ИС: Независимая газета - Ех Libris
ДТ: 15.07.1999
НР: 027 (99)

Елена Чуковская: "Время должно запечатлеть себя в слове..."

Никто не пишет биографии Чуковского

Елена Цезаревна Чуковская - внучка Корнея Чуковского, дочь Лидии Корнеевны. Химик, ученица академика Несмеянова, автора трудов по "сэндвичевым" соединениям. Более 30 лет проработала в НИИ - Элементорганических соединений. Хранитель и публикатор архива двух поколений литературной семьи. Готовила к печати двухтомный дневник Чуковского и "Чукоккалу". Совместно с Владимиром Глоцером составила сборник статей о Солженицыне "Слово пробивает себе дорогу" (подробно о сборнике см. "EL-HГ" от 10.12.98).

- ЕЛЕНА ЦЕЗАРЕВНА, вам никогда не хотелось пойти по стопам деда, матери, отца, наконец, - Цезарь Вольпе ведь был известным литературоведом, занимался в том числе Блоком, Белым, Зощенко?


- Ни одного дня. А вот химия тогда, в 1949-м, - это было совсем не то, что я видела и слышала дома с утра до вечера... Хотелось чего-то понятно-полезного. И только когда на меня обрушилась необходимость заниматься архивами семьи, я пожалела, что в свое время не получила хорошего филологического образования. Хотя помогать деду и матери (отец пропал без вести в блокадном Ленинграде) начала еще в 60-е. Начиная с 1965 года и до высылки в нашем доме часто бывал Александр Исаевич Солженицын.

- Солженицын просил вас собирать материалы?

- Нет. Но я знала этих людей, приходивших к нему за поддержкой и пытавшихся отстоять его, эти газеты с публикациями лежали у нас на столе, перед глазами. К 50-летию Солженицына сборник был составлен очень быстро и потом долго ходил в самиздате. А в 1974-м без ведома Александра Исаевича и тем более моего частично вошел в одно из зарубежных собраний сочинений Солженицына. И теперь полностью, без изъятий, с предисловием Лидии Чуковской вышел на родине - к 80-летию писателя.

- С тех пор как вышел дневник Чуковского, о нем много писали и говорили. Иногда очень критически. Вы также следили за откликами?

- На все упреки я отвечаю, что до сих пор я не получила ни одного предложения от издателя на публикацию дневника полностью. В основном ведь критиковали за сокращения. Я по неопытности очень тщательно отметила их, но эти сокращения были обусловлены двумя обстоятельствами. Bo-первых, подготовка рукописи - а это было множество тетрадок - начиналась еще тогда, когда было ясно, что многое придется опустить из-за цензуры: о Гумилеве, Замятине, Ходасевиче, даже имя Лидии Корнеевны нельзя было упоминать. Во-вторых, предполагалась только одна первая часть, потому что многие из упомянутых позже были живы - тогда еще было не принято задевать живых людей. И наконец, сам Корней Иванович пишет в дневнике, что не нужно слишком интимничать с читателем. Он имел в виду мелочи жизни: что ел, как спал. А все думают, что за сокращениями скрыто что-то очень важное. На самом деле все общественно-значимое, включая моменты крайне невыгодные - например, восхищение Сталиным или ядовитые замечания в адрес каких-то известных людей, - я сохранила. Но и это тоже многим не понравилось. В 1921 году Корней Иванович после доклада китаиста Василия Алексеева на заседании коллегии "Всемирной литературы" назвал его в дневнике "желтой опасностью"... Я получила очень обиженное письмо от дочери Алексеева: "Вот вы так много сокращали, почему же не выкинули колкости про моего отца, замечательного китаиста?"

- Что это будет за дневник, если ему вырвать все зубы?

- И что это будет за время? Я убеждена, что время должно запечатлеть себя в слове. Таким как есть, со всеми подробностями, даже если это кому-то не нравится... Но во втором томе были и сокращения иного рода. Например, в то же время, когда я готовила дневник, Лидия Корнеевна писала свою книгу "Прочерк" (пока неопубликованную) о том, как она, девятнадцатилетняя студентка, была арестована и выслана в Саратов. И она попросила, чтобы никакие упоминания об этой истории - а они были в дневнике Корнея Ивановича - не публиковались прежде, чем увидит свет ее рассказ. Сейчас глава о Саратове из "Прочерка" выходит в журнале "Звезда", а в качестве приложения к нему - соответствующие места из дневника Чуковского.
Дневник Блока, например, тоже ведь опубликован не полностью, но пропуски не указаны. То же самое - первые издания дневника Суворина.

- Кроме претензий к вам, на мой взгляд, несправедливых, есть еще и, скажем так, претензии к автору дневника. Личность Чуковского вырисовывается очень непростая. Добрый дедушка Корней - и желчный, язвительный критик. Подобострастный прислужник властей... Детский поэт, который начинал как критик - или критик, который спрятался от цензуры в детскую поэзию? Каким видели его вы?

- Спрятался - это неверно, хотя он сам так говорил. Все его занятия проходят сквозь всю жизнь. Еще в 1911 году в журнале, кажется, "Нива" он напечатал обращение с просьбой присылать письма обо всем, "что вас удивит в своем или чужом ребенке". У него накопилось колоссальное количество родительских писем - на их основе писалась книга "От 2 до 5". Потом он обнаружил, что словотворчество футуристов строится по тем же законам, что и детское. Начал писать о языке - отсюда пошла книга "Живой как жизнь"... И так далее. Он шел, широко разбрасывая шаги, но не теряя направления. Называл себя легкомысленным, но в нем не было ничего приблизительного. Меня поражала в нем одержимость литературой и универсальность познаний. Глубоких, доскональных. Бранным словом у него было "полузнайство".

- Вы считаете свою миссию публикатора выполненной или мы еще увидим дневник полностью?

- В науке принято считать главным признаком признания работы - индекс цитируемости, а не похвалы или ругань на ученом совете. С этой точки зрения с дневником Корнея Ивановича все обстоит очень хорошо - его читают. С тех пор не вышло, во всяком случае, я не встречала, ни одной работы по истории литературы этого периода, где не было бы ссылок на дневник Чуковского. Используют сведения, почерпнутые оттуда, полемизируют, комментируют, просто цитируют. Так что с дневником, я думаю, все в порядке.

- А с "Чукоккалой"? Она ведь тоже вышла с большими сокращениями.

- Сейчас я готовлю "Чукоккалу" в полном виде - это будет 2 тома: факсимиле рукописного альбома и целый том расшифровок и комментариев. Полное факсимильное воспроизведение, включая всякую случайную белиберду и даже пустые листы, - я уже пожалела, что согласилась на такое решение...
Непонятно, как организовывать этот хаос домашнего альбома, чтобы его можно было прочитать, - 630 страниц, заполнявшихся без всякой системы, записи на 15 языках, в том числе на армянском, на готском... И все это нужно набрать на компьютере. Работа идет с 1994 года, с тех пор издательство "Четыре искусства", ее заказавшее, развалилось. Теперь готов оригинал-макет, идут переговоры с новым издателем.
Потом письма. "Терра" сейчас готовит Полное собрание Чуковского, там намечаются тома писем - которых у меня две полки. В этом году в издательстве "Наука" выходит том полной библиографии Чуковского - это 400 страниц мелкого шрифта: критика, публицистика, некрасоведение, переводы... Но все равно, что бы там ни было, его воспринимают прежде всего как детского поэта, автора сказок...

- На которых выросло два поколения... Наверное, и вы тоже?

- Конечно, хотя когда я была маленькой, меня подозревали в том, что я люблю стихи Маршака больше, чем Чуковского...

- Недавно вышла книга Эфроимсона "Генетика и гениальность". Там выделено 5 генетических признаков гениальности, и вот Чуковский идеально подходит по всем пяти…

- Да-да, он мне звонил и долго расспрашивал: какой был рост, размер рук, сапог и все такое...

- Вы не знаете, кто-нибудь пишет биографию Чуковского?

- Нет, я бы знала. Вы знаете, что интересно - никто не занимается Чуковским. У меня полностью готова к публикации его переписка с Репиным. Это более 100 писем, которыми, по существу, должны заниматься искусствоведы. Но нет, никто. Я же стараюсь следить за текущими публикациями о Чуковском. И что? Рекламное объявление: эротический театр поставил спектакль по "Мухе-цокотоухе"…

- А вы сами не пишете мемуаров?

- Я ничего абсолютно не пишу. Я постоянно листаю указатели, тасую бумажки…

- Не обидно? Ведь можно сдать рукописи в госархив и заняться собой.

- Нет. Жизнь всегда выбор. Я его сделала и уже иного не представляю… А вы себе представляете, что такое госархив? После смерти Корнея Ивановича я взяла отпуск на полгода, чтобы разобрать бумаги и передать государству. Нельзя народное достояние держать у себя - так я считала тогда. И начала передавать государству, то есть в рукописный отдел Библиотеки имени Ленина… Я люблю Ленинку, еще учась в школе, ходила туда заниматься - в нашей квартире жили 11 человек! Но что сейчас… Рукописный отдел - это вообще катастрофа. Сняли одну заведующую, другую, их сменилось шесть, отдел долго лихорадило. Теперь он закрыт вообще, сотрудникам не платят, по хранилищу ходят в сапогах, по колено в воде, с потолка течет, нет отопления… А рядом бьющая в глаза роскошь подземного комплекса на Манежной площади…

- Елена Цезаревна, все-таки горят рукописи или не горят?

- Вот вам история. В "Чукоккале" был один лист с автографом Блока, которым необыкновенно дорожил Корней Иванович. Блок там, отвечая на вопрос о звукописи, пишет: "Я не умею заставлять себя вслушиваться, когда чувствую схваченным за горло, когда ни одного часа дня и ночи, свободного от насилия полицейского государства, нет…" Этот лист бы в 80-е годы - период обысков - мной из "Чукоккалы" вырван в папке вместе с автографом Гиппиус и материалами о Солженицыне заложен к знакомым. Причем, по правилам конспирации, прятала не сама - мне казалось, что за мной следят, - а попросила мамину помощницу. Она унесла к своим знакомым и совершенно потом забыла, к кому. И когда в 1989 году в журнале "Наше наследие" шла публикация ранее запрещенного из "Чукокклаы", меня попросили принести этот лист. Я три года искала следы и думала, что уже не найду никогда. Потом издательство "Четыре искусства" попросило меня найти этот лист - какая же без него факсимльность? И вдруг звонит журналист с НТВ некто Алексей Ивлев - совсем мне незнакомый, молодой - и говорит, что у него есть какая-то папка с почерком Солженицына… Я приезжаю - та самая! Спрашиваю, как она к ним попала. Оказывается, отец его жены уехал в Америку, а квартиру оставил дочери. Переехав в квартиру отца, эта девочка стала делать уборку и - нашла папку. Муж-журналист почитал, сообразил и разыскал меня. Так что не горят.

Анна Вербиева