ИС: "Былое и думы" Герцена, Лидия Чуковская, "Художественная литература", Москва, 1966 г.

ВСТУПЛЕНИЕ

Герцен начал писать "Былое и думы" осенью 1852 года. Работе над книгой предшествовала черная полоса его жизни: крушение революции совпало с крушением семьи.

Шли недели, месяцы, годы, но июньская бойня жила и памяти с такою свежестью, словно совершилась вчера. ...В 1847 году Герцен, после тюрьмы и ссылки, уехал из России на Запад. Там - в Италии, во Франции, в Германии - занималась борьба. В феврале 1848 года народным восстанием во Франции была свергнута королевская власть и провозглашена республика. Герцен из Рима поспешил в Париж. Но революция не принесла ожидаемых счастливых перемен. Рабочих она оставила голодать - и в нюне, доведенные до отчаяния, они поднялись.

Бой был неравен: рабочие, без общего плана, без руководителей и почти без оружия, держались четыре дня против национальных гвардейцев и регулярной армии. И вот - последняя баррикада взята. Началась расправа с побежденными. Зловеще-равномерные залпы расстрелов долгие годы звучали у Герцена в ушах.

"Преступление четырех дней совершилось возле нас - около нас, - писал Герцен друзьям в Москву, - Домы упали от ядер, площади не могли обсохнуть от крови. Теперь кончились ядры и картечи - началась мелкая охота по блузникам. Свирепость Национальной гвардии и Собранья - превышает все, что вы когда-нибудь слыхали". "Мещане победили, 8000 трупов и 10 000 арестантов - их трофеи". "Буржуа сели царями... они сгубили республику". "На сию минуту ночь, надежд нет".

Ночь грозила затянуться, казалась нескончаемой. Произвол, лихоимство, наушничество, ненависть к которым побудила Герцена покинуть николаевскую Россию, торжествовали в Париже. В июне 1849 года Герцен с чужим паспортом в кармане вынужден был бежать из Франции. Через год вместе со всей семьей он обосновался в Италии, в Ницце. Известия из Парижа приходили дурные: Франция все глубже и глубже погружалась в реакцию. "Террор, сальный, скрывающийся за углом, подслушивающий за дверью, тяготит каким-то чадным туманом надо всем". "Все боятся дворников, комиссионеров, трех четвертей знакомых". Герцен радовался, что он уже не там, не в этом опозоренном Париже, где "с утра до ночи все стороны души были оскорбляемы, грубо, нагло, дерзко". Оп мечтал отойти в сторону, уединиться, "отступить в себя". Но обрести покой Герцену не удалось и у теплого моря, вдалеке от победителей и побежденных. Осенью 1851 года, при столкновении пароходов, в море погибли мать Герцена и его маленький сын. Тяжело заболела, потрясенная гибелью близких, жена его, Наталия Александровна. А в Париже дело пришло к давно предчувствованной развязке: "республика пала, зарезанная по-корсикански, по-разбойничьи, обманом, из-за угла": 2 декабря 1851 года президент французской республики, племянник Наполеона Бонапарта, Луи Бонапарт ("косой кретин", как называл его Герцен) совершил государственный переворот - разогнал Национальное собрание, арестовал оппозиционных депутатов и присвоил себе всю полноту власти. Через год он объявил себя императором... "Уже не семья, - писал Герцен старому другу своему, Марии Каспаровне Рейхель, - а целая страна идет ко дну, и с ней, может быть, век, в который мы живем". 2 мая 1852 года, в Ницце, после жестоких страданий, умерла Наталия Александровна. Герцен оставил у себя старшего сына, а двух меньших дочерей отдал на первое время приехавшей за ними из Парижа Марии Каспаровне. Одиночество углублялось, росло. В жизни Герцена впервые наступила пора, когда ему представилось, будто и сам он гибнет, будто вершина его жизни позади, перейдена, начался спуск. Это чувство сломанности, конца, старости пришло к нему не после смерти жены, а раньше, сразу после гибели революции, когда семья его была еще цела, но республика каждый день делала шаг к деспотизму.

"Нет сущности, нет ни церкви, ни войска, ни правительства, ни суда - все превратилось в полицию". Такими словами характеризовал теперь он Францию - страну, которую с юности привык считать идущей во главе человечества. В посвящении к одному сборнику Герцен, 10 июня 1851 года, обращаясь к Огареву, писал: "Вместе входили мы в жизнь... Я дошел... не до цели, а до того места, где начинается; спуск, и я ищу твоей руки, чтобы вместе выйти, как мы вместе пришли, чтобы пожать ее и сказать тебе, грустно улыбаясь: "Друг, вот и все!", ибо для себя я больше ничего не жду, ничто не удивит меня, ничто не порадует глубоко. Удивление и радость обузданы во мне; воспоминаниями былого, страхом будущего. Я достиг такой силы безразличия, безропотности, скептицизма, иначе говоря - такой старости, что переживу все удары судьбы, хоть я равно не желаю ни долго жить, ни завтра умереть". Удары воспоследовали - и какие! Мать, сын, жена, вера в революционную Францию, вера в республику... все погибло. "Печальная участь - переходить прямо с похорон своих близких на общие похороны", - писал Герцен в 1851 году, после гибели матери и сына, когда разразилось парижское 2 декабря. К горю об утрате Наталии Александровны, скончавшейся через полгода после этих "общих похорон", примешивалось убеждение, что она не просто скончалась от неизлечимой болезни, а была загнана в болезнь и в могилу человеком, которого последние годы имела несчастье любить. Это был друг Герцена, участник революционной борьбы в Германии, известный немецкий поэт Георг Гервег. В 1851 году в Ницце, после долгого и трудного "кружения сердца", Наталия Александровна пожелала расстаться с ним. Герцен удалил его из дому, - а он продолжал писать Наталии Александровне, требовал свиданий, оскорблял ее, послал Герцену вызов и, по глубокому убеждению Герцена, сделался виновником ее смерти.

Еще недавно Гервег звал Герцена братом; Герцен считал его своим ближайшим - и, быть может, единственным на Западе - идейным соратником; вместе они пережили Июньские дни, а после решили покинуть Францию, отвернуться "от печального зрелища мира, впавшего в безумие" и "спасти себя", если не удалось "спасти мир". В Ницце обе семьи поселились в одном доме ("гнездом близнецов" называла в ту пору Наталия Александровна их общее жилье). Но ни из спасения от мира, ни из попытки создать гармонию двух семей не вышло ничего. Совместная жизнь привела к разрыву. Наталия Александровна написала Гервегу письмо, отрекаясь от любви к нему, - Герцен счел это письмо окончательным приговором своему бывшему другу. Виновником всего происшедшего Герцен безусловно считал Гервега.

Более того: после гибели Наталии Александровны Герцен счел себя вправе объявить Гервега человеком морально запятнанным, недостойным звания революционера. В нем, в Гервеге, олицетворялся теперь для Герцена старый мир - растленный, коварный, себялюбивый, жестокий, прикрывающийся словами братства и убивающий из-за угла.

Сознание, что ему не удалось спасти женщину, которую он любил, привело Герцена, вместе с сознанием гибели революции, к мысли, что жизнь его окончена, что ни на какой новый труд он более не способен, что деятельности - кроме всенародного разоблачения Гервега - для него уже нет. "Fuimus" - "были", твердил он о себе самом в письмах к Рейхель; "мне все равно готов умереть или жить - готов, - т. е. окончен". "Мне в будущем ничего нет, и нет мне будущего".

"Великое дело, когда человек умеет понимать, что он перешел высшую точку своей жизни, - писал Герцен Марии Каспаровне в июне 1852 года. - Моя высшая точка был этот страстной год... Надобно удалиться со сцены, пятый акт оканчивается, театр покрыт гробами - кому же нужно видеть, как Тальма, после, у себя раздевается, как его кусают блохи и как он чешется. Живи или умирай - это все равно, но знай, что ты доигран; но знай, что 3-го мая были и твои похороны".

Эти строки писались, когда Герцену едва исполнилось сорок лет, когда деятельность, кипучая и громовая, которой после всех крушений он отдал свою жизнь, еще только предстояла ему, когда Герцен - организатор Вольной русской типографии, Герцен - создатель воинствующих воспоминаний, еще не начинался. Не "fuimus" - "были" - следовало бы ему повторять в начале пятидесятых годов, но "erramus" - "будем"; не "вершина перейдена", но восхождение на самую высокую точку горного хребта только еще предстоит. В черную пору 1848-l852 Герцен стоял на пороге колоссальной деятельности, давно им же самим предугаданной. "Я назначен собственно для трибуны, форума, так, как рыба для воды", - записал он у себя в Дневнике в 1842 году, в глуши новгородской ссылки. "Я окончен" - это чувство, столь необычное для него, оказалось обманчивым, ложным. И - кратковременным. Не конец его ждал, его ожидала трибуна. Пророческим оказалось не ощущение конца, а предчувствие, жившее в нем с отрочества: сознание силы, таящейся в нем, уверенность в своей предназначенности к великому делу. Пророческой оказалась клятва на Воробьевых горах; пророческими- слова Огарева, написанные пятнадцать лет назад, когда оба они были еще в России, но уже в разлуке, в ссылке:

"Нет, мы не умрем, не отметив жизнь нашу резкою чертою, - писал Огарев Герцену в апреле 1837 года. - ...Придет время, и мы снова будем вместе; тогда пробьет наш час, и мысль вступит в действительность".

Час, предсказанный Огаревым, был близок; коренная мысль их общей юности - борьба за спасение родного народа - "вступала в действительность". В 1852 году, после всех крушений, Герцен начал писать "Былое и думы"; в следующем - основал в Лондоне Вольную русскую типографию, чтобы вслух, на весь мир, без помехи, вести свою речь, обращенную к русскому народу; в 1855 выпустил в свет первую книжку "Полярной звезды" - альманаха, названного так в честь альманаха декабристов; а в 1857, вместе с Огаревым, времени удалось вырваться из России, - первый лист первой русской бесцензурной газеты - "Колокол".

...Герцен к началу пятидесятых годов вовсе не был "доигран", как представилось ему в черную минуту. Напротив, его историческое деяние только еще начиналось. Ему предстояло вступить в открытое единоборство с царским самодержавием, с крепостным рабством, с цензурой, которая упрочивала в России бесчеловечный строй, и по пути, "сзывая живых", создать свои литературные шедевры: "Былое и думы" и статьи "Колокола".