ИС: Литература, № 8
ДТ: 16-30 апреля 2011 г.

"Мне кажется, нужно просто работать"

Елена Цезаревна Чуковская (р. 1931) -дочь Лидии Корнеевны Чуковской, внучка Корнея Ивановича Чуковского. Кандидат химических наук. После смерти К.И. Чуковского унаследовала права на его архив и литературные произведения. Усилиями Елены Цезаревны опубликованы "Чукоккала" и "Дневник" Корнея Чуковского; 3-й том "Записок об Анне Ахматовой", "Прочерк", "Дом Поэта" "Из дневника" Лидии Чуковской, Собрание сочинений К.И. Чуковского в пятнадцати томах, тома переписки К.И. Чуковского с И.Е. Репиным, с Л.К. Чуковской, переписка Л.К Чуковской с Д.С. Самойловым. Елена Цезаревна печатается с 1982 года. Она - автор многочисленных комментариев и статей о семье Чуковских и об Александре Солженицыне, которому Елена Цезаревна самоотверженно помогала в годы работы над "Архипелагом ГУЛАГ". В 2011 году Е.Ц. Чуковская стала лауреатом премии Александра Солженицына "за подвижнический труд по сохранению и изданию богатейшего наследия семьи Чуковских, за отважную помощь отечественной литературе в тяжёлые и опасные моменты её истории".

- Елена Цезаревна, Ваше интервью выйдет в последнем апрельском номере, который мы традиционно посвящаем Дню Победы. В этом году войне семьдесят лет. Как война началась для Вас?

- Сам день я не помню. Помню потом: очень быстро начались бомбёжки, стали рыть щели в Переделкине. Мне тогда было всего десять лет, по этому, когда я узнала, что мы едем в эвакуацию, я была очень рада, что мы едем в далёкое путешествие, да ещё и на пароходе. Вот вам детское восприятие войны!

Потом нам принесли записку от маминого младшего брата, что он ушёл добровольцем в ополчение, где он быстро погиб - осенью сорок первого года. Мой отец, который в начале войны был в Москве, поехал в Ленинград, чтобы вывезти свою вторую жену с сыном. Он въехал в Ленинград в тот день, когда захлопнулась блокада. А жена и сын в тот же день выехали из Ленинграда - они разъехались. В результате мой отец оказался в блокадном Ленинграде. Как мне рассказывали его друзья, он вместе с художником Кирнарским нанял грузовик, чтобы проехать через Ладогу. И оба погибли - этот грузовик никуда не приехал.

Мы с мамой прямо перед войной уехали из Ленинграда в Москву - ей нужно было делать операцию. Дело в том, что перед войной Лидия Корнеевна написала повесть "Софья Петровна", прочитала её нескольким друзьям, среди которых один сообщил об этом. И начали тягать на допросы мою няню - финку, замечательную женщину. Мама тогда решила хоть на время уехать из Ленинграда. И мы весной 1941 года отправились в Москву по-летнему, не взявши ничего с собой, делать ей операцию. В Ленинград мы после войны так и не вернулись - в нашу квартиру вселился какой-то важный чин, и все мамины хлопоты были бесполезны. Она всю жизнь считала себя ленинградкой и очень горевала, что всё так случилось.

- А куда Вас эвакуировали?

- В знаменитый Чистополь, где собралось много писателей. Еле живая после операции мама везла меня и ещё совсем маленького племянника Женю, сына своего брата, ушедшего на войну. Ехали мы на пароходе, и его бомбили.

А Корнея Ивановича буквально принудили уехать из Москвы в дни паники в октябре. Он был отправлен в Ташкент и вызвал нас из Чистополя к себе. Тем временем к нам в Чистополь приехала Ахматова, и вот мы вместе с ней в одном поезде отправились через всю страну в Ташкент. Сейчас невозможно представить себе, что ехать нужно было недели две или три.

- А День Победы где встретили?

- Уже в Москве. Мы вернулись в сорок третьем году. День Победы - это потрясающий, на всю жизнь запомнившийся праздник. Он начинался сперва по слухам, за несколько дней. Потом все вышли на улицы, гуляли день и ночь. Помню портреты Сталина в небе на скрещении прожекторов - и всеобщее ликование. На улице качали и подбрасывали вверх военных, плясали. Огни горели - после затемнения это было очень сильное впечатление. Праздник ведь не только флаги - он должен быть в душе. Вот он и был в душе.

- А сейчас он сохранил это своё качество?

- Не очень. Память сохраняется - и понимание, что это за праздник. А вот как он празднуется... Всё более официально. В сочетании с тем, что мы видим вокруг, что происходит с ветеранами - как-то эти празднования наводят на многие грустные мысли. И военные парады - сейчас они непонятно зачем. Это очень светлый праздник, но отмечать его надо по- другому, без военного сопровождения. Ведь он знаменовал как раз конец войны.

- В школьном возрасте Вас помотало по всей стране. Где Вы учились?

- Первые два класса в Ленинграде. Затем пошла в школу в Ташкенте - очень памятный для меня поход. Я пришла с портфелем, тетрадка ми, пеналом - и на первой же перемене у меня всё это украли. Абсолютно всё. Тогда мама сказала, что такая школа не нужна, и я до пятого класса училась дома. Корней Иванович учил всех английскому - и меня тоже, правда, без особого успеха. Когда мы вернулись в Москву и поселились в маленькой квартире на Тверской, где мы сейчас с Вами разговариваем, меня отдали в 131-ю школу, она находится по соседству. Потом выяснилось, что её закончили и Наталья Дмитриевна Солженицына, и Елена Владимировна Пастернак. Но они закончили на восемь - десять лет позже меня...

- А почему Вы стали химиком? Как к такому выбору отнеслась Ваша литературная семья?

- Я кончила школу в 1949 году. Это было жуткое время, Вы даже себе представить не можете какое. Лидия Корнеевна выгнана отовсюду, сидит без работы, Корнея Ивановича травят в печати и почти не издают. Я видела, что литература - это совершенно бесперспективное занятие. А мне хотелось делать что-то очевидно полезное.

Что касается отношения к моему выбору... Вы знаете, у нас не было принято, как сейчас, что все возятся с твоими уроками, помогают, чуть ли не за тебя учатся. Мало того, Корней Иванович вообще не терпел никакого болтания. Дети должны были всё время что-то делать: полоть, стирать, стучать на машинке. Я очень рано освоила пишущую машинку. Помню, свою первую перепечатанную книжку я подписала "Дедиздат" (это был "Бибигон", где я же и фигурировала). Мне было тогда лет двенадцать. Корней Иванович сам за машинку никогда не садился, считая это пустой тратой времени. Он утром что-то писал от руки, и потом рукопись надо было перепечатывать. Так что в его литературных делах я принимала скорее техническое участие. Позже помогала разбирать большую почту, которую он получал ежедневно, ещё позже готовила с ним к изданию его рукописный альманах "Чукоккала".

-О выборе не жалеете? Всё равно ведь литература Вас настигла...

- Если бы жалела, не проработала бы тридцать четыре года в Несмеяновском институте. Мне было вправду интересно. Сейчас уже я от химии далека. Тут недавно попробовала решить ЕГЭ по химии - справилась не со всем... А что касается литературы: я совершенно не ожидала, что на меня обрушатся сначала занятия делами Александра Исаевича, а потом - архив Корнея Ивановича и издание его книг. И дела Лидии Корнеевны, которая плохо видела, много болела и ей надо было помогать.

- Солженицын называл Вас "начальником штаба"...

- Он жил в Рязани, а по временам в так называемых "укрывищах", и очень не любил Москву. Ему тут становилось плохо. А дел было много - с рукописями, с их хранением и распространением. Мне довелось перепечатывать "Раковый корпус", "Архипелаг", его знаменитое "Письмо IV съезду писателей", главы из новой редакции романа "В круге первом", "Август Четырнадцатого". Я отчётливо понимала, что Солженицын - героическая личность. И если можно было хоть как-то ему помочь, снять с него технические и организационные заботы, то я это делала. Помогали ему очень многие люди.

- Я всегда испытывал трепет и некоторую зависть по отношению к Вашему поколению как к поколению сильных, каких-то мифологических людей. Вам никогда не было страшно?

- Скажу вам честно: я очень всего боюсь, и мне часто было страшно. Из КГБ, например, мне звонили по телефону и однажды сказали, что раз я к ним не прихожу по вызову, то они схватят меня на улице. Но своей угрозы не исполнили. Я не ходила "к ним" ни разу. Когда у одной из помощниц Александра Исаевича - Елизаветы Денисовны Воронянской в 1973 году конфисковали её архив (и экземпляр "Архипелага" в том числе), то там было много моих писем и деловых записок с поручениями. Всё про меня они знали - зачем же я к ним пойду?

- Что для Вас было главным в личности Солженицына?

- Впечатление от его личности ничуть не меньше, чем от его книг. Это была совершенно не существовавшая в СССР модель поведения. Я с такими людьми до этого не встречалась. Когда у него конфисковали архив, например, он пошёл читать главы из отобранного и запрещённого "Круга первого" на вечерах в академических институтах. Он совершенно открыто рассказывал о конфискации своих рукописей, возмущался, что его произведения читают и распространяют без его раз решения. Власти спохватились и начали эти вечера запрещать: Солженицын мог приехать и прочитать на двери института, что вечер отменён из-за его болезни...

А его письмо съезду в мае 1967 года? Оно было разослано двум сотням писателей, его не удалось замолчать - и о нём стал говорить весь мир. В общем, он вёл себя как свободный человек в рабской стране. Общение с ним стало для меня настоящей школой другого поведения. Когда его исключили из Союза писателей, он написал своим гонителям в открытом письме: "Протрите циферблаты, ваши часы отстали от века".

- А о "школе" Вашего деда можно говорить? Если да, то в чём она заключалась?

- Дед был другим. Он был очень общителен - в день у него иногда бывало человек по пятьдесят. Он выступал до последних дней и по радио, и в детсадах, и в библиотеках. Вообще он был человек непростой, часто неожиданный. Вот случай из его жизни, который кажется мне характерным. Помню, в 1968 году, после нашего вторжения в Чехословакию, ему звонят и просят принять журналистов из лояльной к новым властям чешской газеты. Приезжают эти журналисты, очень приветливо Корней Иванович с ними разговаривает часа два или три, полными друзьями они спускаются вниз. И вот я наблюдаю, что происходит. Ужин. Эти журналисты уже считают его совсем своим и говорят: "Корней Иванович, знаете, а в Чехословакии нас многие считают штрейкбрехерами". А он им отвечает: "Так вы и есть штрейкбрехеры!"

Его главной школой для меня был его образ жизни. До последней болезни он постоянно и увлечённо работал и постоянно помогал даже совсем незнакомым людям. Он был по-настоящему демократичен.

- Ваша мать, Лидия Корнеевна Чуковская, один из сильных и неоценённых писателей XX века. Как Вам видится её личность?

- Я часто думаю о её судьбе. Её напрочь исключили из читательского сознания - а писатель должен входить в своё время. Вставление в эпоху потом - этот экзамен выдержал, как мне кажется, только Булгаков. Если бы "Софья Петровна" вышла в 1962 году, как намечалось, это было бы событием. Эта повесть была бы воспринята совсем иначе, чем в потоке перестроечной литературы. Впрочем, её "Записки об Анне Ахматовой", напечатанные в Париже, как мне кажется, в какой-то степени дошли до современников.

А "Памяти детства" - я считаю, что эти воспоминания об отце - её огромная заслуга, ведь ей было под семьдесят, когда она писала эту книгу. Память детства есть только у людей одарённых. У Лидии Корнеевны не сохранились её дневники за эти годы. Когда она решила написать о Корнее Ивановиче, то взяла листы бумаги, держала их всегда под рукой и долгое время записывала на них отрывочно то, что могла вспомнить. Писала она для сборника Детгиза, который я составляла с Валентином Берестовым в середине семидесятых. Но к моменту, когда она кончила писать и я подала эту книгу в Детгиз (и все завидовали, приходили редакторы из других отделов, чтобы прочитать рукопись), - так вот, в этот самый момент её исключили из Союза писателей. И мне вернули рукопись. Пришлось мне снять своё имя из составителей, уговорив Берестова дотянуть эту книжку - но там уже не было "Памяти детства".

И вот вам ещё картинка того времени: из сборника Детгиза сняли и статью Сатуновского. Он написал статью "Корнеева строфа" и прислал её нам. Лидия Корнеевна послала ему письмо, в котором отметила, что ему удалось действительно сформулировать особенность поэзии Корнея Ивановича. И Сатуновский вставил в свою статью ссылку на это письмо. Ему сказали: "Сноску снимете - статью напечатаем". Но он отказался убрать это примечание. Статью исключили из сборника, и она вышла только в девяностые годы. Лидии Корнеевне удалось преодолеть многолетнее замалчивание в сознании отдельных читателей, а в массовом сознании - нет. Это не только её судьба. Возьмите даже "Архипелаг" - вот я помню: иду я с портфелем, в котором лежит перепечатанный "Архипелаг", и думаю: "Если хотя бы десять человек это прочтут, то жизнь изменится". А мы видим, что уже столько людей прочли...

- А жизнь не изменилась?

- Перемен очень много, да и многие люди изменились. Меняться должны люди, а через них - страна.

- Вы человек каких годов? Какое время Вы ощущаете как своё?

- Моё время - конец восьмидесятых. Тогда я верила в какую-то осмысленность того, что делаю. А потом эта вера исчезла. Уже в середине девяностых наступил конец общественных иллюзий. Я ведь была в своё время и секретарём комсомольской организации, и редактором институтской газеты - в общем, всегда у меня был интерес общественный. В конце 80-х выступала на митингах, писала статьи. А сейчас - я даже не представляю себе, что бы я могла сказать нынешнему времени...

- А сказать придётся! Вернее, сказать предоставляется возможность - во время вручения премии Солженицына, лауреатом которой Вы стали в этом году. Мы искренне Вас поздравляем с присуждением премии и считаем, что выбор жюри, как всегда, абсолютно точен. Вы уже обдумывали свою речь?

- Нет, пока не обдумывала. Никаких поучений и советов я дать не могу. Мне кажется, нужно просто работать.

- А над чем сейчас работаете Вы?

- Для издательства "Новое литературное обозрение" я подготовила огромную переписку Лидии Корнеевны с Алексеем Ивановичем Пантелеевым, автором "Республики ШКИД", "Часов", "Пакета". Это совершенно удивительный человек, которого я помню всю жизнь. С мамой он познакомился в 1929 году, ещё до моего рождения. Пантелеев очень благородный человек. Второго автора "Республики ШКИД" - Григория Белых - посадили, в тридцать восьмом году в тюрьме он и умер. Пантелееву всё время предлагали издавать книгу под своим именем. Он этого не сделал, помогал семье Белых, добился его реабилитации. Книга не выходила лет двадцать - он не соглашался! Вот в этом шкафу были сотни его писем к маме, ко мне, к Корнею Ивановичу, который написал предисловие к Собранию сочинений Пантелеева. Переписка с Лидией Корнеевной велась с 1929 по 1987 год. Очень жду выхода этой книги.

Ещё в планах Солженицын. Вот собрание Корнея Ивановича закончено, пятнадцать томов, видите, стоят. Мамино собрание сейчас продолжает выходить во "Времени". Архив я сдала в прошлом году. Так что дошло дело до переписки с Солженицыным. Во-первых, есть переписка с Корнеем Ивановичем - собственно, с деда и началось знакомство нашей семьи с Александром Исаевичем. Чуковскому принадлежит первый в мире отзыв об "Одном дне" - "Литературное чудо", его Твардовский и представлял Хрущёву. Я хочу сделать такую небольшую книжку, куда поместить рецензию "Литературное чудо", неопубликованную переписку, дневниковые записи Корнея Ивановича о Солженицыне и разборы переводов "Одного дня" на английский и итальянский языки - Корней Иванович публиковал их в "Литгазете", а потом включил в свою книгу по теории художественного перевода - "Высокое искусство". Сохранились неопубликованные страницы рукописи Солженицына - русские пословицы, применимые к литературному труду. Переписку Александра Исаевича с Лидией Корнеевной за 1970-1990 годы я тоже хочу подготовить. Потом существует большая переписка со мной - но это в последнюю очередь.

- Наш традиционный вопрос. Сейчас не лучшие времена для литературы в школе. Как Вам кажется, этот предмет имеет смысл?

- Я недавно читала сборник интервью Иосифа Бродского - и меня по разили его слова о литературе как главном средстве воспитания человека. "Для меня очевидно, что только литература, а никак не философия, не религия и тем более не политика, может воспитать человека как с точки зрения политической, так и с нравственной и духовной точек зрения", - утверждает И.Бродский. И продолжает: "Литература есть наилучшая система формирования человеческого духа. Общество, которое пытается ограничить воздействие литературы, действует в ущерб самому себе, подвергая опасности свои собственные структуры".

Только искусство реально влияет на душу. А задача школы именно в том, чтобы воспитать человека. Дубовые учебники и казённые слова не могут никого воспитать.

Беседовал Сергей Волков

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ