ИС: Детская литература, №18 – 19, стр. 33 – 41
ДТ: 1938

О ШКОЛЬНОЙ ПОВЕСТИ И О ЕЕ ЧИТАТЕЛЕ

1


Трудно сказать, когда, в какой день, в какую минуту читатель-подросток влюбляется в книгу.

Эта страсть приходит к нему незаметно и неожиданно, как все страсти на свете.

Еще недавно чтение казалось ему чем-то вроде обязательной скучной повинности. Взрослые, как могли, пытались внушить ему, что читать интересно и полезно. Они без конца твердили, что, если он никогда не будет заглядывать дальше той страницы, которую задали в школе, он навсегда останется неучем и никогда не научится читать бегло, без запинок...

А двенадцатилетний человек слушал все это недоверчиво и только ждал той минуты, когда можно будет вырваться на волю, чтобы стрелять во дворе в цель, собирать желуди или носиться, пугая прохожих, на стремительном самокате.

И вдруг, в один прекрасный день, все меняется.

Самокат валяется в коридоре. Желуди рассыпаны на полу. А на подоконнике сидит человек в пионерском галстуке и, зажав ладонями уши, глотает страницу за страницей.

Ему теперь не надо напоминать о книге. Он читает и в постели, и в трамвае, и даже за обедом. А когда вы задаете ему какой-нибудь вопрос, он с трудом отрывается от книги, долго смотрит на вас невидящими глазами и растерянно улыбается, как будто с ним заговорили на чужом языке, как будто он не понимает ваших слов.

Да он и в самом деле не понимает.

Он только что видел собственными глазами, как черный рыцарь вынес на руках из горящего замка раненого Айвенго, а тут спрашивают, много ли тебе задано по арифметике и не звонил ли кто-нибудь по телефону.

Какой уж тут телефон, какая арифметика!..

2


Среди миллионов взрослых людей есть, разумеется, множество прекрасных, как говорят в библиотеках, высококвалифицированных читателей, для которых новая, талантливая книга - событие и радость.

Но как невозвратимы годы отрочества, так невозвратима и та особенная свежесть восприятия, которая бывает у человека только в начале его жизни.

Невозвратимы страстная пытливость, острое - до слез - воображение и замечательная, но недолговечная способность - целиком переливать себя из одного любимого героя в другого, чувствовать себя то Спартаком, то Оводом, то Николаем Никльби.

В этом нет ничего удивительного. Способность чувствовать, да и самые чувства созревают в человеке раньше, чем он становится взрослым, имеющим право и возможность устраивать жизнь в соответствии со своими мыслями и наклонностями.

Может быть, одна из главнейших трудностей отроческого «переходного» возраста в том и заключается, что человек, готовый бороться, любить, жертвовать собою, жадно и напряженно ищет возможностей оправдать эту свою готовность, применить свои растущие силы.

Ему без конца хочется проверять себя - испытывать свою стойкость, бесстрашие, щедрость, проницательность, самоотверженность.

Вот почему с такой горячностью, с таким пытливым ожиданием хватается он за книги.

В них он найдет точки приложения для самых различных душевных сил своих.

Чего только нет в книгах! Там есть и войны, и опасные экспедиции, и любовь, и борьба, и вражда, и дружба - все, что ожидает человека в жизни, все, к чему он должен приготовиться, все, для чего он должен отточить свои чувства и мысли.

В эти годы человек не читает книги, а странствует по ним, не знакомится с героями, а либо перевоплощается в них, либо ведет с ними борьбу. Он не только следит за фабулой, но и разыгрывает ее, как актер.

Опыт, полученный им из книг, имеет для него в эти времена почти ту же цену, что и опыт, извлеченный из событий и фактов собственной жизни.

Сколько успевает пережить и перечувствовать читатель-подросток в те немногие часы, которые он проводит наедине со своей книгой!

Вот герой повести проник в тыл к белогвардейцам. Если хоть одни мускул на лице его дрогнет, его узнают, и тогда - конец всему, конец жизни, конец тому делу, которое ему поручено.

А вот отважный исследователь-геолог. Ему нужно перебраться со скалы на скалу через расселину. Он висит над ней, напрягая онемевшие руки.

«А у меня хватит ли смелости, чтобы проникнуть в самое гнездо врага? Хватит ли стойкости, чтобы не разжать над пропастью затекшие руки?..» - спрашивает себя тринадцатилетний читатель.

«О да, хватит, непременно хватит!» Он чувствует это по тому веселому вдохновению, от которого у него горят щеки и стучит сердце. Ему кажется, что все, о чем он сейчас читал, случилось с ним самим. Если бы он испугался, - книжка кончилась бы по-другому.

«Предчувствие чувств» - это лучшая школа для растущего человека. Мальчик или девочка, которые еще никогда не участвовали в сложных жизненных коллизиях, которым еще не приходилось решать трудные вопросы человеческого поведения, пристально и внимательно вглядываются в жизнь, еще незнакомую им, но сулящую ценные уроки.

В поисках этих уроков ребенок готов проглотить и лубочную книжку, полную легковесных приключений и поддельных переживаний, и повесть, созданную настоящим художником, насыщенную подлинными чувствами и мыслями.

Но как жаль, когда таким прекрасным ученикам, таким пытливым читателям, как наши дети, для воспитания их воли, характера, сердца дается книжка, в которой нет ни сердца, ни воли, ни характера.

3


Больше всех других книг дети любят повести о людях.

Как бы ни были разнообразны вкусы и интересы наших ребят, как бы охотно и живо ни брались они за любую книгу - будь то книга по геологии, по ботанике или по технике авиамоделизма, - никогда ни одна книга не заинтересует их так, как может заинтересовать повесть о людях - о человеке и о его судьбе.

Это вполне естественно. В годы отрочества главное дело человека - становиться человеком. И дело это совсем не легкое. В сущности, труднейшие университеты проходим мы в первые годы нашей жизни. Всякая живая содержательная книга о людях, о человеческом коллективе - нужнейшее пособие для этих университетов.

Из ста ребят разве какой-нибудь десяток ранних специалистов-астрономов, ботаников, техников предпочтет научно-популярную книгу повести о человеке. Но и научная книжка только тогда по-настоящему покоряет маленького читателя, когда она человечна. Если ребенок чувствует, что автор защищает свою идею со всей силой страстной убежденности, что он горячо борется за то, что считает правильным, и воюет с тем, что кажется ему ложным, - книга будет любима.

Если он чувствует, что сведения, которые лежат перед ним на раскрытой странице, - это завоевания человеческого ума, плод сосредоточенного труда и борьбы, что за каждым изобретением или открытием стоит человек, - книга будет любима.

Привычные и равнодушные популяризаторы очень хорошо знают и всегда знали, что без человека книга не интересна. Испокон века населяли они свои книжки условными человечками для развлечения и привлечения читателя. И бывало, иной раз, что читатель обманывался. Но не надолго. Нельзя долго принимать манекен за человека, даже если на деревянные плечи надет настоящий пиджак, а на деревянную голову - настоящая шляпа.

Книга о человеке и о его судьбе, книга о том, как человек находит свое место в жизни, в своем времени, в своей стране, о том, как складывается его характер, - вот то, что в первую голову нужно читателю-подростку.

В старой литературе - русской и западной - книг о детстве и юности было много. Но далеко не всякая из них способна увлечь и повести за собой нашего подростка, далеко не всякая книга годится для воспитания чувств будущих граждан СССР, которым предстоит жить и действовать во второй половине XX века.

И даже самые лучшие, самые близкие нам по духу книги из литературного арсенала прошлого не могут до конца удовлетворить требования, которые предъявляют к повести о человеке маленькие читатели.

Как бы ни были хороши и поучительны книги о людях прошлого, детям нашим насущно необходима книга о человеке настоящего, потому что сами они смотрят в будущее.

4


Немало книг о детстве, отрочестве и юности написано у нас и после революции.

Если мы раскроем библиографический справочник на странице, посвященной школьным повестям, очеркам и рассказам, мы обнаружим целые столбцы названий.

Вот книжка о ШКМ, вот повесть о ФЗУ, вот рассказ о нулевом классе...

Почему же нашим ребятам все еще не хватает школьных повестей и рассказов? Куда девались все многочисленные книги на такую важную и нужную тему? Как случилось, что в библиографическом списке оказалось так мало названий, которые знакомы нам, которые мы помним и радостно узнаем?

У советской литературы для детей, несмотря на ее молодость, много больших удач и успехов. У нас есть замечательные, веселые и героические стихотворные сказки и баллады. Есть и книги в прозе, решающие большие политические и философские задачи.

Эти книги читают и юные и совсем взрослые читатели, их широко переводят во всем мире.

Почему же так мало у нас удач именно в области школьной повести? В чем трудности создания книги о растущем человеке?

Большинство авторов предреволюционных школьных повестей шло по проторенной дороге. Они писали по воспоминаниям, писали о той школе, в которой сами когда-то учились.

Советским авторам пришлось писать о школе, которая только еще создавалась, меняясь год от года, день ото дня.

У нас не было привычного быта, привычных отношений. Все это кипело, клокотало, складывалось у нас на глазах.

Надо было быть настоящим художником, чтобы, получая все впечатления не из книг и даже не из воспоминаний, а из ежедневных непосредственных наблюдений, не растеряться и построить целое здание художественного произведения.

От тех же, кто писал для детей, требовались сугубая ясность, отчетливость миропонимания и мироощущения.

Очень многие авторы школьных повестей и рассказов, не справляясь с трудностями такой задачи, шли по линии наименьшего сопротивления. Они понимали современность в самом узком и примитивном смысле этого слова. Школу изучали не изнутри, а поверхностно, внешне, чуть ли не по программам и протоколам методических кабинетов Наркомпроса.

Они писали рассказы и стихи во славу Дальтон-плана, бригадного метода работы, системы «буксира». Целые повести создавались на тему о том, что школа должна стать цехом завода или попросту «отмереть».

Но, к счастью, отмерла не школа, а вся эта литература, поспешно и угодливо повторявшая то, что подсказывали ей вредители-педологи.

Из всех книг двадцатых годов, написанных для детей и о детях, уцелели только те немногие, в которые авторы вложили не клочки наркомпросовских циркуляров с приправой из добрых намерений, а подлинный жизненный опыт и серьезное понимание политических и воспитательных задач нашего времени.

Таковы, например, книги Гайдара, Пантелеева.

Эти книги, вероятно, не так еще скоро устареют. В них есть драматизм, юмор, чувство эпохи. То, что мы нынче, в конце тридцатых годов, воспринимаем их уже как исторические, свидетельствует только об их подлинности и о быстром ходе времени в нашей стране.

5


Написать книгу о детях, о школе - это еще не значит написать книгу для детей.

Прекрасные, полные глубочайшего содержания страницы о детстве можно найти у многих больших художников. Однако далеко не все они стали достоянием читателя-ребенка. И наоборот - есть повести, не блещущие чрезмерными художественными достоинствами, но в то же время сделавшиеся любимым чтением ребят.

Очевидно у школьной повести, как у всякого литературного жанра, есть свои особенности, свой секрет.

Для того чтобы овладеть этим секретом, детский писатель должен любить и понимать своего читателя, должен отчетливо и ясно представлять себе тот жанр искусства, за который он берется.

А между тем, когда читаешь многие из русских повестей, кажется, будто авторы и не подозревали, что до них на разных языках было написано немало школьных историй. Может быть, такая литературная «безродность» объясняется тем, что дореволюционная детская литература не оставила нам здоровой традиции школьной повести.

Многочисленные книжки о гимназистах, гимназистках, институтках, кадетах были, в сущности, только бледным подражанием западным образцам этого жанра, - и притом далеко не лучшим образцам.

Недаром из всех этих как будто бы занимательных, как будто бы трогательных книжек ни одна не перешла в детскую библиотеку наших дней.

Мы получили в наследство от прошлого только те книги о детстве, которые были написаны для взрослых, но оказались понятными и детям.

У многих больших писателей, чаще всего в пору их литературной зрелости, является желание написать книгу о ранних годах своей жизни, дать отчет себе и другим в том, как сложился их характер, какой ценою узнали они мир.

Таковы, например, «Детство и отрочество» Толстого, «Детство» и «В людях» Горького, «История моего современника» Короленко.

Такие книги нельзя назвать ни романами, ни повестями в точном смысле слова. Это скорее воспоминания, исповедь. Летописи в них гораздо больше, чем художественного вымысла.

Даже такие беллетристические, без большого лирического и философского содержания, книги, как «Гимназисты» Гарина или «Кадеты» Куприна, - и те скорее тяготели к воспоминаниям, чем к свободной повести.

Впрочем, на этих книгах, как и на многих других дореволюционных школьных историях, сказывается тот обличительный голос, который резче всего звучал когда-то в «Очерках бурсы» Помяловского, а еще недавно в повестях Горького.

Эти воспоминания о прошлом играют большую роль в воспитании нашего юношества. Но они никогда не заменяли да и не собирались заменить собой те эпопеи детских приключений, те школьные истории, которые всегда были так любимы ребятами.

6


«Том Сойер» - любимая книга детей.

Где, в какой книге еще можно найти цепь таких драматических и веселых приключений? Возможен ли герой более близкий одиннадцати-двенадцатилетним читателям, чем Том Сойер?

Особая прелесть книги Марка Твена - в легкости и причудливости положений, в стремительности действия, разворачивающегося на совершенно реальном и типичном фоне. Это детский спектакль, который разыгрывается на большой сцене. Сцена эта - Америка того времени, когда Марк Твен был не старше своего героя.

Но самая большая победа Твена, бесспорно, в том, что нигде, от первой страницы его книги до последней, вы не почувствуете, что спектакль недостоин сцены, что действующие лица теряются или пропадают на ней.

Том Сойер - настоящий герой, настоящий мужчина, несмотря на то, что он всего только маленький школьник. Он смел и тверд, он добр и весел, он щедр и самоотвержен. Не разберешь, он ли идет навстречу приключениям, или приключения сами идут навстречу ему. Читая его историю, ребята чувствуют себя на пороге взрослой, ответственной жизни.

Недаром в заключении повести о Томе есть такие строки:

«Так кончается сия правдивая летопись. Поскольку в ней дана биография мальчика, она должна остановиться именно здесь; если бы она двинулась дальше, она сделалась бы биографией мужчины»…

Но таких повестей, как «Том Сойер», мало. Детская библиотека была наполнена другими книгами, действие которых разыгрывалось на малой, «детской», сцене.

Однако среди этих книг писатель, которого интересует школьная повесть, найдет для себя немало поучительного.

Возьмем, для примера, одну из английских школьных повестей: «Старшины Вильбайской школы» Тальбота. Это настоящая детская книга, почти все ее персонажи подростки, школьники. Действие разворачивается и протекает в стенах школы. Да и драматическая коллизия чисто школьная - смена школьного старшины и борьба нового старшины за авторитет, за признание его в среде товарищей.

Нельзя сказать, что книга эта очень высока по своему художественному уровню, очень крупна и своеобразна. Характеры взрослых - директора, учителя Пэррота - намечены слегка. Дамы кажутся второсортной копией с второстепенных Диккенсовских персонажей. Жизнь, которая омывает стены Вильбайской школы, почти неощутима. Да и сами герои книжки - школьники - очерчены автором не слишком тонко и сложно. Ничего индивидуального вы в них не найдете, они типичны - и только.

И все же книга эта достойна внимательного изучения. Достойна потому, что автор ее - не только талантливый писатель, но и вдумчивый педагог. Сколько важных и полезных задач приходится решать читателю, пока он дочитает эту книгу до конца! Сколько серьезных вопросов поставил перед ним автор! Здесь и взаимоотношения отдельного человека со школьным коллективом, и борьба личных чувств с общественным долгом, и вопрос бережного, осторожного отношения к товарищу, и вопрос о настоящей и ложной чести.

Тальбот пишет всего только о школе; в книжке его, такой типично английской, нет событий важнее лодочных гонок или организации крикетного клуба. А между тем книга эта государственная. Изображенная в ней школа - это маленький мирок, в котором формируются буржуазные государственные деятели. Борьба претендентов на место старшины в принципе ничем не отличается от борьбы претендентов на министерский пост или депутатское кресло.

В русской детской литературе до революции только худшие и наименее талантливые книги пытались насаждать какие-то государственные идеи казенного образца.

Лучшие же книги - в том числе те повести и воспоминания, о которых мы уже говорили, - были пропитаны жестокой ненавистью к царской казенной школе. Их общественная задача была именно в том, чтобы разоблачать бездушную, бездарную, черносотенную школу, вытравлявшую из детей все живое и чистое, готовившую для своих департаментов равнодушных и тупых чиновников. Другой задачи у честной книжки в те времена и быть не могло.

Только после революции наша литература стала активной участницей государственного строительства.

И естественно, что перед школьной повестью, как и перед другими жанрами литературы, встали крупные государственные созидательные задачи.

Наша повесть, так же как и наша школа, должна воспитывать человека, деятеля, борца, строителя.

Но такая повесть рождается медленно. Каждый шаг на этом пути заслуживает пристального внимания.

7


В 1938 году появилось на свет несколько повестей на ту тему, о которой мы говорим, то есть на тему о растущем человеке, о школьном коллективе.

В журнале «Пионер» напечатана повесть Е. Немировой «Судьба товарища». В журнале «Костер» появился «Дневник Лиды Карасевой» Д. Бродской. Обе эти вещи - о школьниках наших дней. В Детиздате вышла книга Алексея Бондина «Моя школа» - воспоминания о той школе, в буквальном и переносном смысле слова, которую прошел автор книги, сын уральского рабочего, сам начавший работать на заводе с двенадцати лет. В «Пионере» и в «Молодой гвардии» появился «Секрет» К. Чуковского, воспоминания детства.

Книжка Бондина скромна, обстоятельна и добросовестна. Но вы читаете ее, и вам кажется, что автор даже и не ставил перед собой никакой литературной задачи. Он просто рассказывает о своем детстве, трудном детстве рабочего человека, о Тагиле, о тагильском Демидовском заводе, о мрачной русской провинции, о пестром и сложном ее быте.

А. Бондин пользуется замечательным образцом. Этот образец - «Детство» Горького». За Горьким Бондин следует ученически покорно. Материал у него пережитой, выстраданный; форму же он берет такую, какая, видимо, ему приглянулась больше всего, больше всего подошла. Не делать же для каждой новой отливки новую форму!

«Детство» Горького кончается так: «Через несколько дней после похорон матери дед сказал мне:

- Ну, Лексей, ты - не медаль, на шее у меня - не место тебе, а иди-ка ты в люди...

И пошел я в люди».

Бондину нравится этот конец. Он лаконичный, простой, суровый. Лучшего не найдешь. И Бондин кончает свою книгу такими строками:

«Александр отвернулся от меня, закинул руки назад и долго молча смотрел в окно. Потом холодно сказал, не смотря на меня:

- Я тебе не содержатель... Будет дурака валять. Ученым все равно не будешь... Не с нашим рылом в калашный ряд лезть. Давай-ка, отправляйся работать.

И пошел я работать».

И все-таки даже это совсем откровенное сходство не вызывает у читателя мысли, что автор искал в подражании легкой дорожки. Жалко только, что и автор и редакция не поставили перед собой несколько большей задачи, чем та, которая поставлена и решена.

Очень хорошо, что детям нашим откроется еще одна страница прошлого. Хорошо, что они увидят жизнь в новом для них разрезе - жизнь суровую, большую, сложную. Хорошо, что им рассказывает о себе человек простой и честный.

Но было бы еще лучше, если бы книга, которая попадет им в руки, была своеобразнее, ярче. Там, где есть свое содержание, свой опыт, свои чувства, должна быть и своя форма.

Повесть К. Чуковского - это зрелое произведение уверенного мастера.

Быть может, одна из самых больших удач этого писателя в том и заключается, что всякая его вещь - будь то стихотворная сказка, повесть, фельетон, газетная заметка, - все окрашено его индивидуальностью. В каждой строке слышится его голос, чувствуется его характер, склад.

Чуковского узнаешь и в повести «Секрет».

«Секрет» - это очерк, настолько насыщенный подробностями быта, что он почти что становится повестью. Это - повесть настолько прямолинейная и отчетливая по своей тенденции, что она воспринимается почти как статья, как большой талантливый фельетон.

Тему свою Чуковский берет смело, как и подобает писателю, не боясь касаться того, что причиняло автору воспоминаний когда-то самое большое горе.

Он просто и открыто рассказывает детям о том, что значило быть в царской России незаконнорожденным. Прочитав эту повесть, подросток закроет книгу с чувством ненависти ко всей той жестокой бессмыслице, о которой он только что узнал, с гордой радостью, что он живет в другом социальном строе. К этому выводу писатель приводит его самой прямой дорогой.

В такой прямоте и сила книги и ее слабость.

В повести чувствуется и место действия, и время, и характеры. По нескольким типичным фигурам - таким, как «мамин вор Циндилиндер» или содержатель заведения искусственных минеральных вод - Дракондиди, - читатель сразу представит себе своеобразный южный портовый город начала нашего века.

И все же у читателя остается такое чувство, как будто его слишком быстро провели по незнакомым улицам, не дали ему заглянуть в лица встречных, и он ни с кем не успел как следует подружиться в том мире, который показал ему писатель.

Чуковский сделал большое дело, написав свой «Секрет». Но секрета школьной повести он еще не разгадал. Не разгадали пока и другие детские писатели.

8


И «Секрет» и «Моя школа» - это повести о прошлом. Они очень различны по своим художественным достоинствам и по уровню литературной культуры авторов. Но обе повести дают детям представление о какой-то настоящей жизни, о большом мире.

Гораздо хуже удалось разрешить эту задачу тем авторам, которые дали нам книги о детях и о школе наших дней.

Повесть Е. Немировой «Судьба товарища» с первых своих строк обещает читателю очень много.

Повести предпослан пролог - драматический, таинственный, мрачный.

Время действия пролога - 1921-й год. На темных улицах простого города красноармеец случайно находит потерянное кем-то неотправленное письмо, в конверте, заклеенном хлебным мякишем.

В этом письме - тайна, которую читатель разгадывает на протяжении всей повести.

А тайна заключается в том, что мальчик и девочка, которые учатся в одной из московских школ и постоянно ссорятся друг с другом, в конце концов окажутся братом и сестрой.

О потерянных детях, о братьях и сестрах, которые встречаются, не зная друг друга, написано немало детских книг. Это очень традиционная тема.

Но в этом еще нет беды. Традиционная тема может ожить и зазвучать по-новому, если ее наполнить новым материалом, новыми чувствами. Немирова, очевидно, понимает это сама. Она ищет нового, приглядывается к жизни, к новой советской школе, к отношениям между товарищами, между мальчиками и девочками.

Плохо только то, что в поисках этих автор прошел по той же дорожке, по которой ходили многие писатели времен Дальтон-плана и бригадного метода.

Все то, что относится в повести к школе, поверхностно, сбивчиво и программно.

В конце концов вам так и не удается понять, почему же с таким упорством и непримиримостью ссорились брат и сестра, почему весь класс не любил сестру, что именно представляет собою наиболее положительный персонаж повести, хромой Сеня, который взял всеми гонимую девочку «на буксир», а потом почему-то бросил ее на полдороге. Для объяснения всего этого автор приводит мотивы, но крайне неубедительные.

Безотчетная антипатия, ревность между товарищами, самолюбие, которое не позволяет ребятам объясниться друг с другом, - таковы эти мотивы.

Может быть, если бы характеры действующих лиц были отчетливее, глубже, живее, вся эта психологическая игра удалась бы автору.

Но, к сожалению, характеров-то в книге и нет. Нет и большого мира, который обступает нашу советскую школу со всех сторон.

Повесть оказалась каким-то механическим соединением испытанной мелодрамы с благонамеренной псевдопедагогической повестью во славу «буксира».

А между тем у Немировой есть качества, которые заставляют ждать от нее какой-то живой свежей книги. Даже и в этой неудачной повести у нее встречаются поэтические подробности, чувствуется способность построить фабулу, интересную для ребят.

Автору другой повести о нашей школе Д. Бродской более всего не хватает именно этого умения строить фабулу. Лучшее в ней - это пристальная наблюдательность и чувство быта, но накопленные наблюдения, даже если они метки и точны, всегда кажутся мелкими и случайными, если только они не служат крупной задаче или продуманной идее.

Как будто бы в повести идея есть. Это апология дружбы, настоящей дружбы, которая помогает людям жить и работать, позволяет одному товарищу глубоко заглянуть в жизнь другого - в его тревоги и беды.

Пожалуй, именно такой вывод читатели и сделают, - хотя бы потому, что другого вывода сделать нельзя: книжка не настолько богата, чтобы в ней можно было заблудиться.

Но вывод этот не будет эмоциональным выводом. Никаких серьезных, глубоких чувств читатель на протяжении повести не пережил. Эта повесть без событий, без соприкосновения с тем широким миром, который и мелким фактам нашего существования придает значительность и смысл.

В повести Бродской, как и в повести Немировой, нет того главного, что удалось за последнее время, пожалуй, одному В. Катаеву.

Ни Лида Карасева, ни Галя, ни Яша, ни Сеня хромой не могут стать любимыми героями, каким стал Гаврик из повести «Белеет парус одинокий».

Маленький рыбак, с цепкой и развалистой походкой настоящего моряка, с хриповатым голосом, верно, и знакомиться бы не стал с теми малокровными, вялыми персонажами, которые разгуливают по страницам детских журналов.

Задача наших писателей для детей - создать таких героев, которым советские ребята захотели бы подражать, опыт которых мог бы стать личным опытом наших жадных, веселых, требовательных читателей.

Т. Габбе

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ