ИС: Лидер, №3 (11), сентябрь-октябрь 2005 года

Публикуется с любезного разрешения автора (рецензия на книгу Е. Ивановой "Чуковский и Жаботинский")

Где был ЧиЖик?

Чуковский и Жаботинский

Появления этой или подобной книги1 следовало ожидать. В ней, с опорой на документы, рассказывается, что два человека, один из которых - всеми в России любимый детский писатель, критик и переводчик, а другой - национальный герой Израиля, в юности были хорошо знакомы, и их общение не прошло даром для обоих.

Почему так необходимо и злободневно появление этого документального расследования?

Одна из причин кроется в биографии Корнея Чуковского, где есть зияющие пробелы, прямо-таки взывающие к заполнению.

Корней Чуковский – личность во многом загадочная и нераскрытая. Он, как известно, в юности сам смастерил себе имя и фамилию: из Николая Корнейчукова стал Корнеем Чуковским. Об отце, бросившем мать с двумя детьми и от брака с нею уклонившемся, предпочитал не упоминать, вычеркнул его из своей жизни. Сестра Маруся звалась по документам Марией Эммануиловной, Чуковский же выбрал себе нейтральное русское отчество – Иванович. Став петербургским журналистом, постарался скорее забыть свое одесское прошлое (20 лет жизни!), стать в сознании читателей чистым и беспримесным «петербуржцем».

Между тем, на вопрос, шутливо и по другому поводу брошенный писательницей Тэффи «Где же корни у Корнея?», ответить можно однозначно – в Одессе. Там началась его человеческая и писательская судьба, там он сделался журналистом, там женился на девушке, которую любил и боготворил всю жизнь, вместе с которой прожил больше 50 лет...

Благодаря новейшим исследованиям Натальи Панасенко2, предвосхитившим появление рецензируемой нами книги, мы теперь знаем имя отца Чуковского - Эммануил Соломонович Левенсон, иудейского вероисповедания, сын врача, получившего в Одессе звание потомственного Почетного Гражданина.

Итак, по отцу - Корней Чуковский – еврей, по матери – украинец. Как тут не вспомнить строчки из Дневника писателя: «Я, как незаконнорожденный, не имеющий даже национальности (кто я? еврей? русский? украинец?) – был самым нецельным непростым человеком на земле... И отсюда завелась привычка... никогда не показывать людям себя – отсюда, отсюда пошло все остальное»).

Неисследованным до настоящего времени был и поразительный факт мгновенного вхождения Чуковского в журналистику, превращение его из никому неведомого доморощенного философа, босяка, недоросля, вышибленного из гимназии, в талантливого критика, чьих статей и выступлений с нетерпением ждали и читатели «Одесских новостей», и члены одесского Литературно-артистического клуба...

И вот тут на сцену выходит новое лицо, а именно: Владимир Евгеньевич Жаботинский, как оказалось, знакомец Ники Корнейчукова еще по детскому саду, человек, с чьей легкой руки осуществилось это чудесное преображение.

В статье «Как я стал писателем» Чуковский без указания имени своего доброго гения рассказывает об этом так: «...моей философией заинтересовался один из моих школьных товарищей, он был так добр, что пришел ко мне на чердак, и я ему первому прочитал несколько глав из этой своей сумасшедшей книги... Он слушал, слушал и, когда я окончил, сказал: «А знаешь ли ты, что вот эту главу можно было бы напечатать в газете?» Это там, где я говорил об искусстве. Он взял ее и отнес в редакцию газеты «Одесские новости», и, к моему восхищению, к моей величайшей радости и гордости, эта статья появилась там...».

Ныне, благодаря разысканиям Натальи Панасенко и Евгении Ивановой, имя «неизвестного друга», которое по цензурным соображениям не мог назвать Чуковский, расшифровано: Владимир Жаботинский.

Но мало того, что Жаботинский, как говорится, за руку ввел Чуковского в литературу, он еще устроил ему поездку в Лондон в качестве специального корреспондента «Одесских новостей». Поездка стала для молодого Чуковского судьбоносной, открыла ему мир, образовала (многочасовые сидения в библиотеке Британского музея не прошли даром!), навсегда связала с англоязычной литературой. Вполне вероятно, что именно командировка в Лондон ускорила брак Чуковского и Марии Борисовны Гольдфельд, скоропалительно заключенный 26 мая 1903 года - уже в июне молодожены отправились в Англию.

О том, что Марии Борисовне пришлось порвать со своей еврейской семьей ради проблематичного брака с «гоем» и «кухаркиным сыном», явствует запись, приведенная на страницах книги: «Газета послала меня в Англию корреспондентом... К этому времени я уже женился на Марии Борисовне. Она прибежала ко мне в одном платье, крестилась, чтобы обвенчаться со мной...» (стр. 66). Не так-то много знаем мы о жене Чуковского; здесь, в этом крошечном отрывке, - целая повесть о безоглядной любви, доверии и вере в 21-летнего паренька, который деньги на двойной билет до Лондона собирает тут же, на свадьбе, обходя друзей-журналистов с шапкой. То, что Чуковский взял с собой в Англию молодую жену, можно понять из строчек письма Жаботинского (кстати, бывшего поручителем на свадьбе со стороны жениха), отправленного в июле из Одессы. Там сказано: «Поцелуйте руку дорогой М.Б».

Евг. Иванова не навязывает читателю своих комментариев, она предельно сконцентрирована на документах и очень лапидарна в их толковании, оставляя место и читательским догадкам, и дальнейшим исследованиям.

Теперь о второй причине, сделавшей появление книги назревшим. Жаботинский, для части россиян олицетворяющий врага, «махрового» сиониста, а большинству попросту неизвестный, выступает здесь как один из героев документального повествования. Вместе с ним в рассказ входит «сионистский» сюжет. К этому сюжету автор подключает Чуковского. Читатель знакомится с литературными выступлениями начинающего тогда критика на еврейскую тему. Вот эта-то «еврейская тема» - запретная в советские времена, ныне могущая выйти на поверхность, - а вернее ее интерпретация двумя сведенными под одной обложкой героями, чрезвычайно актуальна в наше чреватое национальными конфликтами время.

Но прежде чем обратиться к этой животрепещущей теме, зададимся вопросом, случайно ли два таких разных по судьбам героя вышли из Одессы? Что это за город, сумевший породить проницательного критика, писателя и исследователя русской литературы и человека, от российской культуры намеренно отказавшегося ради служения мифическому в те времена еврейскому государству?

Оживленный и богатый, несмотря на молодость, отстроенный при Екатерине Великой на землях бывшей Оттоманской империи, город-порт на Черном море был изначально многонационален. Греки, турки, татары, армяне, итальянцы, французы... И огромное число евреев, которых влекла сюда возможность вырваться из узких границ черты оседлости, заняться торговлей, предпринимательством, овладеть свободными профессиями, дать детям хорошее образование...3 Язык местечек, идиш, был здесь повсеместно в ходу. Любопытно, что в письмах к Чуковскому в Лондон Жаботинский использует несколько написанных по-русски еврейских слов и выражений, явно подразумевая, что адресат их поймет («аф майн ворт» – как я это называю... или еще выразительнее: «Что Вы, мешиге?» Мешиге на еврейском жаргоне означает «сумасшедший, придурок»).

Жаботинский, двумя годами старше Чуковского, рано ставший в оппозицию к правительству, как политически неблагонадежный состоял под «особым» надзором полиции. Но обращает на себя внимание тот факт, что ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕ одесские журналисты, о которых упоминается в документальном расследовании, включая Чуковского (и его невесту), также находились под бдительным жандармским присмотром, получали клички, фигурировали в полицейских донесениях... Составитель приводит отрывки из этих донесений за сравнительно безобидный 1902 год. В апреле 1903 года по Российской империи пронесется весть об ужасном Кишиневском погроме; именно это событие станет катализатором в политичеком перерождении Жаботинского и его обращении к идеям сионизма. Но и до того в качестве «пропагандиста» он успел побывать в тюрьме, по выходе из которой попал под особое наблюдение под кличкой «Бритый».4 Чуковского в донесениях называют Большеносый, Марию Борисовну – Симпатичная. Что меня поразило, так это путаница в сведениях о поднадзорных, казалось, в таком «точном» учреждении как Депертамент полиции. Марию Борисовну называют то Симпатичная, то Стурзовская (по названию улицы), путают профессии социалистов братьев Богомольцев... Возможно, беспорядок в делах связан с большим объемом работы – близилась первая русская революция.

Но суть не в том, главное, что хотелось бы подчеркнуть, Одесса в период пребывания в ней наших героев - город «политически неблагонадежных».

Под особым наблюдением и контролем находились пресса и ее работники. И это не случайно. Как узнаем из донесения ротмистра Васильева, резко выступившего против намечающегося в городе издания газеты на идише, в Одессе того времени издаются три ежедневные газеты. Все они, по словам Васильева, подконтрольны евреям и «прививают местному населению идею космополитизма», одновременно заглушая «национальные понятия о государственности». Новая газета на «еврейском жаргоне», усиливая эти вредные влияния, будет к тому же пропагандировать еврейский национализм, а контролировать ее содержание, не зная языка, «со стороны», будет трудно.

Так и отказали примерного поведения мещанину Иоселе Гехту - и соответственно тысячам одесских читателей - в издании газеты на родном языке: «космополитизм» и «еврейский национализм» были одинаково не ко двору в полицейской России; как и встарь, требовались казенное православие, ощетинившееся самодержавие и лубочная народность.

Кстати, власти «прищучивали» не только евреев, но и вообще «инородцев», - таким нехорошим словом характеризовались все те, кто не принадлежал к «коренной» национальности. В Грузии, например, учащимся гимназий под страхом наказания запрещалось говорить по-грузински. Нет, все же не случайно так много грузин, армян, поляков и евреев участвовало в революционном движении – людям хотелось защитить свое достоинство и свой язык.

Возвращаясь к теме о специфике города Одессы, укажем еще на один момент, явственно выступающий в приведенных в книге статьях и высказываниях.

Наряду с теми, кто худо-бедно тянул лямку «инородца», говорил по-русски плохо и с акцентом, придерживался своих национальных обычаев, в Одессе существовал значительный слой интеллигенции, оторвавшейся от своих национальных корней и взращенной на русской культуре и русском языке. Это были греки, турки, армяне, итальянцы и французы. Но преобладающее число этой «обрусевшей» интеллигенции составляли евреи.

Почему-то всегда так получалось с этим народом, разбросанным по пространству земли после утери своего государства. Оказавшись в Средние века в Испании, влились в испаноязычную культуру, да так, что даже национальный испанский эпос «Песнь о моем Сиде», по слухам, был записан евреем. Подобное происходило во всех странах «рассеяния» - евреи врастали в чужую культуру, привнося в нее остроту и терпкость своего национального характера, частицу своей духовной сущности, унаследованной от Книги.5

Вот и в Одессе, как впрочем и в других культурных центрах Российской империи, почему-то именно интеллигентные евреи горячо принимали новую пьесу, книгу, статью; именно они были основными посетителями библиотек, музеев и выставок, они же очень остро воспринимали социальные идеи, боролись за классовое и национальное равенство ВСЕХ народов России, своей родины.

Плохо это или хорошо? С какой стороны посмотреть...

«У нас в Одессе, где она (еврейская молодежь.- И.Ч.) ведает почти всю нашу духовную культуру, где литераторы, референты, ораторы в нашем клубе... почти сплошь евреи,- можно вполне оценить весь трагизм такого положения». Это цитата из статьи Корнея Чуковского, написанной в памятном 1903 году и опубликованной в петербургской газете «Еврейское слово».

Через два года Чуковский переберется в Петербург, пока же он выступает в роли местного корреспондента, пишет от лица одессита - «у нас в Одессе».

Почему молодой критик воспринимает участие еврейской молодежи в культурной жизни города как трагическое? Ответить на этот вопрос не так-то просто. И для ответа, как мне кажется, следует обратиться к взглядам человека, к этому времени уже обосновавшегося в Петербурге и активно сотрудничавшего с «Еврейским словом»; он, по-видимому, и посодействовал опубликованию в газете статьи своего одесского друга.

Как читатель уже понял, это Владимир Жаботинский.

Что мы знаем об еврейской истории, даже недавней? Что такое Бунд? Слово «бундовец» стало у нас ругательным... с неясным семантическим значением. Недавно услышала от своего американского студента, аспиранта Брандайского университета, имя Семена Дубнова. Посмотрела в Интернете – действительно, был такой - известный еврейский историк, политический деятель, создатель народной еврейской партии, живший как раз в то самое время, о котором идет у нас с вами речь. Кто о нем знает в России?

О Жаботинском, как ни странно, кое-кто знает; если не знает, то хотя бы слышал. В последнее время имя его вышло из тени, и за его произнесение уже не сажают; издано литературное наследие классика сионизма. Вот еще одно слово, ставшее бранным в России. А значит-то всего-навсего: стремление в Сион, то есть в Палестину, то есть на землю отцов, где некогда существовала «страна евреев». Во времена юности Жаботинского это было безумной, ни на чем не основанной мечтой небольшого числа «мешиге» - сумасшедших: Палестина в то время подмандатна Англии, и по ее пустынному бездорожью кочуют полудикие бедуины и их верблюды.

Как случилось, что юноша из вполне обрусевшей еврейской семьи, воспитанный на русской и европейской литературе, блестяще владеющий европейскими языками, в 18 лет ставший специальным корреспондентом одной из одесских газет в Риме и печатавший свои заметки под обретшим известность псевдонимом «Альталена» (ит. качели), повторяю, как все же случилось, что этот почти мальчик встал на путь сионизма, презрел дары русской культуры и обратился к созданию и поддержке еврейской национальной культуры на идише и иврите?

Думаю, хорошо постаралось тут российское государство, дискриминирующее и унижающее еврейское население, провоцирующее погромы и соответственно оставляющее безнаказанными их участников - убийц и грабителей. К сионизму могло привести простое умозаключение: если евреев высочайшими декретами изгоняли из Англии, Франции, Испании и России, если они подвергаются избиениям и унижениям в странах, где их только «терпят», выход из этого один - обрести свою собственную страну, а с ней – свободу и достоинство.

Именно так и говорит Жаботинский в «Письме о евреях и русской литературе» (1908 г.), присланном из Вены: «...принципиально демонстрирую совершенно одинаковое благорасположение к Ахену и Москве. Будь у меня всамделишный свой город, я бы тогда стал говорить о любви».

«Письмо» Жаботинского было отправлено в газету «Свободные мысли» в поддержку нашумевшей статьи Корнея Чуковского «Евреи и русская литература».

Пришло время к ней обратиться.

Но вначале одно замечание. В самой первой сионистской статье Жаботинского, написанной все в том же 1903 году, после кишиневского погрома, и озаглавленной «Тоска о патриотизме», мне встретилось высказывание, которое легко можно было бы счесть антисемитским, достойным Шафаревича: «мы... нежною любовью любим эту страну – любим, несмотря ни на что, народ в ней живущий, и язык, на котором он говорит. Но ведь это любовь – неразделенная и потому горько обидная для самолюбия. Ведь это - навязывание своей дружбы тем, кто не просит о ней...».

Жаботинский пишет с горечью и любовью, Шафаревич с издевкой и ненавистью, но суть одна: евреям нечего делать в русской культуре, они в ней непрошеные гости, пусть займутся своей.

Обращаю внимание читателей на различные посылки этого умозаключения у сиониста и антисемита.

Первый, отлепившись душой от ЭТОЙ, еще одной предавшей его народ страны, призывает служить «будущей родине».

Второй хочет изгнать евреев из русской культуры, как бесов из храма.

Теперь о Чуковском. Его выступление со статьей «Евреи и русская литература» (1908) вызвало многочисленные отклики, часть из которых приведена на страницах книги. По этим откликам видно, как по-разному даже сами евреи оценивали свою роль в культурной жизни России. Большая их часть с Чуковским не согласилась, некоторые пеняли ему на то, что его статью с похвалой цитировало черносотенное НОВОЕ ВРЕМЯ. Так какие же мысли высказал в своей «крамольной» статье уже довольно известный к тому времени петербургский журналист Корней Чуковский?

«...евреи заняты русской литературой, на свою они смотрят с пренебрежением, и до Переца ли им, если есть Максим Горький, Федор Сологуб и Максимилиан Кириенко-Волошин!»

«...главная трагедия русского интеллигентного еврея, что он всегда только помогает родам русской культуры... а сам бесплоден и фатально не способен родить».

«Пропеть на весь мир «Песнь Песней», а потом пойти в хористы чужой полудикой литературы, чтобы подхватывать чужие мотивы и подпевать неслышными голосами по чужим нотам, - это ли не рабство духовное, не унижение.....».

Сказано резко и запальчиво, пожалуй, даже излишне запальчиво. Чего стоит один пассаж о «полудикой» русской литературе, к тому времени занимавшей едва ли не первенствующее положение среди европейских. Видно, что к писателям-современникам критик относится без особого пиетета, нельзя не уловить иронии по отношению к перечисленной троице6, легко ее услышать в нарочито длинном имени Максимилиана Кириенко-Волошина, припасенном под конец.

Итак, по мнению критика, евреи должны обратиться к своей литературе, в основе которой лежит быт еврейского местечка, вдохновлявший Бялика, Шолом Аша и других идишских писателей. В этом своем призыве Чуковский совпадает с Жаботинским, также направлявшим еврейскую литературу к «родному чулану», к еврейским корням, к писанию на идише.

Помимо того, что свое есть свое, и не след от него уходить, «чужое», а именно русское, по мнению Чуковского, фатально не дается еврею, здесь он вторичен, не способен создать ничего оригинального, ибо не его эта «эстетика» и не его «язык».

Мнение весьма спорное, если учесть высокую степень ассимиляции российских евреев, их вовлеченность в культурную и социальную жизнь России, их «двойственную природу», по слову одного из участников полемики В.Г. Тана.

«...назло «Новому времени» и не во гнев К. Чуковскому я еврей и также русский. Я не могу отказаться от своей двойственной природы. Поскольку я еврей и поскольку русский, я и сам не знаю. Если хотите узнать, вырежьте сердце и взвесьте. Не знаю, каким языком я пишу, плохим или хорошим, но этот язык – мой родной язык. Другого у меня нет... Русская литература – это моя родина. Я не уйду из нее никуда до последнего издыхания».

Как точно подходит это высказывание к жизнеощущению не только многих бывших советских евреев (лишенных, впрочем, возможности узнать и освоить еврейский язык и традицию), но и тех, кто, как я, оказался за границей и продолжает жить русской культурой и русским языком, к тому же идентифицируется местным населением с коренными русскими!

В.Г. Тан ответил еще на одно утверждение молодого критика – о том, что евреи не дали русской литературе ничего значительного7: «Если такой писатель еще не родился сегодня, то, быть может, он родится завтра».

Сочтемся, как говорится, славою и не будем уподобляться неразумным, с торжеством (или злобой) загибающим пальцы при перечислении великих в российской музыке, живописи, науке – и этот еврей, и тот ... кругом...

Однако писавших и ныне пишущих на русском языке писателей – назову, хотя далеко не всех: это и Мандельштам, и Пастернак, и Гроссман, и Бабель, и Тынянов, и Липкин, и Маршак, и Коржавин, и Давид Самойлов, и Бродский, и Кушнер... ох, дайте перевести дыхание...

В запальчивом азарте наш критик выкрикивает слова, которые в другое время сам бы легко опровергнул: все же поэт-переводчик, интерпретатор чужих текстов. Но волна несет и словно помимо воли вырывается: «Я утверждаю, что еврей не способен понять Достоевского, как не способен понять его англичанин, француз, итальянец, иначе либо Достоевский не Достоевский, либо еврей не еврей».

Предчувствую, как у читателя, дочитавшего до этого места, закралась мысль об «антисемитизме» Чуковского, несмотря на его «прикрытие» примером европейских народов. Все же англичанин и француз далеко, в своей Европе, и говорят не по-нашему, а еврей – он свой, российский, и Достоевского, хоть тот и юдофоб был оголтелый, считает своим родным писателем, читает его книги, комментирует, гордится его всемирной славой...

Позволю себе высказать одну догадку о природе подобных высказываний у молодого Чуковского. Они, как мне кажется, родом из его детства, из неопределенной национальной идентификации («кто я? еврей? русский? украинец?») из темного чувства к предателю-отцу, из желания НЕ БЫТЬ, как тот, евреем, уйти подальше от всего еврейского в себе и вокруг. Внешне это выразилось в перемещении из Одессы в Петербург и нежелании вспоминать о своих одесских корнях.

Не соглашусь с Евг. Ивановой, что тема «еврейства» лично Чуковского не задевала, «потому что в своей исконной принадлежности к русской культуре он никогда не сомневался».

Сомневался! Сомневался в своей национальной принадлежности, а следовательно и в «своей исконной принадлежности к русской культуре». Тем наступательнее отстаивал свою «русскость», свою прописку на «другой стороне». Нет, «Новому времени» нечего было радоваться – у Чуковского нет ни издевки, ни ненависти по отношению к евреям; другое дело, что в обсуждении весьма тонкого национального вопроса ему не хватило взвешенности, захлестнул темперамент, что удивило и раздосадовало его друзей8. Еще раз повторю, что скрытые пружины этого вижу в ранах, нанесенных его детской душе.

Любопытна дискуссия «о евреях в русской литературе», спровоцированная в печати статьей Чуковского. По ней видишь и то, как полярно сами евреи смотрели на свою судьбу в России, и то, как срослись с ее языком и культурой, но также и то, какими порой недальновиднымы оказывались в своих прогнозах.9

Вот читаю в одной из статей замечание о древнееврейском языке: «...язык этот мертв и возродится лишь тогда, когда возродится еврейское государство. То есть – никогда!» И там же: «...из всех утопий сионисткая – самая безнадежная утопия». Написано сие в 1908 году, не прошло и сорока лет, как «самая безнадежная утопия» воплотилась в жизнь: возникло еврейское государство, возродился древнееврейский язык. Это ли не сказка?

В том же году некий В. Варварин (псевдоним Василия Розанова) писал об евреях: «В рассеянии их призвание, в рассеянии их спасение». Тоже не угадал. Евреи-таки собрались в Иерусалиме, на земле праотцов, многовековый период «рассеяния» закончился.

Как часто бывает в истории, человек, носивший в сердце мечту о возвращении в Сион и сделавший все для ее воплощения (воистину нечеловеческими усилиями!), до этого события не дожил.

Владимир Жаботинский умер шестидесяти лет отроду в 1940 году, в преддверии новой грандиозной Катастрофы, постигшей еврейство.

В книге, которая лежит сейчас передо мной, он – один из героев.

Второй ее герой - Корней Чуковский - в письмах к Марголиной (1965 год) так вспоминает своего одесского друга: «Он казался мне лучезарным, жизнерадостным, я гордился его дружбой и был уверен, что перед ним широкая литературная дорога. Но вот прогремел в Кишиневе погром. Володя Жаботинский изменился совершенно...

В последний раз я видел Владимира в Лондоне в 1916 году. Он был в военной форме – весь поглощенный своими идеями – совершенно непохожий на того, каким я знал его в молодости. Сосредоточенный, хмурый – он обнял меня и весь вечер провел со мной».

Ко времени их последней встречи относится работа Чуковского в качестве редактора и автора Предисловия над книгой Дж. Г. Паттерсона «С еврейским отрядом в Галлиполи», переведенной на русский язык.

В Предисловии к этой книге, включавшей, кстати сказать, статью Жаботинского, Чуковский писал: «Издавая эту книжку о Сионском отряде, мы отнюдь не намерены проповедовать и прославлять сионизм. Прежде чем судить о сионизме, нам, неосведомленным русским читателям, нужно познакомиться с ним».

Но прогремела русская революция, изменившая судьбы России и мира, многие другие насущные вопросы надолго заслонили и вытеснили «вопрос о сионизме» из поля зрения российского читателя. Да и Чуковскому после революции было уже не до «сионизма», дороги бывших друзей разошлись.

Встретились они вновь в книге Евг. Ивановой, в оформлении которой (художник Г. Златогоров) весело обыгрываются и соединяются начальные буквы их фамилий – получается ЧиЖ. Слово это напомнило мне название популярного детского журнала 20-х годов, а также новую профессию Чуковского – детский писатель,- на которую после революции ему пришлось сменить профессию-призвание критика.

Интересно, что за пять лет до смерти, Чуковский, вспоминая в своем дневнике Жаботинского, восстановил в памяти смешной стишок, написанный его двадцтидвухлетним приятелем о нем, двадцатилетнем:

Чуковский Корней,
Таланта хваленого,
В 2 раза длинней
Столба телефонного.

Оба тогда, в 1902, только начинали, подавали надежды, весело подтрунивали друг над другом...

Книга «Чуковский и Жаботинский» будит мысль, заставляет задуматься - о капризах истории, о человеческих судьбах, о путях народов и идей.

Автор и составитель книги Евг. Иванова затрагивает некогда табуированные и плохо изученные вопросы. Хочется, чтобы при переиздании этой востребованной читателем книги были исправлены кое-какие досадные погрешности в языке («по выходу из тюрьмы», «зная круг чтения Чуковского этих лет, здесь обнаруживаются следы...»). Думаю, что стоит обратить внимание на все моменты пересечения судеб героев. У Евгении Ивановой я не нашла рассказа о «третейском суде» между молодым Чуковским и неким Хавкиным, в котором судьей со стороны Чуковского выступил Владимир Жаботинский10. Не упоминается в книге и о том, что Чуковский с риском для жизни хранил у себя рукописи Жаботинского.11

Тема «Чуковский и евреи» нуждается в дальнейшей проработке. Уже сейчас писателя подозревают - то в скрытом антисемитизме, то в открытом юдофильстве.12

И вот что еще. Наверное, следует пристальнее вглядеться в общее для обоих одесское окружение Чуковского и Жаботинского, среди которого меня, например, больше всех интересует будущая жена Корнея Ивановича - Мария Борисовна Гольдфельд. Мы о ней практически ничего не знаем.

До недавнего времени даже семья Чуковских не располагала точными сведениями ни о возрасте Марии Борисовны, ни о ее национальности...13 Загадка «Маши» пока еще не раскрыта. Все – впереди.

Сноски

1. "Чуковский и Жаботинский. История взаимоотношений в текстах и комментариях". Автор и составитель Евг. Иванова. Москва. Мосты культуры, 2005, Иерусалим, Гешарим.

2. Наталья Панасенко. "Чуковский в Одессе". Альманах «Егупец», 11, 2002.

3. Помнится отвратительный Федор Павлович Карамазов у Достоевского в молодости совершает поездку в Одессу, чтобы, надо полагать, научиться у тамошних евреев ростовщичеству и прочим «нехристианским делам». Достоевский в данном случае неспроста называет Одессу – город, населенный в большинстве «некоренными» жителями.

4. Чуковский в письме к Марголиной вспоминает о «густой волне черных волос» Володи Жаботинского. Любопытно, что в приведенных за неделю донесениях шпика постоянным маршрутом Жаботинского выступает парикмахерская.

5. Хорошо на эту тему высказался В. Розанов, вспомнив обращенное к Израилю слово господне: «О семени твоем благословятся все народы».

6. Об отрицательном отношении Чуковского к издательской деятельности Горького см. его статью «На бирже «Знания».

7.Этот вывод Чуковский пытается обосновать, разбирая творчество писателя-эпигона Семена Юшкевича.

8. Например, З.Н. Венгерову, в частном письме упрекающую К.И. в «маленькой пошлости».

9. «Многие концепции, возникшие в среде российского еврейства так своеобразны, что даже спустя более века они продолжают влиять на политическую и военную историю мира» (Яков Рабкин. Рецензия на кн. "Быть евреем в России". Новый журнал., Нью-Йорк, № 239, стр. 307).

10. См. Н. Панасенко. "Чуковский в Одессе". Альманах «Егупец», №11, 2002, стр.7.

11. Там же, стр. 8.

12. Образцы подобных высказываний приводятся в Постскриптуме к книге. См. также мое интервью с Еленой Цезаревной Чуковской. Ирина Чайковская. "Из династии Корнея". Форвертс, №305, 2001.

13. См. мое интервью с Еленой Цезаревной Чуковской.



Ирина Чайковская


ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ