на злодеев и праведников". И он отвергал их, стремясь внушить читателю, что это "топорное деление... есть вредная, очень опасная ложь". Ибо "всякого, кто примет эту схему, первое же столкновение с действительной жизнью приведет к вопиющим ошибкам и бедам".

Работы К. Чуковского доказывают, как необходимо критику внутреннее убеждение, что есть художники, у которых нужно, обязательно нужно учиться. Учиться пониманию жизни, ее склада, ее процессов, пониманию людей, сокровенного в них, не видного с первого взгляда.

Поучать, исправлять таких художников с высоты своей безапелляционной непогрешимости - бессмысленно.

Кто же эти художники? Те, кто открывает новые явления действительности, освещает ее по-новому. Существуют стихии реальной жизни, в особенности "жизни человеческого духа", - психологической, нравственной, индивидуальной, - познание которых под силу лишь образному мышлению, художественному воображению. Логическая мысль, научные наблюдения публициста, социолога, экономиста здесь недостаточны.

Нельзя подходить к художникам-открывателям с заранее данными мерками. Назначать им отметки, ставить плюсы и минусы в зависимости от того, подходят ли они к существующей эстетической "системе мер и весов".

Величие Белинского в том, что, прекрасно сознавая свое право быть верховным критическим судьей, он, человек могучей самостоятельной мысли, умел учиться у Гоголя-художника. Общеизвестно, какое огромное влияние на литературные взгляды гениального критика, на создание им стройной и цельной эстетической системы критического реализма оказали творения Гоголя.

Нужно ли разъяснять, что в работах о Чехове К. Чуковский следует традиции Белинского? Мы уже видели: он не судит Чехова по канонам, сложившимся ранее. Из созданного Чеховым образного мира, из его понимания вещей, из его способа видения человека и человеческих отношений К. Чуковский выводит новые эстетические критерии.

Не к чему художника, пролагающего новые пути, "согласовывать" с существующими эстетическими нормами. Наоборот, они, эти нормы, должны быть дополнены, согласуясь с творениями, обозначающими "шаг вперед в художественном развитии человечества".

13


Теперь, мне думается, можно яснее очертить сюжетное построение работ К. Чуковского. Собственно говоря, это разновидности одной сюжетной структуры. Я бы назвал ее по Жюлю Верну - "путешествие к центру земли".

К центру, то есть к самой сердцевине художественного произведения. К сути, подчас потаенной. К заветному внутреннему смыслу, подчас не сразу поддающемуся разгадке.

Можно возразить: ведь такую задачу ставит себе любой критик, такова цель каждого критического анализа.

Но далеко не каждый анализ - "путешествие". Можно разбирать и оценивать, охватывая предмет взглядом с одной исходной точки, как бы обозревая его в целом (и только излагая эту общую картину по частям).

А у Корнея Чуковского это именно путешествие - с четким членением этапов пути, с перипетиями, поворотами. Взяв за руку читателя, он проникал на "территории" не открытые, не исследованные либо - что не менее, а иногда и более трудно - исследованные поверхностно, близоруко, предвзято. И, следовательно, ошибочно.

Были ли открытия К. Чуковского большими или малыми, вызывали ли необходимость радикальных переоценок либо заключали тончайшие наблюдения над деталями, интонациями, словарем - они всегда останавливали, впечатляли, поражали, заставляли думать.

Путешествовать по литературному царству с Корнеем Чуковским было необыкновенно интересно. Эти хождения обогащали. В них воспитывалась острота зрения и слуха, эстетический вкус и нравственная чуткость. Как и всех великих путешественников "в незнаемое", К. Чуковского воодушевлял пафос преодоления штампованных мыслей и закостенелых оценок. Как эстафета, передавался он читателю.

Искрометным талантом, кипучим, острым, свежим, артистическим литературным слогом Корней Чуковский блеснул сразу же после появления на литературной арене. Я сказал - арена, и это слово, по-видимому, выскочило не случайно. В молодые годы в броской манере К. Чуковского было нечто от эстрады, от склонности к словесным фейерверкам. Порой он грешил суждениями поспешными, несправедливыми, вызывавшими законный протест. Он начал писать в тот период нашей истории, который называется мрачным, застойным, удушливым, - и это не могло не отложить на него свой отпечаток. "Я жил в ту эпоху, - говорит сам К. Чуковский, - я был ее детищем, я долго дышал ее пряным ядом".

Эта статья - не монографический обзор долгого писательского пути К. Чуковского, поэтому в ее задачу не может входить обстоятельный анализ тех "ошибок, неверных шагов и провалов", о которых сам Корней Иванович писал с подкупающей искренностью.

Цель статьи скромнее - наметить те особенности письма К. Чуковского, благодаря которым его критические работы стали явлениями искусства, помогали и помогают читателям развивать свой художественный вкус, критикам - повышать уровень своего мастерства.

С годами (а трудился Корней Иванович в литературе больше шестидесяти (!) лет) он научился владеть своим исключительным эстетическим чутьем.

Наступило это тогда, когда ярко субъективное восприятие явлений искусства (без которого художественной индивидуальности критика не существует) уравновесилось объективностью высокой пробы, точностью эстетического мышления, ясным и отчетливым пониманием роли искусства в духовной жизни народа. Критический "рецептор" художественности приобрел почти непогрешимую "саморегулировку".

------------


Статья уже была набрана, когда я получил шестой (последний) том собрания сочинений Корнея Чуковского. К великой радости, я увидел в оглавлении почти три десятка старых и новых критических статей, в наше время не переиздававшихся.

Когда я писал свой очерк, меня печалило, что классические статьи - о Леониде Андрееве, Бунине, Вербицкой, Куприне, Чарской, Сологубе, футуристах, Мережковском, Нат Пинкертоне, - изумительная "Книга об Александре Блоке" и многое другое массовому читателю недоступно. Приходится искать по периодике либо по старым, большей частью дореволюционным изданиям. Редко в какой библиотеке их можно найти.

Теперь они собраны, хотя и не все. Но и то, что содержится в шестом томе его собрания сочинений, выпущенного издательством "Художественная литература", делает его поистине драгоценным подарком для читателя.

Е. Добин

1 К. Чуковский. Собрание сочинений в 6-ти томах, т. 2, стр. 211

2 К. Чуковский. Книга об Александре Блоке. Издательство "Эпоха". П. 1922.

3 Город Блока - "всегда и неизменно" Петербург. Блок - "наименее московский из всех русских поэтов... Не то, чтобы Блок воспевал Петербург, - нет, в нем каждая строка была Петербургская, словно соткана из Петербургского воздуха". Крайне характерная для стиля К. Чуковского фраза.

4 Строки эти - в самом конце первого тома - предвещают будущий сдвиг.

5 К. Чуковский. Лица и маски. Издательство "Шиповник". СПБ. 1914. Статья "Футуристы".

6 К. Чуковский. Еще о Чехове. Собрание сочинений в 6-ти томах, т. 5.

7 К. Чуковский. Лица и маски. Издательство "Шиповник". СПБ. 1914.

8 К. Чуковский. От Чехова до наших дней. Изд. 3-е, исправленное и дополненное. Издание т-ва М. О. Вольф. СПБ. и М. 1908.

9 "Труды по русской и славянской филологии". IV. Тарту, 1961.

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ