ИС: Ф. Вигдорова, "Дорога в жизнь. Это мой дом. Черниговка", М., 1967, с. 712-735

СКОЛЬКО СТАНЕТ СИЛ

Каков человек, таково и его искусство. Этого-то человека требовательно и жадно ищет в строчках книги - или, вернее, за строчками - чуткий читатель.

С. Маршак


I

Повести Ф. Вигдоровой принадлежат к числу тех счастливых книг, которые, кем бы ни читались, взрослыми или детьми, читаются обычно запоем. Читатель не успевает перевернуть первые две или три страницы, не успевает понять, хорошо или дурно они написаны и в чем, собственно, их неодолимая притягательность, как он уже оказывается в плену. Окончив книгу, он тут же берется за нее снова, выискивая особо полюбившиеся места, и, незаметно для себя самого, снова погружается в нее с головой.

Вашу книгу, Фрида Абрамовна, я перечитывала, перечитываю и буду перечитывать множество раз, почти каждый день, - писала автору одна киевская школьница в 1964 году. - Ваша книга помогла мне выбрать свой путь: через год я кончу школу и точно знаю, что стану педагогом.- И добавляла с радостным изумлением: - Это первая такая книга в моей жизни. Повести Ф. Вигдоровой все, и ранние и поздние, читаются с таким жадным интересом, какой выпадает обычно на долю очередному выпуску каких-нибудь приключений, хотя с приключенческой литературой они, разумеется, не имеют ничего общего. В своих письмах к автору читатели обычно употребляют слова: залпом, взасос, единым духом.

Только что прочитал Вашу новую книгу "Дорога в жизнь" и "Это мой дом", - сообщал автору один барнаульский житель в 1957 году (педагог или нет - неизвестно). - Читал залпом: со вчерашнего вечера, ночь и воскресный день. Книга захватывает, ее чувствуешь всю сразу, от первой до последней страницы.

Книга захватывает - таково главное ощущение от любой повести Ф. Вигдоровой. Чем же?

В повестях Ф. Вигдоровой - в том числе и в трилогии "Дорога в жизнь", "Это мой дом", "Черниговка" - немало тревожащих воображение, острых происшествий. Бомбежка железнодорожной станции, дети под бомбами. Бык, вырвавшийся из сарая, - нет, мальчишки его нарочно выпустили из сарая, чтобы проверить: не испугается ли, не убежит ли их новый заведующий? А вот мальчик упал в колодец... Удастся его спасти или нет?

Но хотя все эти происшествия, безусловно, занимают читателей, не это имеют они в виду, когда берут перо, чтобы в сотый раз сообщить автору, как сообщала, например, одна москвичка, только что прочитавшая "Черниговку": Читала, не отрываясь, до 9 часов утра... Не могла, никак не могла оторваться.

Труд учителя, труд воспитателя, такой размеренный, обыденный, всем знакомый и уже по одному этому скучноватый; будни двух детских домов, одного под Ленинградом, другого под Киевом, - вот что в изображении Ф. Вигдоровой оказалось полно самого острого, самого захватывающего драматизма. Будни воспитательской работы, пережитые и показанные автором как напряженная драма, - вот что берет за живое читателя. И пусть никто не падает в колодец, и никого не бомбят - страницы все равно переворачиваются как бы сами собой. Перемены в характерах и душах детей, иногда еле приметные, но всегда драгоценные для воспитателя, который добивался их, ждал их, - за этими переменами с тревогой и сочувствием следит читатель. Воспитание детей - труд самый главный, самый важный на свете; исполнять его механически нельзя, потому что нету в мире одинаковых детских характеров и одинаковых обстоятельств; труд воспитателя требует творчества, поисков - вот о чем говорят книги Ф. Вигдоровой. В этой мысли, которая для автора нечто более сильное, чем только мысль, - вера, пронизывающая каждую строчку; в этих поисках, изображенных драматически, секрет воздействия повестей Ф. Вигдоровой. Вот почему читаются они "залпом". В этом же - родство ее трилогии с "Педагогической поэмой" А. Макаренко.

Родство несомненное. Однако трилогия Ф. Вигдоровой не продолжение "Педагогической поэмы" и не подражание ей. Связь между этими двумя книгами прочнее, но и гораздо сложнее. Они родственны, но глубоко различны. Хотя бы по тому, что "Педагогическая поэма" - быль, а трилогия Ф. Вигдоровой - повесть.

Бурная, страстная книга А. Макаренко - это своеобразная исповедь общественного деятеля, практика и теоретика педагогики, рассказывающего о пройденном им пути, трудном, плодотворном и трагическом. Люди, о которых говорит А. Макаренко, существовали в действительности (многие из них живы и сейчас), и события, описанные в "Педагогической поэме", - подлинные. Книги же Ф. Вигдоровой - "Дорога в жизнь", "Это мой дом", "Черниговка", составляющие ее трилогию, - не исповедь, не публицистическая проповедь и не очерки журналиста; это повести в точном смысле слова, то есть беллетристические произведения, в которых естественно уживаются вместе быль и вымысел, и вымыслом подтверждена быль.

Герой трилогии Ф. Вигдоровой - Семен Афанасьевич Карабанов, один из героев "Педагогической поэмы". (По-настоящему, в действительности, имя его Семен Калабалин.) Прожив некоторое время в семье С. А. Калабалина, хорошенько вглядевшись в ребят и воспитателей руководимого им детского дома, Ф. Вигдорова написала три повести. Она сохранила при этом лишь основы биографии главных героев и дала полную волю собственной фантазии, черпая образы детей и их судьбы из собственного учительского опыта. Трилогия Ф. Вигдоровой - это не биография С. А. Калабалина, а свободно задуманная, свободно исполненная повесть о работе одного из учеников А. Макаренко.

"Я окружила своего героя людьми и детьми, которых сама встречала в жизни или которых попросту выдумала, - объясняла Ф. Вигдорова. - В своих письмах читатель спрашивает: где теперь Калабалины? Я отвечаю: в Подмосковье, работают в детском доме. А где теперь Король, Репин, Жуков? Я отвечаю: я их выдумала. Читатель огорчен, но тут уж ничего не поделаешь... Я утешаю себя так: раз читатель в них поверил, значит, они есть".

"Педагогическая поэма" А. Макаренко, свежо и глубоко воспринятая и пережитая педагогом и писательницей Ф. Вигдоровой, помогла ей не только создать образы двух главных героев трилогии, мужа и жены Карабановых, рука об руку работающих в детском доме, не только помогла показать, сквозь их судьбу и работу, образ А. Макаренко, незримо или зримо присутствующий на многих страницах ее книги... "Педагогическая поэма" научила автора трилогии гораздо большему: ощутить и осмыслить жизнь детского коллектива как нечто глубоко драматическое.

Воспитание в книгах Ф. Вигдоровой - и в этом она следует за "Педагогической поэмой" - представлено в виде попытки выпрямить поврежденные войной, голодом, сиротством, улицей детские души, добиться того, чтобы каждая из них по-своему, на свой лад, расцвела. Что может быть драматичнее подобной попытки, требующей героического напряжения сил? И читатель с головой погружается в победы и поражения маленького коллектива.

Одна из сложнейших педагогических операций, изображенных в первой части трилогии, - это та, которой подвергается Репин. Отучить этого самоуверенного, ловкого, красивого мальчика от его "образа жизни": от привычки воровать и с помощью наворованных денег властвовать над другими - не так-то просто. Но необходимо. Михаил Колышкин, проигравший Репину в карты 200 рублей, попал к нему в настоящее рабство... Зависят от него и младшие ребята. И Карабанов решает схватиться с Репиным один на один. Прежде всего Семен Афанасьевич заявляет Репину в лицо: ты хуже самого плохого, ничтожнее самого ничтожного мальчишки в детском доме - ты хуже Панина. Репин, который привык, что им все восхищаются, что его все боятся, Репин, который еще десять минут назад сидел на диване развалившись, нога на ногу, и хвастался, что он в день может своим искусством "приобрести десять тысяч", - в конце разговора заливается слезами. Это не слезы раскаянья, конечно, и читатель это отлично понимает: это слезы унижения, обиды. Карабанову на первый раз только того и надо: сбить с Репина сознание превосходства, величия...

Сквозь слезы Андрей пытается парировать удар:

" - Неправда! Все, что высказали, неправда! Я не Панин!"

Но Карабанов отвечает неумолимо и точно:

"- Я и не сказал, что ты Панин. Я сказал: ты хуже Панина".

Такова первая операция, подготовительная. За ней следует главная. Она тоже заключена в острых диалогах. Схватка продолжается, напряжение растет. Репин, по просьбе Карабанова, встречает его под вечер на станции. Выйдя из вагона, Семен Афанасьевич сразу, не дав мальчишке опомниться, вручает ему 200 рублей. "- За Михаила Колышкина. Забыл? В карты он больше играть не будет, а денег у него нет. Вот и отдаю за него. Понял?"

Такого удара Репин не ждал. Он ошарашен, он отшатывается, он не желает брать деньги. Он испытывает отчаянный стыд, он не думал, что и этот его низкий поступок известен человеку, чьим мнением он уже привык дорожить.

Вместе с ним ошарашен читатель, глубоко заинтересованный происходящим. Ему понятно: Карабанов начал с того, что попытался сбить спесь с Репина, теперь он пытается добраться до его совести, чести... "А есть ли у Репина совесть? - размышляет читатель. - А я? Вот я мечтаю стать педагогом, а догадался ли бы я так поступить? Да и отдал ли бы я 200 рублей из собственного кармана, чтобы выручить ученика?"

Внутренняя динамика, внутренний драматизм повестей Ф. Вигдоровой тем, между прочим, и сильны, что читатель неизменно становится в мыслях своих соучастником изображаемого. Он легко подставляет себя на место того или другого героя, он не только читает книгу, а мысленно словно бы играет в нее. Вот Карабанов чуть ли не насильно всучает Репину 200 рублей. Ух, и стыдно же Андрею сейчас! Карабанов с ним как с жуликом, с жадюгой: ты, мол, не человек, ты слов не понимаешь, тебе лишь бы деньги. Читатель по очереди ставит себя на место обоих: Карабанова и Репина. Репин ходит за Карабановым тенью, умоляя взять деньги обратно. Тот - ни в какую. Наконец Репин является не один, а вместе с Колышкиным.

"- Вот, при Семене Афанасьевиче говорю,- продолжал Репин... переводя глаза то на меня, то на Колышкина, - все забудем, и долга никакого нет, и ничего нет... Возьмите деньги, Семен Афанасьевич!

- Возьмите! - откликнулся Михаил".

И Карабанов понимает: отказываться больше нельзя. И читатель понимает: операция прошла успешно, Карабанов прикоснулся к какой-то важной артерии репинского характера - и там, в глубине этого характера, жива совесть.

Токи высокого этического напряжения исходят из книг Ф. Вигдоровой и пронизывают читателя. Понятия доброты, чести, дружбы, ответственности - понятия этические, вне усвоения которых немыслимо создать новый мир, где господствовать будут новые отношения между людьми, - представлены в ее повестях как первооснова жизни. Рост морального сознания в каждом ребенке и в целом ребячьем коллективе, рост, развивающийся в противоречиях и борьбе, осознан ею и изображен, как богатая событиями и сложными переплетениями характеров напряженная драма. Вот что захватывает читателей (а стало быть, и воспитывает их). Я благодарен Вам за сердцебиение, учащенное при чтении... - написал автору один московский актер, - ...за думы и волнения, обогатившие меня.

II

Старые, привычные идеалы Андрея Репина и других ребят поколеблены: воровство, власть над товарищами, картежничество - всё это усилиями воспитателей предстало перед ними как грязь и мерзость. Постепенно они начинают догадываться, что в жизни существует иная шкала ценностей, иной смысл, но где и в чем - это им становится ясным не сразу. И Карабанов, и другие педагоги пытаются зажечь перед ребятами огни иных перспектив, показать им, что учение может быть увлекательнее картежной игры, дружба и товарищество - прочнее и надежнее любой денежной сделки, музыка или стих вызывать ощущение счастья более острое, чем вкусная еда... Об этом прорастании чувств и мыслей, достойных человека и вытесняющих прежние, низменные, привитые улицей, и написаны, в сущности, все три повести.

Усилия воспитателей не пропадают даром. Не пропадают и другие уроки, которые дает ребятам жизнь: работа в колхозе, дружба с ленинградскими пионерами, встреча с детьми антифашистских борцов Германии. Перемены в характерах нарастают, копятся не быстро, но неуклонно, и каждая перемена представлена автором с полной житейской достоверностью. В конце трилогии мы снова встречаемся с одним из главных героев первой части - с Андреем Репиным. Теперь это настоящий человек... Вернувшись из армии после ранения, Репин преподает русский язык в той самой школе, где учатся ребята из его детского дома. И обучает он их не только тайнам русской грамматики. А тому, чему тяжелой ценой научился сам: уважению к достоинству человека.

Игорь, сын тупого бюрократа Буланова, на перемене обзывает Тему Сараджева армяшкой. "Фашист!" - кричит Игорю приятельница Темы, Наташа. Тема дает Игорю пощечину. Начинается драка. Мальчиков разнимает учитель, Андрей Николаевич Репин. Весь класс ожидает: что скажет учитель? На чью сторону станет? Вместе с классом читатель жадно ждет нравственной оценки происшедшего. И Репин дает ее. Дает политическую и нравственную оценку, от которой нельзя отмахнуться, потому что обе они нерасторжимо слиты в одну.

Как всегда в повестях Ф. Вигдоровой, напряжение сосредоточено в остром, драматически развивающемся диалоге.

"- У тебя есть кто-нибудь на фронте? - внезапно спрашивает у Игоря Репин.

- Брат. А что?

- Твой брат воюет за то, чтобы все люди были равны, чтобы не было этих подлых слов - армяшка, жид... А ты...

- А она... Шереметьева... обзывает фашистом... Это лучше, да? Лучше?

- А кто же ты? Это только фашисты разделяют людей по нациям и унижают всех, кроме себя. Всякий, кто говорит про другую нацию с неуважением, - фашист, учти это и запомни".

Вот какой урок дает молодой учитель Андрей Николаевич Репин своим ученикам. Репин, вчерашний вор, никогда не думавший о благе людей, подростком мечтавший только о том, чтобы властвовать над ними с помощью карт и наворованных денег. Другие у него теперь мечты. Другая гордость. Другая честь... Честь деятеля - бойца и учителя, - постигнувшего радость и обязательность борьбы с бесчеловечьем, где бы он с ним ни столкнулся: на поле боя, где рвутся снаряды, или всего лишь в классе обыкновеннейшей школы, где двенадцатилетний парнишка, чувствуя свою безнаказанность, походя оскорбил товарища. Одну из своих статей, написанных позднее трилогии, в 1961 г., Ф. Вигдорова окончила так:

"Борьба за правду, за светлое, человеческое в человеке... идет постоянно, ежечасно. И все дело в том, чтобы бороться за это... не уставая, сколько станет сил".

III

Книги Ф. Вигдоровой живы и сильны тем же, чем была сильна она сама: убеждением, что, если человек попал в беду, выручать его можно и должно, Более того; она была убеждена, что нет таких обстоятельств, при которых один человек ничем, решительно ничем не в силах помочь другому. Разумеется, она понимала, что не всегда человека удается спасти; в ее трилогии множество гибелей: гибнет Костик под ножом сумасшедшего, гибнет Ира Феликсовна, воспитательница, перетрудившая свое слабое сердце уходом за больными детьми; убит фашистской пулей Федя Крещук... Да, бывают обстоятельства, когда спасти человека нельзя, но облегчить ему участь можно всегда, а раз можно, стало быть, и должно. Именно эти желания: прийти на помощь в беде, защитить, оборонить, отстоять - воспитывают Карабановы в детях, а повести Ф. Вигдоровой в читателях. Примеров товарищеской защиты, удачной и сильной, в повестях Ф. Вигдоровой великое множество. Однако бывало и так: выручить товарища не удавалось. Ни старшим, ни младшим... "А помочь, помочь, поддержать, - утверждает автор, - все-таки можно всегда".

Петя Лепко, которого подучил обворовать часовую мастерскую опытный ворюга Велехов, осужден на годы тюрьмы. Галина Константиновна делает всё, чтобы распутать клубок, но Велехов хитер, он вышел сухим из воды, а Лепко осужден. Его по этапу отправляют в тюрьму. Галина Константиновна приходит на вокзал проводить его. Часовой гонит ее прочь от окна за решеткой. Она не уходит. "Кто у вас там? - недружелюбно спрашивает часовой. - Брат?"

"Сын!" - отвечает Галина Константиновна.

Она отвечает так для того, чтобы мальчик за решеткой не чувствовал себя одиноким, чтобы он знал: он не сирота, у него есть семья, мать, к которой он вернется. Она будет помнить его, ждать его... "Сын", всего лишь слово, односложное слово, но и Ф. Вигдорова и Галина Константиновна знают, что слово это - спасательный круг, брошенный утопающему, что оно будет поддерживать мальчика все горькие годы его заключения... Когда я перечитываю этот коротенький и малозначительный эпизод из повести, я всегда вспоминаю другой эпизод, тоже, казалось бы, малозначительный, из жизни Фриды Абрамовны. Находясь в Подмосковье на отдыхе, она раздумывала: приехать ли ей на судебный процесс одного юноши, в чьей невиновности она была убеждена, - идти ли на судебное разбирательство, если заранее известно, что слова ей там не дадут и помочь ему она ничем не сможет? Прервав свой отдых, она все-таки приехала, пошла. И, вернувшись, сказала мне:

- Видели бы вы, как он обрадовался, как улыбнулся навстречу со своей скамьи. Ради одной этой улыбки стоило идти на суд!

Впоследствии оказалось, что ей удалось сделать для осужденного гораздо больше, чем только обрадовать его: удалось добиться пересмотра дела и освобождения. Но она-то считала, что обрадовать, ободрить человека - это тоже достаточная, достойная любого усилия цель.

- Фрида Вигдорова всегда мобилизована, - сказал мне один раз Самуил Яковлевич Маршак, увидев, при многолетнем общении с Фридой Абрамовной, с каким постоянством она кого-то готовит в вуз, кому-то подыскивает работу, возле кого-то дежурит во время болезни, а за кого-то заступается в газетной статье.

После каждой статьи Фрида Абрамовна получала тучи писем - писем особенных, писем-исповедей, просящих совета или зовущих на помощь. И она вникала в новую, открывшуюся перед ней судьбу и, если надо было, шла за нее воевать.

И отношения Фриды Абрамовны с тем, кто явился прообразом главного героя трилогии, тоже потребовали от нее постоянной мобилизованности. За эту судьбу ей тоже довелось бороться.

Работать над своей трилогией Ф. Вигдорова принялась, увлеченная деятельностью А. Макаренко. Ей хотелось популяризировать опыт замечательного педагога, хотелось, наблюдая детский дом Калабалина, понять, жива ли система учителя в делах его ученика. Оказалось - жива и плодотворна, и жива потому, что Калабалин не копирует работу Макаренко, а на основе его опыта в новой обстановке ищет новых решений. Но тут же ей сделалось ясно, что С. А. Калабалин унаследовал от А. С. Макаренко не только многие черты его педагогической практики, но и способность вызывать раздражение, а то и ненависть со стороны всех тупиц и чиновников, всех этих кляпов и шаповалов, изображенных ею впоследствии в трилогии, - всех, для кого педагогика не искусство, не наука, не творчество, не служение людям, а служба в канцелярии с 9 до 4. Горячий нрав Калабалина, присущее ему свойство делать всякое дело "так самозабвенно, словно от этого зависит всё, что дорого ему на свете", привлекало к нему сердца детей и сотрудников, но в то же время отталкивало от него тех, кому важно лишь соблюдение формы, кто за буквой циркуляра не умеет и не желает видеть живых детей. Каких только поклепов не возводили на Калабалнна, как некогда на Макаренко! Чем только не отравляли жизнь ему и созданному им педагогическому и детскому коллективу! В чем только его не обвиняли! И в самоуправстве, и в рукоприкладстве, и в отсутствии бдительности, и в воровстве! Эта мрачная сторона биографии Калабалина нашла свое отражение в трилогии - достаточно вспомнить кипу доносов, предъявленную ему, по рассказу Ф. Вигдоровой, в один прекрасный день.

"Я читаю, и минутами мне кажется, что это во сне, - говорит в повести Семен Афанасьевич.- Читаю - и будто вижу всю свою жизнь в Черешенках, искаженную в каком-то уродливом зеркале".

Много довелось Ф. Вигдоровой обивать порогов, писать опровержений и заявлений, чтобы защитить талантливого педагога от наскоков невежд и чиновников-формалистов. Но самым сильным из опровержений явилась, конечно, трилогия - правдивое зеркало жизни и труда Калабалина взамен кривого, искажающего правду. Врагов у Калабалина, быть может, и не убавилось, зато повести Ф. Вигдоровой привели к нему множество новых друзей.

Недавно я с группой студентов побывал у Семена Афанасьевича, - сообщал автору в 1957 году преподаватель одного из московских педагогических вузов. - Студенты прямо ошеломлены, очарованы... Калабалин приобрел сразу полсотни друзей. У студентов множество планов, как еще научиться у Семена Афанасьевича, а главное, кипит желание помочь ему практически. Трилогия Ф. Вигдоровой делает важное дело: зовет одаренных людей на труд педагога, показывает этот труд как воспитание в детях мужества, разума, чести. Письма читателей, нашедших свою жизненную дорогу с помощью трилогии, были для автора праздником. Но обрадовалась Фрида Абрамовна, конечно, и этой попытке студентов практически помочь калабалинскому детскому дому; на ней она увидела воочию прямое действие своих повестей, убедилась, что книга, написанная ею, продолжает ее главное жизненное дело: прямую, конкретную оборону того и тех, кто растит и ведет к расцвету детство и юность.

IV

В работе педагога и в работе писателя существуют черты родственные и черты несовпадающие. Но есть одна, без которой немыслим ни педагогический, ни литературный труд. Я имею в виду обостренную наблюдательность. Умение заглянуть внутрь человека, понять его отличия от всех других людей, живущих на белом свете, и полюбить эту разность. Без любви к разным характерам, к бесконечным человеческим несходствам, без интереса к той свежести восприятия мира, какой наделены дети, и к причудливости их воображения педагог, говорит в одной из своих статей Ф. Вигдорова, уподобится садовнику, "который выращивает не фруктовые деревья, а телеграфные столбы". А писатель? Писатель вообще не состоится.

"В комнату вошли глаза", - сказано в той же статье об одной тарусской учительнице. Это означает, конечно, не только: у этой учительницы живые, блестящие, красивые глаза. Это означает: в комнату вошел человек проницательный, полный интереса и внимания к каждому ученику. Вошел человек, пристально вглядывающийся в каждого: а чем ты живешь? А что у тебя за душой? А чем ты увлечен - до самозабвения, до страсти? И педагогу и писателю, прежде чем воздействовать, надо уметь "проникнуть" - вот главная мысль статьи Ф. Вигдоровой, названной ею наподобие сказки: "Глаза пустые и глаза волшебные".

Рядом с людьми, полными сердечной наблюдательности, в статьях и повестях Ф. Вигдоровой целая галерея "пустоглазых". Это те, кто лишен душевной зоркости, кто пытается учить и воспитывать, руководить и взыскивать, не видя и не слыша, да и не желая видеть и слышать людей, детей. К таким душевнослепым, "пустоглазым", беспощаден автор. В повести "Дорога в жизнь" это, например, учительница истории, Елена Григорьевна; спросите ее об учениках, - ни об одном она ничего не расскажет, кроме: "у него неудовлетворительно" или: "у него удовлетворительно". Это, конечно же, Кляп, инспектор облоно, до такой степени слепой и глухой, что педагога-энтузиаста Карабанова, чья жизнь вся без остатка отдана детям, полагает способным нажиться на ремонте доверенного ему детского дома. Это медицинская сестра Прохорова из более поздней повести Ф. Вигдоровой "Любимая улица": она ровно ничего не желает знать о больных сверх полагающихся им лекарств и уколов; все они для нее на одно лицо. Это, наконец, учительница Зинаида Петровна из той же "Любимой улицы": всякое своеобразное желание, всякий неожиданный, не предусмотренный программой вопрос ученика, всякая причудливая мысль заставляет ее презрительно пожимать плечами - вечно у тебя какие-то фантазии!

"- Москвина! Зачем ты смотришь в окно? Что ты там увидела?

- Провода.

- Ну и что?

- На провода села птица.

- Ну и что из этого?

- А может, птица слышит, какие слова бегут по проводам?"

Зинаида Петровна презрительно смеется: ах, какая глупая, какая некультурная эта Москвина! Воображает, будто птица понимает слова! Будто по проводу бегут слова! А на уроке рисования попросила вместо белой бумаги и цветных карандашей черную бумагу и мел: понадобилось ей, видите ли, изобразить лес в снегу ночью! Вечно - глупости! А что сама она, Зинаида Петровна, слепа и глуха от рождения, - об этом она, конечно, не догадывается. И смело отравляет жизнь маленькой Москвиной. Она-то, Зинаида Петровна, твердо знает, что в окошко глядеть незачем: там нет и не может быть ничего интересного!

Венец "пустоглазия" и неизменно связанного с ним пустословия - это учительница, запечатленная Ф. Вигдоровой в статье "Пресная вода резонерства". Вот перед ее столом - исхулиганившийся мальчишка Боря Николаев. Узнав о его многочисленных винах, учительница механически проигрывает раз и навсегда затверженную ею пластинку, воображая, будто занимается воспитанием.

"Говоря с учеником, она думает о чем-то своем". "Слова учительница выпаливает, как пулеметную очередь",- поясняет автор.

"- Зачем ты воруешь, Николай?

- Я - Боря.

- Это неважно. Тебя Родина воспитывает, чтоб ты был человеком, чтоб ты строил новое общество, а ты воруешь, на лестницах бьешь лампочки и матом ругаешься при девочках.Обдумай свои поступки и к концу учебного года, Николай...

- Я - Боря.

- Это не имеет значения. Пусть Боря. Так вот, к концу четверти ты исправишь свои отметки?

- Да.

- Станешь искренним?

- Да.

- Мужественным?

- Да...

- Так вот, Николай...

- Я - Боря.

- Так вот, Боря, ты воруешь и пишешь на стенах плохие слова. Между тем в библиотеках у нас свободный доступ к полкам. У нас принят моральный кодекс. Подумай об этом, Коля!

- Я - Боря.

- Пусть Боря. В трамваях и в троллейбусах у нас нет кондукторов, а ты, Николай, что делаешь?"

Все высокие фразы на месте, но в этом случае они пусты и бессильны, как пусты глаза учительницы, не желающей вглядеться в стоящего перед ней человека. Где уж ей вглядываться! Она даже имени его не в состоянии упомнить. Верит ли она, что под воздействием ее увещаний этот Коля или Боря в самом деле к концу года сделается искренним и мужественным? Вряд ли. Скорее всего, она глубоко равнодушна и к Коле, и к Боре, и к их судьбам.

Пустоглазие и пустословие верный признак бесчеловечья - в этом не сомневаются ни Ф. Вигдорова, ни ее любимые герои. Недаром медицинская сестра Прохорова, которая помнит не больного человека, а всего лишь название его болезни и назначенные ему лекарства, недаром эта пустоглазая, пустодушная Прохорова оказывается в конце концов злодейкой: клевещет на честнейшего, самоотверженного врача.

"Педагогика их - бездушная и бездетная", "...они знают порядок, инструкцию, последнее постановление, - говорит о кляпах и им подобных Карабанов.- Одного они не знают - людей. Они бесчеловечны в самом прямом значении этого слова".

Напротив, человечность глазаста. Для нее Коля - это Коля, во всем богатстве или убожестве его внутреннего мира, а Боря - это Боря. Карабанов, явившись в Березовую поляну, а потом в Черешенки, сразу взялся за создание коллектива, разумно организованного детского самоуправления, за воспитание в детях чувства общей ответственности, общей чести; но это отнюдь не значит, что он видел своих учеников как некую безликую толпу. Наоборот, вглядываясь в лица детей, вслушиваясь в их голоса, он стремился возможно скорее понять и почувствовать душевную историю, особенности каждого и, главное, угадать, какими источниками, какой любовью живет и цветет та или другая душа. Что любит, чем дышит вот этот маленький человек? Почему сегодня он угрюм, а завтра - светел? Где в его памяти боль, а где - радость? Что его внутренне поддерживает, что питает? Ведь у каждого человека свой источник твердости и жизнелюбия - у каждого есть, конечно, и общий, и общие с другими, но есть и особенный, свой... Каков же он у Насти? Каков - у Темы?

В этих пристальных поисках духовного питания каждой отдельной человеческой личности, каждой души, в этом интересе и уважении не только к общему, к тому, что связывает ребят в коллективе, но и к тому, в чем сказывается разность между ними,- особая сила Ф. Вигдоровой и изображенных ею героев; сила той педагогики, которой всю свою жизнь, работая в школе и создавая книги, служила она сама.

Примечательно в этом смысле, с каким интересом относятся учителя, герои ее повестей, к биографиям, к прежней жизни своих воспитанников. Им важно знать, что было пережито каждым, что он любит, что помнит, чего хочет. Не очень надеясь на помощь официальных документов, Карабанов все-таки терпеливо перебирает вороха ребячьих характеристик, сопровождающих воспитанников из дома в дом. Они написаны "по форме" - значит, человека сквозь эти слова не увидишь. Один хорошо учится, но грубит учителям, другой учится плохо, но послушен. И вдруг среди кипы казенных справок, из которых не узнаешь ни о ком ничего, Семен Афанасьевич натыкается на одну неожиданную. О Грише Витязе написано:

"Обладает характером благородным, открытым. Очень добр, делится с товарищами без оглядки. Любит лес, речку".

"За этими строчками я увидел и того, кто их написал, - говорит Карабанов. - Человек, в чьих глазах любовь к лесу и речке - черта, настолько важная, что следует о ней упомянуть в педагогической характеристике,- такой человек чего-нибудь да стоит!"

Так думает Карабанов. В этих словах выражена основная мысль автора.

Ф. Вигдорова была наделена "волшебными глазами", без которых нет педагога и нет писателя. Всматриваться в людей было ее душевной потребностью. Каждый писатель наблюдателен по-своему, и стиль его книг выдает направленность его зрения. Для прозы Ф. Вигдоровой вовсе не характерно то, что принято называть "словесной находкой"; проза эта не сверкает какими-нибудь редкостными оборотами речи, своеобразием синтаксиса или меткостью эпитетов. Проза Ф. Вигдоровой непритязательна, как она сама... Ее особенная, присущая именно ей наблюдательность сказывается в постоянной, непрестанной, очень точной психологической расшифровке самых заурядных человеческих движений и черт: кто-то стиснул губы, кто-то побледнел, кто-то сжал руки. По этим приметам, самым обычным, автор, а иногда вместе с ним и педагог, судит не только о самом человеке, но о том, что им особенно важно: о его отношениях с другими, о драматических перипетиях при столкновении характеров. По тому, быстро или медленно вошел в кабинет мальчик, и был ли он в эту секунду румян или бледен, автор и его герой судят об отношениях мальчика с отцом, внезапно приехавшим в детский дом за сыном. Сидя на задней парте в школе во время контрольной работы, воспитатель по спинам учеников видит, у кого ладится задача, у кого нет и как кто относится к учителю и соседу... Подросток Виктор Якушев удивительно искренним голосом умеет лгать. Много раз уже Карабанов верил этому голосу и оказывался обманутым. Вот опять беда: в школьной библиотеке, где учительнице постоянно помогал Витя Якушев, стали пропадать книги. Искренне, взволнованно, возмущенно Витя, в ответ на расспросы Карабанова, повторяет, что он книг не брал. Карабанов стыдится своих подозрений и говорит мальчику: "Я верю тебе. Я очень рад, что это не ты".

И он в самом деле верит. Но... но он тут же замечает, глядя на Витю и слушая Витины слова: "В глазах его и в голосе не было облегчения". Фраза беглая, стилистически ничем не интересная; ее единственная цель - обозначить пунктиром колебания в отношениях между Карабановым и Якушевым, колебания в степени доверия Семена Афанасьевича к Виктору. Сущий пустяк, мелочь: в Витином взгляде не было радости, когда Карабанов сказал, что верит ему. Тревога намечена одним лишь пунктиром, но читатель схватывает смысл этого пунктира на лету; он догадывается: Виктор снова лжет.

Без умения и желания вникнуть в душевную историю каждого человека, без умения вслушаться в чужую душу, в ее строй, особенный, неповторимый, Ф. Вигдорова никогда не стала бы тем, кем ей довелось стать: скромной и могущественной воительницей добра. В газетной статье и в повести. За учительским столиком. В литературе и в жизни.

- Зачем вы едете? - спросила я однажды у Фриды Абрамовны, узнав, что она снова отправляется в трудную и дальнюю командировку.- Все обстоятельства дела вы и без того изучили досконально. О мальчике вам так много рассказы вали - учительница, товарищи.

Действительно, Фрида Абрамовна во всех подробностях изучила уголовное дело одного московского паренька - школьника девятого класса, обворовавшего, под руководством опытного вора, соседский сарай и приговоренного к 5 годам тюрьмы. Преступление было совершено, вынесенный приговор - справедлив. Но учительница и товарищи Виктора твердили, что воровство - несчастный случай, что Виктор не вор, что жив он не кражами, не водкой, что он просто поскользнулся, оступился, что тюрьма не исправит, а только загубит его.

- Вы им не верите? - спросила я.

- Нет, верю. Но я должна сама его увидеть... услышать голос... понять. Иначе не напишу ни строки. Что с ним случилось? 17 лет был хорош, и вдруг, за 17 дней, чуть остался на лето без матери и сестры, спился и сделался вором... Что ж его держало раньше? И что в нем с такой быстротой надломилось? Пока я этого не пойму - я бессильна.

Виктор сидел в это время в тюрьме в Свердловске. Фрида Абрамовна поехала туда. А там оказалось: Виктора из Свердловска уже перевели в глубь области...

И вот - дрезина, поезд, грузовик. Самолет. Опять грузовик.

Лагерь.

Фрида Абрамовна получила разрешение провести наедине с заключенным несколько часов.

"В комнату вошли глаза..."

V

Ф. Вигдорова была не вполне точна, сообщая, что многих из героев своей трилогии она попросту выдумала. Да, Репин, Королев, Жуков - таких воспитанников не было в том детском доме, где работал Калабалин. Она поселила там ребят с этими фамилиями и с этими судьбами по собственной прихоти. Но создала она их, как говорится, не из воздуха, не только силой воображения, а черпая судьбы, характеры, факты из своего богатого, богатейшего учительского и журналистского опыта.

Работать в школе, а затем и в газете начала она смолоду.

Родилась Ф. А. Вигдорова в Орше, в семье учителя, 16 марта 1915 года. В начале тридцатых годов, получив образование в Московском педагогическом техникуме, она уже учительствовала в Магнитогорске. В середине тридцатых, после окончания Московского педагогического института, она сделалась учительницей 610 школы в Москве.

Несколько позднее, параллельно учительской, началась и ее журналистская деятельность, которая длилась всю жизнь, - сперва в "Правде", потом в "Комсомольской правде", в "Литературной газете", в "Известиях". Считалось, что специальность Ф. Вигдоровой - школа и писать она должна "на школьные темы", но статьи ее, по глубине мысли и разнообразию затронутых вопросов, выходили далеко за рамки "отдела школ". Придя в газету впервые еще совсем молодой, Фрида Вигдорова попросилась работать "по справедливым делам"; просьба звучала по-детски, но Фрида Абрамовна до конца жизни проработала на этой, ею самою изобретенной должности, наполнив ее смыслом серьезным и высоким.

А должность оказалась нелегкой.

...борясь с равнодушием, никогда не остаешься в безопасности, - писала она мне за два года до смерти.- Стоит задеть равнодушного, и он превращается во взбесившегося буйвола. И делает все как полагается: строчит анонимки, подсиживает и прочее.

"По справедливым делам" ей часто приходилось отправляться в дальние командировки. И эти путешествия тоже протекали отнюдь не идиллически.

Поездка в Челябинскую область была трудной, - сообщала она мне в письме 1956 года.- Не столько ездила, сколько ждала попутных поездов на пересадочных станциях. Два часа едешь, пять часов ждешь. А приезжаешь ночью - незнакомый город-полудеревня, на улицах ни души, где-то кричит пьяный, где-то лает собака. И бредешь одна-одинешенька, и страшно, и одиноко, и спросить не у кого.

Работа в школе и в газете, а в последние годы и в районном Совете депутатов трудящихся принесла Ф. Вигдоровой разнообразнейший жизненный материал. Как учительница, как журналист, как депутат она встречалась с сотнями людей, вмешивалась в сотни судеб. И не только вмешивалась: повинуясь инстинкту художника, повелевающего запечатлевать пережитое, она на лету постоянно фиксировала виденное, слышанное, перечувствованное; с юности вела разнообразные записи. В каждой из ее статей и повестей использованы записные книжки. Образы двух маленьких девочек в "Семейном счастье" и "Любимой улице" (быть может, самые сильные из всех, созданных Ф. Вигдоровой) обязаны своим очарованием ее систематическим записям. В первой своей повести "Мой класс" Фрида Абрамовна использовала записи, сделанные ею еще в Магнитогорской школе; в трилогии - блокноты, исписанные еще в пору жизни у Калабалиных и посещения других детских домов. В новую повесть ("Учитель"), дописать которую ей помешала болезнь, должны были войти - и отчасти успели войти - эпизоды, запечатленные в ее журналистских блокнотах во время многочисленных поездок по стране.

Но записи эти имеют не одну лишь подсобную ценность. Это не только сырой материал, подлежащий обработке в повести или статье, нет, многие из них представляют ценность сами по себе, как первоклассные художественные документы. То, что сделаны они на лету, не помешало им: они вполне точны и вполне завершены. И достоверность, точность, которая составляет их прелесть и силу, не стенографическая, а самая драгоценная на свете: художническая. Нескольких строк автору бывает подчас достаточно, чтобы сделать ясным характер человека, и более того: характер отношений между людьми. Читая эти записи, словно присутствуешь при разворачивающейся перед тобою пьесе, то смешной, то трагической.

Приведу некоторые из них - удивительные сочетанием непосредственности, беглости и в то же время совершенной законченности. Вот краткая запись о заседании комиссии по делам несовершеннолетних при одном из районных исполкомов Ленинграда.

"- А почему у тебя зуб золотой? - спрашивает один из членов комиссии провинившегося парнишку.

- Мать вставила.

- Гражданка Соскина, а почему вы вставили сыну золотой зуб?

- Из прынципа.

- Это как же?

- Муж утащил мое колечко, а я тогда на его кольцо понавставляла зубов, себе и сыну. Прынципиально".

Весь характер отношений в этой семье, тупо-обывательский, глубоко-мещанский, ясен из этой короткой сцены.

А вот другая запись - не смешная, а страшная.

Народный суд. Судят подростка, школьника девятого класса, из обеспеченной, но неинтеллигентной семьи. На вечере в клубе он, напившись, застрелил студента. Прокурор, а потом и судья, после допроса мальчишки, допрашивает его отца. Ф. Вигдорова, присутствуя на суде, заносит в свой блокнот только реплики, одни лишь реплики, не делая от себя никаких комментариев. Но сквозь реплики отца она дает почувствовать атмосферу сытости, бездушия, заскорузлого хамства, в которой вырастал юный убийца. Во всех этих "я учел", "я осуществлял контроль", "я сделал выводы", она слышит голос ненавистного ей врага - голос самого бесчеловечья.

Мальчишка пил и безобразничал - и в деревенской и в московской школе - еще задолго до того, как совершил преступление. "Какие же меры вы принимали?" - спрашивает у отца прокурор.

"- Я лично много этим вопросом занимался. Я его контролировал. И когда из Спировской школы сообщили, что он и там хулиганит, моя жена лично туда поехала. Я и сам лично хотел туда съездить.

- Какие же меры приняла ваша жена?

- Она, конечно, сделала соответствующие выводы, поскольку он и там сильно напивался.

- Ну, а вы?

- Я считаю, я сделал соответствующие выводы.

- Сказали вы работнику детской комнаты Болдыревой, что деньги у вас бессчетны?

- Нет, я такого заявления не делал... Заявляю это ответственно и партийно!

Судья. Что же вы до сих пор говорили тихо, вяло, а теперь вдруг так возмутились и заговорили с такой энергией? Отвечайте, как случилось, что ваш сын лишил жизни человека, которого родители воспитали по-хорошему, довели до пятого курса, отвечайте, как это случилось, отвечайте при всем народе!

Отец. Да, тут я лично допустил ошибку... Хотя я лично сделал соответствующие выводы... Я за ним контроль осуществлял... Я стремился... Но у меня не вышло...

- А почему это вышло у рабочего-полировщика Кузьмина, который воспитал прекрасного, честного сына? Убитого вашим сыном?" Нет, прокурор и судья напрасно старались пробиться к совести этого человека. В ответ они получают мертвую шелуху вместо живых слов: "я лично занимался этим вопросом" - сын для него не мальчик, не сын, а словно очередной пункт на повестке заседания: "вопрос". За всеми этими бюрократическими словесами стоит слепая и глухая душа. Нет, и здесь, на суде, эти пустоглазые думают только о собственной шкуре, их не посещает "окровавленная тень". Из пустословия глядит бесчеловечье... И ни в какой беллетризации, ни в каких добавлениях и разъяснениях не нуждается этот документ поразительной яркости, созданный художником, недаром всю жизнь проработавшим "по справедливым делам". Все участники драмы видны и слышны, а слышнее всего гнев и ненависть самого автора, для которого бесчеловечье, во всех его видах,- окаянный враг, борьба с ним - тема всего творчества, основное содержание всей жизни.

Наблюдая "труды и дни" Фриды Абрамовны, я часто, как и многие, задавала себе вопрос: откуда она черпает силы на свою неустанную и разнообразную деятельность: семья и писательство, командировки и депутатство, люди, люди, люди, чью жизнь надо было сначала понять, а потом повернуть? Да еще при таком труде, откуда она брала силы на веселье? Фрида Абрамовна была по натуре человеком веселым; с нею вместе в комнату входили не одни лишь внимательные глаза, но и щедрая, открытая улыбка. Ей нравилось придумывать и устраивать для семьи, для друзей причудливое, горячее веселье. Праздновать и одаривать она умела и любила: кто-то выдержал экзамены, кого-то восстановили на работе после ее статьи... Как не отпраздновать? Или попросту: Новый год. Елка.

Наблюдая Фриду Абрамовну, мне всегда хотелось проделать над нею ту невидимую операцию, какую в своей педагогической практике и в своих книгах постоянно проделывала она сама над своими учениками и героями: догадаться, что питает эту вечно цветущую душу, какие родники, тайные или явные, поят ее и помогают цвести? Что дарит ей ту редкую устойчивость, твердость и веселье духа, какие отличают ее?

Фрида Абрамовна любила музыку. Любила стихи. Любила друзей, новых и старых. Любила, чтобы люди вокруг нее дружили между собой: любила знакомить, как бы дарить их друг другу, и была счастлива, если они в самом деле становились друзьями. Любила лыжи и деревья в снегу. Очень любила, как один из ее героев, Гриша Витязь, - "лес и речку".

- Хорошо летом на реке,- сказала она мне однажды. - Лежишь на бережку, глядишь - облако плывет. Глядишь - девчонка бежит на речку с мохнатым полотенцем на плече. Хорошо!

Среди всех перечисленных ею источников радости главным была, разумеется, эта самая девчонка. Именно радости, простой, непосредственной, как радость от пушистого облака или золотой ряби на воде. Конечно, Ф. Вигдорова - опытный, искусный педагог, это видно из каждой написанной ею строки; но при этом она никогда не смотрела на детей всего лишь как на "материал для обработки" (по выражению Бориса Житкова): вот этот трудный попался материал, надо подобрать и инструмент соответствующий, а вот этот полегче. Быть может, потому она и была настоящим педагогом, что помимо всяких теорий и воспитательных намерений она попросту любила детей, любила быть среди них, особенно среди маленьких, радовалась их голосам, глазам, словам, играм. Ее ничем нельзя было так обрадовать, как рассказав еще об одном ребенке или познакомив еще с одним. Она имела обыкновение дарить друзьям свои книжки, наклеив на переплет фотографию какого-нибудь малыша. Приходя в гости, она обычно вытаскивала из сумочки фотографию лихого трехлетнего мальчугана или серьезной, впервые задумавшейся десятилетней девочки и протягивала хозяевам и гостям. Протягивала счастливо, от души, чтобы поделиться удовольствием.

- Смотрите - какой! - говорила она, снова вглядываясь в ребячьи черты.- Нет, вы только поглядите - какой!

Она и сама не всегда умела определить - какой же? Но детское лицо приносило ей счастье. Дома у нее хранились, всегда пополняясь, целые альбомы с фотографиями детей, своих и чужих. Она любила и совсем крошечных, только что родившихся.

- Смотрите, как эта девчонка спит! - говорила она об одной трехнедельной девочке.- Видите, чем она занята: спит. Что делает? Спит. Лоб спит, щеки спят. Очень деятельно!

И она разглядывала спящее дитя, как некое дивное диво.

Радость общения с людьми - а в особенности с детьми - питала ее самое и ее книги. Фрида Абрамовна могла специально позвонить по телефону, чтобы поделиться с вами известием о двухлетней Наташе, впервые побывавшей в деревне:

- Знаете, Наташа всем людям говорит "ты", а к поросенку обращается на "вы"! Опустилась перед ним на корточки и спрашивает: поросенок, почему вы не хрюкаете?

И в трубке слышался удивленный и счастливый смех.

Где бы ни жила Фрида Абрамовна, куда бы и зачем не ехала, ее блокноты обогащались записями в первую очередь о детях. Как настоящего журналиста, ее всегда тянуло ко всяким подлинным документам, к бумагам, в которых жизнь и время запечатлены, как они есть, нараспашку, к подлинным дневникам, заявлениям, письмам - и прежде всего детским.

Сколько в ее книгах, статьях и блокнотах приводится детских сочинений, детских писем! Сколько запечатлено детских разговоров, в которых отражается поэтичность детского мышления, пытливость детского ума, жизнерадостность, столь родственная ей самой...

"А как это можно сломать?" - деловито спрашивает двухлетняя девочка, вертя в руках новую игрушку. И она же: "Пирожные - это дети торта?". И она же, когда отец полушутливо, полусерьезно прикрикнул на нее: "Цыц!" - "Это по-английски?" И она же на вопрос: "Что ты сегодня делала?" - радостно: "Ме-ша-лавсем!"

А вот запись о другой девочке, постарше:

"Маша рассказывает, что весь класс болеет за карфагенян против римлян. Карфагенян любят, им сочувствуют, а римлян ненавидят".

И снова о младшей - запись, которая создана как законченная крошечная новелла:

"К нам пришел дедушка. Он был очень усталый. Прилег на диван и уснул. Катя посидела около него, а потом вдруг вскочила, схватила флажок, ленту, вернулась к дедушке и стала тихонько помахивать флажком около его лица. Потом лентой, потом снова флажком. Я спросила: "Зачем ты это делаешь?" Она ответила: "Я показываю ему сны".

А вот диалог между Фридой Абрамовной и десятилетним парнишкой, воспитанником одного из детских домов под Свердловском, воспроизведенный ею на лету в дорожном блокноте:

"- Правду говорят - вы письменница?

- Да вот, говорят... будто правда.

- А вы умеете, как Жюль Верн?

- Нет, как Жюль Верн, я не умею.

- А почему?

- Не умею так интересно придумывать.

Молчание.

- А стихи вы умеете?

- Нет, и стихи не умею.

- Что, нескладно получается?

- Да, знаешь, не очень-то складно...

Молчание.

- А вы постарайтесь, постарайтесь, чтобы как Жюль Верн".

Радость жизни и веру в жизнь Фрида Абрамовна постоянно черпала из общения с детьми - источника неисчерпаемого. Не оттого ли в повести "Черниговка" она могла написать об одном старом учителе и в то же время, конечно, о себе самой.

"Мой оптимизм не в том, чтобы не видеть плохого. А в том, чтобы видеть всё, но не терять веру в людей..."

Вера эта возвращала ей затраченные силы сторицей. Фриду Абрамовну Вигдорову и дети и взрослые любили сильно, преданно и горячо. Всюду, в Москве и во всех концах страны, у нее были друзья -и не только знакомые, "поклонники таланта", читатели, а именно друзья, близкие люди, с которыми у нее никогда не прекращался, устно или письменно, обмен впечатлениями, мыслями, чувствами, чьи радости и беды были для нее своими. И вот что знаменательно: подружившись с Фридой Абрамовной, люди и сами не замечали, как неминуемо оказывались втянутыми в вихрь ее постоянных забот, крупных и мелких, - забот о других. Совершалось это с полной естественностью. Из людей, дружески связанных с Фридой Абрамовной, образовывалась словно бы какая-то цепь работников доброй воли, иногда вовсе не знающих друг друга, но знающих и любящих ее. Одного она просила приютить девушку, приехавшую издалека в Москву экзаменоваться; другого -собрать книги для калабалинского детского дома; третьего - давать уроки английского языка полупарализованной девочке; четвертого - сделать пюпитр для теряющего зрение литератора; пятого - прочесть чью-то рукопись... И ей никто не отказывал; одни из искренней симпатии к ее подопечным, другие потому, что исполнить ее просьбу о ком-то - значило выразить свою любовь к ней.

Прочность, многочисленность и разнообразие нитей, связывающих Фриду Абрамовну с людьми, обнаружились с особой наглядностью, когда она оказалась в больнице. Энергично, самоотверженно, дружно ухаживали за ней родные и друзья. Узнав о ее неизлечимой болезни, друзья приезжали из дальних мест, чтобы провести хоть несколько часов у ее постели. Медицинские сестры рассказывали, что она одна получала писем каждый день больше, чем все больные всего отделения. "Друзья пишут славные письма, - писала мне из больницы 31 декабря 1964 года Фрида Абрамовна. - Если бы любовь и память могли лечить, я наверное давно летала бы на лыжах с самых высоких трамплинов".

"Летать" на лыжах ей уже больше не привелось, но после операции и длительного курса лечения она месяц прожила за городом. "Лес и речка", облака и деревья снова были с нею, и даже очень много речек, потому что начиналась весна и по дорогам текли ручьи. С нею были опять и маленькие дети. По соседству жили два мальчика, семи и четырех лет, Петя и Боря, дети друзей. Они сразу влюбились во Фриду Абрамовну и много времени весело и шумно проводили с нею.

Увидав из окна ее медленную прогулку по улице, вдоль их забора, они со всех ног, не успев напялить галоши и шапки, пускались ей наперерез. Других взрослых в ее присутствии они не замечали, им нужна была только она. Уже издали они протягивали ей красными руками какие-то корявые лодки, которые должны были плыть, но почему-то не плыли. Я смотрела на лица. Фрида Абрамовна терпеливо поправляла паруса и, опустившись над ручьем на корточки, ставила лодки на воду. Что-то общее было между этими сияющими детскими лицами и этим похудевшим, утомленным лицом. Что же? Открытость, может быть? Раздавался счастливый визг: лодки плыли. Я смотрела и смотрела на отчаянно-веселые лица мальчишек и ее спокойно-веселое лицо. Чем-то выражения этих лиц были неуловимо похожи. Кажется мне - радостью жизни...

...Фрида Абрамовна Вигдорова умерла 7 августа 1965 года, у себя дома, в Москве, на руках у своих дочерей. До этого последнего возвращения домой она еще два месяца пролежала в больнице. И в палате она была такой же, как всегда и везде: деятельно-заботливой и спокойно-веселой. У нее появились новые друзья: врачи, сестры. Они делали все, чтобы спасти ее, и, привязавшись к ней, проводили возле ее постели каждую свободную минуту. Как все люди, которым довелось с ней встречаться, они рассказывали ей о своих заботах и радостях, и, как всегда, она и в больнице, незадолго до конца, вникала и вдумывалась в чужие заботы, словно в свои собственные.

И в больнице, в постели, Фрида Абрамовна продолжала работать над повестью "Учитель". Писала, кроме дружеских, и деловые письма, продолжая хлопоты о своих избирателях.

Пыталась с помощью друзей собирать марки для дочери одной из медицинских сестер. Подшучивала над процедурами и лекарствами.

- Я записываю фамилии, - говорила она,- записываю, чтобы справиться потом... Какие они: т. Бескозырная, Евлампиева, Погодина, Грачева?.. Конечно, отдают свою кровь другим обычно хорошие люди, но может же случайно попасться среди них и одна негодяйка? Ну, скажем, Грачева? И во мне теперь течет ее кровь! Значит, я уже теперь не совсем я! Вот выздоровею и начну совершать негодяйские поступки!

Разумеется, это была всего лишь шутка. Героическая шутка больной, которая уже начинает догадываться, что ей не выздороветь. Но я задумалась над этой шуткой всерьез. Я подумала, что Фрида Вигдорова из тех, кто никогда при любой физической или моральной операции, не могли изменить себе, всегда оставались собою. В беде и в радости. В здоровье и в болезни. И все взрослые, и все дети чувствовали это, и надеялись, и опирались на нее.

В одном из первых изданий повести "Это мой дом" было место, впоследствии вычеркнутое автором, но тем не менее глубоко знаменательное. Рассказывая о Сане Жукове, Ф. Вигдорова, между прочим, писала:

"Нравственная чистота, нравственная сила непреложны для людей, воспринимаются с такой же несомненностью, как дневной свет". И выше: "Это чувствует каждый, как бы душевно глух он ни был".

За повестями Ф. Вигдоровой читатель чувствует ее собственный облик, ее нравственное совершенство, ее чистоту. Голос, каким ведется повествование, - это голос самого автора, даже тогда, когда ведется оно от третьего лица. Лиризм - могучее средство воздействия, а страницы, написанные Ф. Вигдоровой, всегда лиричны. Открывая книгу впервые, читатель не может оторваться, увлеченный драматичностью разворачивающихся перед ним событий. Читатель радостно удивлен, он не думал, что рассказ о воспитании детей может стать интереснее любого детектива. Но перечитывая этот толстый том, он не расстается с ним уже по другой причине: с каждой страницы глядит на него сам автор, Фрида Вигдорова, человек, чей душевный облик - прекрасен.

Лидия Чуковская

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ