ДТ: 1988 год
«На берегах Невы» (отрывок из воспоминаний)
Толченое стекло (баллада)
Это было в субботу 30 апреля. Сегодня вторник 3 мая. Я на публичной
лекции Чуковского «Вторая жена». О Панаевой.
Зал набит. Чуковский, как всегда, на публичных своих выступлениях,
гораздо менее блестящ, чем в Студии. Он читает по тетрадке, не глядя на
слушателей. И от этого многое теряется. И все таки очень интересно. Ему
много хлопают. Он кончил. Он встает. К нему, как всегда, подбегает толпа
студистов и молодых поклоников. Он идет по коридору. Они бегут за ним.
Он выше всех, его видно в толпе. Он что-то говорит жестикулируя и
спрутообразно извиваясь. И вдруг останавливается и, повернув, идет
решительно прямо на меня. Публика расступается. Вокруг него и меня
образуется пустое место.
Чуковский кланяется, как всегда «сгибаясь пополам». Этот поклон
предназначается мне. И все видят.
- Одоевцева, я в восторге от вашей баллады! - говорит он очень громко. И
все слышат. Нет, может быть он произносит другие слова - от волнения я
плохо слышу. Но смысл их - восхищение моей балладой.
- Я очень прошу вас записать «Толченое Стекло» в Чукоккалу. Обещаете?
Я ничего не обещаю. У меня для обещания нет голоса. Я даже кивнуть
головой не могу.
Но ведь его «обещаете» - только цветок риторического красноречия,
поднесенный им мне.
«Чукоккала» - святая святых, тетрадь в черном кожаном переплете. Только
знаменитости удостаиваются чести писать в ней.
Чуковский снова отвешивает мне нижайший театральный поклон. Он идет к
выходу. Я стою на том же месте. Гумилев трогает меня за плечо - Идемте!
Слушатели все еще толпятся вокруг меня. Теперь они идут за нами с
Гумилевым. До меня доносится: Как ее зовут? Как? Одоевцева? Какое такое
«Стекло»? Кто она такая?
Мы на Невском. Гумилев говорит взволнованно: — Вот видите. И случилось.
Поздравляю вас!
Но я не понимаю. Откуда Чуковский знает? Почему? И Гумилев рассказывает,
что он вчера, в понедельник, брился в парикмахерской Дома Искусств рядом
с Чуковским и прочел ему «Толченое Стекло». Наизусть. И Чуковский, как
Георгий Иванов, пришел в восторг. - И вот результат. Поздравляю. Я
думал, что вы будете знаменитой. Но не думал, что так скоро. Теперь вас
всякая собака знать будет."
К. И. Чуковскому
Неправо о стекле те думают, Шувалов,
Которые стекло чтут ниже минералов.
Ломоносов
Солдат пришел к себе домой -
Считает барыши:
"Ну, будем сыты мы с тобой -
И мы, и малыши.
Семь тысяч. Целый капитал
Мне здорово везло:
Сегодня в соль я подмешал
Толченое стекло".
Жена вскричала: "Боже мой!
Убийца ты и зверь!
Ведь это хуже, чем разбой,
Они помрут теперь".
Солдат в ответ: "Мы все помрем,
Я зла им не хочу -
Сходи-ка в церковь вечерком,
Поставь за них свечу".
Поел и в чайную пошел,
Что прежде звали "Рай",
О коммунизме речь повел
И пил советский чай.
Прошло три дня, и стал солдат
Невесел и молчит.
Уж капиталу он не рад,
Барыш не веселит.
А в полночь сделалось черно
Солдатское жилье,
Стучало крыльями в окно,
Слетаясь, воронье.
По крыше скачут и кричат,
Проснулась детвора,
Жена вздыхала, лишь солдат
Спал крепко до утра.
В то утро встал он позже всех,
Был сумрачен и зол.
Жена, замаливая грех,
Стучала лбом о пол.
"Ты б на денек,- сказал он ей,-
Поехала в село.
Мне надоело - сто чертей!-
Проклятое стекло".
Жена уехала, а он
К окну с цигаркой сел.
Вдруг слышит похоронный звон,
Затрясся, побелел.
Семь кляч влачат по мостовой
Дощатых семь гробов.
В окно несется бабий вой
И говор мужиков.
- Кого хоронишь, Константин?
- Да Глашу вот, сестру -
В четверг вернулась с имянин
И померла к утру.
У Николая помер тесть,
Клим помер и Фома,
А что такое за болесть -
Не приложу ума.
Настала ночь. Взошла луна,
Солдат ложится спать,
Как гроб тверда и холодна
Двуспальная кровать.
И вдруг ... иль это только сон?-
Идет вороний поп,
За ним огромных семь ворон
Несут стеклянный гроб.
Вошли и встали по стенам,
Сгустилась сразу мгла,
"Брысь, нечисть! В жизни не продам
Толченого стекла".
Но поздно, замер стон у губ,
Семь раз прокаркал поп.
И семь ворон подняли труп
И положили в гроб.
И отнесли его в овраг,
И бросили туда,
В гнилую топь, в зловонный мрак,
До Страшного суда.
1919