ИС: Литературная газета
ДТ: 19.01.94
НР: 3 (5483)

ДОМ, КОТОРЫЙ СЪЕЛ БАРМАЛЕЙ

С Еленой Цезаревной Чуковской беседует корреспондент "ЛГ" Ирина Тосунян

В 1982 году в Музей Чуковского в Переделкине приехали на экскурсию шахтеры из Донецка. Увидев, что дом нуждается в ремонте, они решили обратиться за помощью… Ну куда обращался в те годы за помощью советский человек? Конечно же, в газету, и этой газетой была "ЛГ". Спустя какое-то время обескураженные шахтеры передали в музей ответ: "Как нам известно, Дома-музея Корнея Ивановича Чуковского в поселке Переделкино не существует. Видимо, вы ошиблись. Там есть детская библиотека имени Корнея Ивановича…"

Елена Чуковская, внучка писателя, окантовала эту бумагу и положила на круглый стол рядом с книгой отзывов и большой хрустальной вазой - подарком Корнею Ивановичу от Сергея Михалкова и Агнии Барто, сопроводивших свой презент таким посвящением:

Наш Чуковский, наш Корней,
Мы от твоих пошли корней.
Сей предмет для умыванья -
Наш хрустальный знак вниманья.

Отныне завершающим штрихом к экскурсиям, которые она проводила, была эта записка. Елена Цезаревна, прощаясь с посетителями, торжественно и мстительно заявляла: "Итак, вы побывали в музее, которого нет…"

Она убрала это письмо через несколько месяцев после того, как одна из экскурсанток потрясенно спросила: "Значит, "Литературная газета" может писать неправду?" "Я поняла, - говорит Чуковская, - что в этой изнурительной многолетней битве за музей мы иногда теряем чувство реальности, сами не знаем, что творим".

То письмо газете она так и не простила и объяснений не приняла. Да и как объяснить: редакция, мол, оказалась всего лишь посредником в передаче официального непризнания музея властями? Однако деловые отношения вскоре возобновились, в "ЛГ" печатались материалы из архива писателя, статьи о его творчестве, публикации в ЗАЩИТУ МУЗЕЯ, двадцать лет находящегося в состоянии войны с властями предержащими. Впрочем, статус переделкинского дома так до конца и не прояснен, а борьба за существование дома-музея не окончена. Бури и ураганы, пронесшиеся над дачей Чуковского, казалось бы, улеглись; Союз писателей и Литфонд, пытавшееся выселить ее обитателей, а сам дом снести, отступились, дело в суде прекращено, музей передан в аренду Фонду культуры и взят под охрану государства. Был даже начат его капитальный ремонт. Но, как оказалось, это были временные победы, и с уходом Дмитрия Сергеевича Лихачева с поста председателя правления фонда культуры, много занимавшегося проблемами музея, настала новая эпоха - затишья и забвенья.

- Я убедилась: добро и зло всегда конкретны, их совершают конкретные люди. И перипетии конфликта вокруг Музея Чуковского - тому яркий пример. Этот музей никто официально не создавал, не организовывал. Просто Лидия Корнеевна Чуковская, моя мать и дочь Корнея Ивановича, как-то истово относилась к памяти отца, к тому, чтобы после его смерти в комнатах все сохранилось так, как было при нем, чтобы мы ничего не трогали. Поначалу домочадцам это было непривычно. Корней Иванович наоборот разрешал все… Очень скоро начали приходить люди, то одни, то другой, просили показать кабинет, где работал Корней Иванович. Посетителей вскоре стало так много, что как-то сам собой возник и музей. И мы, живущие в доме, как-то естественно стали экскурсоводами. У нас было много добровольных помощников и среди посетителей, и среди музейных работников. Блоковский музей, например, прислал нам музейные тапочки, помогал и помогает Литературный музей. А вот те, кто должен был бы помочь по должности, всегда мешали. В ЦК сидел С.В. Потемнкин, в Союзе писателей - Ю.Н. Верченко, в Министерстве культуры - Ю.С. Мелентьев.
Александр Зиновьевич Крейн, замечательный музейщик, говорил, что это был самый богатый музей страны, потому что все в нем было подлинным ми все было в сохранности - от реликвий некрасовской эпохи да "Страны Муравии" Твардовского с вписанными рукой автора строфами, которые цензура выкинула из книги: библиотека в пять с половиной тысяч томов, многие книги с автографами и пометками писателей: рисунки В. Маяковского, Ю. Анненкова, И. Репина, Б. Григорьева, редкие игрушки со всех концов мира и редкие фотографии, последнее письмо Л. Толстого из Оптиной пустыни, адресованное Чуковскому... А параллельно шла травля Лидии Корнеевны в Союзе писателей СССР.

14 ноября 1973 года шеф КГБ Андропов направил в ЦК КПСС записку, посвященную прегрешениям Лидии Чуковской. Речь шла о том, что Чуковская "изготовила и передала на Запад ряд клеветнических документов, в том числе так называемые "Письмо к Шлохову", "Не казнь, не мысль, но слово", "В редакцию газеты "Известия", в которых выражала поддержку лицам, осужденным за антисоветскую деятельность". О том, что помогала Солженицыну в его антисоветской деятельности. "Из оперативных источников известно, - писал главный чекист, - что Чуковская… использует дачу Литературного фонда Союза писателей СССР в поселке Переделкино, выделенную в свое время К.И. Чуковскому. Для закрепления права пользования дачей за собой на будущее Чуковская добивается превращения ее в литературный музей отца, рассчитывая стать его директором. В последние дни получены данные о том, что Чуковская предложила проживать на даче в зимний период Солженицыну, который дал на это предварительное согласие". Андропов считал, что Союз писателей должен "отказать Чуковской в создании музея в поселке Переделкино".

Писательская организация пошла еще дальше. Решением секретариата правления не только был запрещен музей, но и сама Лидия Корнеевна исключена из членов СП СССР "за грубыe нарушения Устава СП СССР". Не желая отбрасывать свою тогдашнюю неблагонадежную тень на музей, в дни, когда туда пускали посетителей, она уезжала из Пределкина в Москву. Началась череда судов. Союз писателей решил во что бы то ни стало всех обитателей дачи выселить, а сам дом снести… Видновский районный суд иск СП СССР отклонил, областной суд отменил решение районного… И покатилось.

В год, когда Сергея Владимировича Михалкова избрали председателем юбилейной комиссии по празднованию 100-летия со дня рождения Чуковского, над музеем нависла самая серьезная угроза. Елена Чуковская отправила на имя Михалкова телеграмму: "Дорогой Сергей Владимирович! Ставлю вас в известность, что начато дело по уничтожению музея Чуковского в Переделкине, где находятся и ваши подарки, книги с вашими автографами. Надеюсь, что вы…" Писала она на скверной бумаге телеграфного бланка, скверной перьевой ручкой, эту бумагу царапающей и разбрызгивающей чернила. Когда протянула телеграмму в окошко, женщина, ее принявшая, глянула в листок и застонала: "Это невозможно…" Издерганная, измученная происходящими событиями, Елена Цезаревна, как тигрица, изготовилась к прыжку, к скандалу: мол, это у вас такие ручки безобразные, это от них в телеграмме грязь и кляксы!.. А женщина вдруг говорит: "Неужели замахнулись на нашу святыню? Но вы не волнуйтесь, Сергей Владимирович все сделает как надо…"

Н не сделал ничего. Когда Чуковскую упрекали, почему не обратилась еще и еще раз к Михалкову, не добилась от него ответа, она отвечала: "А как я должна обращаться? Караулить у подъезда и бросаться под колеса его автомобиля?"

- Елена Цезаревна, я знаю, что суд был прекращен в 1989 году с помощью Дмитрия Сергеевича Лихачева. Фонд культуры добился, чтобы дом Чуковского был передан под охрану государства и даже отпустил деньги на капитальный ремонт.

- Да, укрепили фундамент, починили крышу и отопление. Много души вложила в заботу о музее сотрудница фонда Т.И. Андронова. А в мае 1993 года Лихачев ушел из Фонда культуры, и на его место заступил Никита Сергеевич Михалков. Я все думала: зачем ему, такому талантливому актеру и режиссеру, человеку занятому, постоянно находящему то на съемках, то в дальних и ближних поездках, зачем ему весь этот кошмар нашей разваливающейся культуры? Неужели бросит свое дело, свое призвание и займется только той огромной работой, которою потребует от него руководство Фондом культуры?.. Сегодня, спустя восемь месяцев уже ясно, что приход Михалкова-младшего был концом того Фонда культуры, который создал Дмитрий Сергеевич. Что же касается непосредственно Музея Чуковского, то он оказался и вовсе исключен из сферы внимания нового председателя. Все прошлые программы по спасению музея ликвидированы, сотрудники, которые занимались нашем музеем, уволены, письма мои остались без ответа. Ремонт дома остановлен, договор, заключенный со строителями, не выполнен. Сами строители в один прекрасный день ушли, разгромив все в доме. Теперь там вскрытые полы, выломанные рамы, искореженные ворота и перерытый двор.

- А почему, рассказывая о музее, вы говорите "был самый богатый", "в нем все было подлинным"? Что случилось с экспонатами? Где все эти вещи, книги?

- В трех местах. Часть вещей в Доме-музее Пастернака в Переделкине (там нашлась свободная терраса), какие-то экспонаты приютил музей Цветаевой в Борисоглебском переулке, остальное - в Литературном музее.

- Что же получается? Статус музея да сих пор как бы не определен. Фонд культуры от него как бы отказался. Союз писателей и Литфонд его тоже как бы не признают. Фонды музея как бы расползлись по новым квартирам. А сам дом, где они ранее располагались, в полуразрушенном состоянии. И тогда может возникнуть вопрос: а зачем нам его заново создавать и строить? Вы не боитесь такого поворота событий?

- Очень боюсь. И сейчас вопрос в том, насколько реальными окажутся усилия Министерства культуры и Литературного музея, которые предложили свою помощь. Если музей Чуковского станет государственным…

- Вы отказались от своей идеи создать "первый частный музей"?

- В свое время Корней Иванович подарил государству детскую библиотеку, и мы стали свидетелями того, что с ней делалось, как она оказенивалась и меняла свой облик. Такой судьбы для литературного музея я, конечно, не хочу. Но двадцать лет я занималась только тем, что доставала деньги, искала сторонников, ругалась с противниками, судилась, писала письма, статьи. Результат вы видите. И потом, дом все равно - не наша собственность и, вероятно, никогда ею не будет. Значит, и музей уже никакой не частный. Значит, пусть он будет хотя бы государственным, лишь бы не заразился государственной отчетностью и казенщиной, всем тем, что есть смерть для любого дела. Выход я вижу в том, чтобы создать фонд музея, где будут накапливаться средства от изданий Чуковского и от спонсоров, если таковые найдутся… Я всегда считала и считаю, что наш музей должен быть бесплатным, что люди сюда должны приходить, как в гости. Это очень многое определяло в наших отношениях с посетителями. У нас не было никакой охраны, но у нас никогда ничего и не воровали. А если все сделать платным и поставить на поток, отношения станут другими.

- Не думаете ли вы, что сегодня, когда все в нашей стране кардинально изменилось, когда интерес к литературе не то чтобы пропал, а как бы сместился, стал несколько утилитарным, внимание к Музею Чуковского не будет таким живым, как в 70-е годы?

- Я буду рада, если этот вопрос, о котором я тоже постоянно думаю, прозвучит со страниц вашей газеты. Возможно, мы получим ответ. Я же считаю, что Музей Чуковского мог бы устоять среди нынешних бурь и был бы людям интересен. К Корнею Ивановичу (возможно, это мне только кажется) и сегодня народ очень хорошо относится, его детские книги постоянно переиздаются. Конечно, он почти неизвестен как критик, конечно, его дневники вышли маленьким тиражом, в сокращении…

- Но отчего дневники Корнея Ивановича оказались "подстрижены"? Простите, но я знаю, что многие писатели, критики именно вам предъявляют по этому поводу претензии. Почему нужны были купюры?

- Вы, конечно, имеете в иду в первую очередь выступление Бориса Хазанова по радио "Свобода"? Я его слышала. Ну что же, поговорим о дневниках. Они занимают 100 печатных листов. Там фигурируют такие имена, как Гумилев, Ходасевич, Замятин… Всюду - Лидия Корнеевна. Хочу напомнить, что это сейчас можно все, а до 1988 года подобные имена были просто неупоминаемы. Потому и вопроса о печатании дневников передо мной не стояло - чтобы не исказить, не сдвинуть картину. Тогда допускались лишь публикации типа: Чуковский о Блоке, Чуковский о Пастернаке. В 1986 году по инициативе издательства "Советский писатель" со мной был заключен договор на книгу "Чуковский о литературе", которая должна была быть составлена по дневнику и письмам. И когда я ее подготовила (объем в 35 печатных листов был жестко оговорен), произошли известные события, сняли запреты с имен, и я поняла, что можно начать само печатание дневника. Никаких предложений об издании дневника в полном объеме у меня не было и до сих пор нет. Но я убеждена, печатать его полностью не следует. Не потому, что нужно что-то скрыть, просто в дневниках есть много таких бытовых подробностей, которые читателям неинтересно знать. И я взяла на себя смелость выбрать ту часть дневника, которую сочла общезначимой.

- То есть вы хотите сказать, что никакой цензуры в подготовленном вами материале не было?

- Там была огромная самоцензура. Масса страниц вырвана (целые годы отсутствуют) самим Корнеем Ивановичем. Я же выбирала, повторяю, то, что сочла общезначимым. Старалась, чтобы не было никакой ретуши, чтобы не были выброшены такие куски, где, скажем, Чуковский с Пастернаком, захлебываясь от восторга, аплодируют Сталину. И многое другое. Но у меня есть свое представление о динамике книги. То, что пишется "в стол", и то, что выходит к читателю, - это разные вещи. И я не согласна с утверждением, что дневник пишется для других, что писатель рассчитывает на то, что дневник его будут читать. Для Чуковского записи в дневнике были способом запомнить, сохранить достоверность своего свидетельства, чтобы потом в своей работе воспользоваться этим. Мне очень хотелось, чтобы первая часть дневника, которую я подготовила для "Советского писателя", заканчивалась смертью Кирова. Мне кажется, 1934 годом замыкается целая эпоха. Но объем этого не позволил, и она оборвалась 1929 годом. Пришлось изъять из рукописи пять последних листов... Я не говорю, что надо было делать только так, как это сделала я. Возможно, какие-то абзацы, которые я не включила в книгу в 1988 году (а вышла она в 1991-м), в 1992-м сохранились бы. Потому что сегодня я и сама стала другим человеком, и время стало другим. А тогда моей целью было показать, что есть такой дневник, и, посмотреть, интересно ли это потомкам, нужен ли им этот дневник, нужен ли им вообще Чуковский.

- Мне это кажется безусловным.

- Нужен? Я этого не вижу. Где же те издатели, которым он нужен? Вторая книга лежит готовая, но опубликовать я ее не могу. А если кто-то сочтет возможным печатать дневники Чуковского полностью, пожалуйста, создавайте любые редколлегии. Все сохранено, перепечатано, сверено с оригиналом. Борис Хазанов, упрекая наследников, говорил, что "пора им понять: каждая фраза классика - национальное достояние". Но я вам покажу свою заявку в "Литературное наследство", где пишу, какие письма находятся в архиве Чуковского. Только перечень имен занимает страницу. Заявка не принята, письма не опубликованы. Посмотрите, в нашей квартире есть три полки неопубликованных "фраз классика". И никто это "национальное достояние, не востребовал.

- Возможно, это просто реалии нашей сегодняшней жизни.

- А вы знаете, что было, когда в свет вышла "Чукоккала"? Тоже реалии жизни. Б.И. Стукалин кричал, что это диверсия, у издательства были большие неприятности.

- Однако и "Чуккокала", и дневник Корнея Ивановича, не успев выйти из печати, разошлись моментально и имели успех.

- Что значит "имели успех"? Тираж дневника - 30 тысяч экземпляров. Печаталось все в Минске. До Москвы доехала лишь незначительная часть тиража. Но пресса, вы правы, была порядочная - вполне достаточно и добрых слов, и "шпилек". Все как полагается.

- Вы говорили, что вам не удалось в полной мере представить Чуковского как критика. У вас остались его неопубликованные статьи?

- В конце 60-х, когда снова стали сгущаться тучи (у Корнея Ивановича об этом времени много записей в дневниках, частично они опубликованы в "Знамени"), вышло собрание сочинений Чуковского в 6 томах. Издание совершенно искореженное. И он сам составил 7-ой том, куда включил те свои статьи, которые любил: о Некрасове, о Гумилеве, об Ахматовой… Я все эти годы хранила 7-й том и сейчас его храню. Недавно в приложении к "Огоньку" вышел двухтомник Чуковского, один том - критические статьи. Тираж - 1 миллион 700 тысяч экземпляров. И что? И ничего. Полное молчание. Критика Чуковского как не было, так и нет.

- Но надежда… вы ведь не теряете надежду на то, что и дом в Переделкине будет спасен, и рукописи, пока невостребованные найдут своего издателя и своего читателя.

- Не знаю, не знаю. Я уже теряю надежду на себя. Двадцать лет борьбы, согласитесь, много… Владимир Леонов, пытавшийся помочь Музею Чуковского написал в 1984 году письмо М. С Горбачеву, где были такие строки: "На Патриарших прудах сидит бородатый Крылов в окружении героев своих басен. Придет время, и где-нибудь в Переделкине возле дома, где Чуковский прожил 30 лет и сейчас висит табличка, охраняющая дом как памятник истории и культуры, благодарные потомки соорудят нечто подобное".
Знаете, в бытность мою экскурсоводом мне было значительно интереснее общаться с нашими людьми, чем с иностранцами. Потому что в первом случае все понимали с полуслова. А иностранцам наши реалии не всегда понятны и интересны. Они нечасто вникали в то, что, скажем, этот рисунок сделан Маяковским, а это написано Репиным - окурком вместо кисти и кто такой Брюсов… Нечто подобное происходит сегодня с нашими согражданами. Они усвоили, что Чуковский - детский писатель. А Корней Иванович в первую очередь прозаик, критик, литературовед, историк литературы, переводчик…
И если бы это осознали, было бы легче спасти и сам дом в Переделкине, и его экспонаты.

Яндекс цитирования