ИС: Культура и время, 2
ДТ: 2014

Чуковские - литературная фамилия

Часть вторая. Лидия Чуковская - имя под запретом

С Еленой Чуковской беседует Галина Смоленская


Елена Цезаревна, кажется, по характеру Лидия Чуковская мало походила на Корнея Ивановича?

- Лидия Корнеевна была совсем другим человеком. В чем-то хуже, в чем-то, может, и лучше. Более цельным, убежденным, несдвигаемым. Человеком с очень трудной жизнью и судьбой. И по внешним обстоятельствам, и по свойствам своего характера.

От Лидии Корнеевны остались дневники. Во много раз по объему превышающие дневники Корнея Ивановича. Сейчас я как раз ими занимаюсь. И вспоминаю то время. В конце сороковых, в пятидесятые годы было так: мама делала работу, сдавала в редакцию, получала замечания, не принимала их, брала назад свою работу, складывала ее на антресоли и бралась за что-то другое. Причем денег совершенно не было, очень трудная жизнь. Но мама была неподатлива, неуступчива, не умела находить компромиссы… Вот отказаться - и всё, не хотите, как хотите!

- В то время - тупиковый путь…

- Я сейчас всё это читаю с грустью. Было у нее, по-моему, хорошее предисловие и комментарии к "Хаджи-Мурату". Вышла книжка: комментарии ее утащили, имя нигде не упомянуто, предисловие просто осталось лежать в архиве. Герценом она занималась, готовила "Былое и думы" для школьников. Десятилетиями. Эта работа пропала. Вышла у нее тоненькая-тоненькая книжечка о "Былом и думах". Потом она писала о Житкове… Были конфликты с издательствами. К семидесятым годам, после ее открытого письма к Шолохову и выступлений в защиту Солженицына и Сахарова, был наложен запрет на ее имя. А в годы перестройки она и сама говорила: "Не хочу печататься!" Писала с утра до вечера, занималась только работой, а печататься не хотела.

Лидия Чуковская. Снимал И.П.Бронштейн. Киев. 1938 г. - Давайте вернемся к одному из первых ее поступков (1927 г.). Это было самое раннее проявление характера? В дневниках К.И. нет подробностей, он только пишет, что хлопочет об освобождении арестованной Лиды… Как было на самом деле?

- Мама с подругой жили летом в пустой квартире (родители уехали на дачу), и подруга на машинке Корнея Ивановича напечатала какую-то листовку. Их арестовали обеих. Я думаю, если бы не дед, мама не выжила бы, потому что подруга, ее звали Катя Боронина, погибла потом. А тогда их освободили… Сначала в результате его хлопот через год освободили Лидию Корнеевну из саратовской ссылки. Причем ее просили только подписать, что она в дальнейшем не будет участвовать ни в чем подобном, но она сочла, что не может дать никаких подписей.

- Это было участие в какой-то организации или просто шутили по молодости?

- Организация, в которой мама была один раз, как она пишет, просто пришла с подругой на собрание, послушать. Не зная даже, что это такое… С подругой вышло гораздо хуже. О ней тоже Корней Иванович хлопотал, ее тогда отпустили, а потом повторно посадили, так она всю жизнь с небольшими перерывами и сидела. Приезжала к нам, я помню, уже в 1947 году и вскоре умерла…

- Как Ахматова говорила, это были еще "вегетарианские времена"?

- Так их и выпустили через год, в вегетарианские времена. Потом повторно начинали мести, тех, которых по разу уже сажали. И это была стратегия. Так что, если уж эта метка попадала…

- Как с Мандельштамом…

- Маму спасло то, что она уехала из Ленинграда, когда за ней пришли во второй раз. Так что первый арест - это было начало… Институт она не закончила. Когда вернулась из ссылки, поступила в редакцию Маршака. И это стало, как мне кажется, одним из стержней всей ее дальнейшей жизни. Это была такая корпорация - ее близкие подруги все были из редакции ленинградского Детиздата, которой руководил С.Я.Маршак. С мамой их там было четверо редакторов: Александра Иосифовна Любарская, Тамара Григорьевна Габбе и Зоя Моисеевна Задунайская. Маршака мама всю жизнь считала своим учителем. Там она проработала до 37-го года, когда произошел чудовищный разгром редакции - половину посадили, расстреляли, маму уволили.

Тогда же арестовали Матвея Петровича1. Александра Иосифовна сидела, ее в 1939 году вытащили Корней Иванович и Маршак. Тамара Григорьевна сидела, ее выпустили в 1938 г. А Зою Моисеевну не арестовывали. Но редакция была разгромлена полностью. Была вывешена стенгазета, о которой я слышала всю жизнь. В ней - о них обо всех как о врагах народа. Эту стенгазету маме перепечатала знакомая машинистка, и она сохранилась у нее в архиве и сейчас помещена на сайте Чуковских2 . И я помнила всех авторов этих статей, я просто о них слышала всю жизнь.

Расстрел мужа и гибель редакции - поворотный пункт в ее жизни. Маршак уехал, подруги были арестованы…

- Маршак куда уехал?

- В Москву. И Корней Иванович тоже. Они уехали из Ленинграда после этого разгрома. Мама писала в дневнике, что все достижения детской литературы той поры - Хармс, Введенский, Заболоцкий, Житков, Пантелеев - стали результатом деятельности ленинградской редакции. Все они были авторами, друзьями. Заболоцкого тоже посадили, у Алексея Ивановича была нелегкая судьба, Безбородова расстреляли. Там был ужас! Чудовищно всё, что творилось вокруг этой редакции.

- А почему в Питере, городе неправительственном, было хуже, страшнее, чем в Москве?

- У мамы была своя теория. Она считала, что Сталин ненавидел Ленинград. И действительно, Ленинграду доставалось, начиная с убийства Кирова, которое, как поджог Рейхстага, было чистой провокацией, мели очень сильно, потом 35 год - высылка дворян.

- За что же Сталин так ненавидел Ленинград?

- Этого я не знаю. Говорили, что на XVII съезде как-то не так голосовали… Были у него какие-то претензии к бывшей столице.

- Да… И Зощенко и Ахматова - это всё Питер. В Москве никого так не преследовали.

- Там просто слои срезали! Громили институтами, вот и с Матвеем Петровичем - Пулковскую лабораторию всю посадили. Уничтожались целиком организации. Лидия Корнеевна принадлежала к тем, кто после уже никогда не обольщался. Никаких иллюзий насчет советской власти она не питала. Совершенно. Потом она простояла в тюремных очередях… Все это у нее описано. Эту свою ненависть к несправедливости и жестокости она сохранила на всю жизнь. Прививка такая была. А в 1939 году Лидия Корнеевна уехала в санаторий в Детское Село и написала "Софью Петровну". Я помню ту школьную тетрадочку, я была в первом классе, и мне доверили нумеровать страницы. Написала она эту повесть и прочитала нескольким людям...

- И Ахматовой в том числе.

- И Ахматовой. Но кто-то кому-то доложил, начали таскать на допросы мою няню. Искали "документ о 1937-м". И маме пришлось бежать из Ленинграда. Она уехала в Москву в мае 1941 года делать операцию… У нее всю жизнь было очень плохое здоровье. Базед, впоследствии оказался еще туберкулез, порок сердца и глаза. Она была хронически тяжелобольным человеком. Когда началась война, ей только что сделали операцию…

- А когда она познакомилась с Ахматовой?

Матвей Петрович Бронштейн. Середина 1930-х гг. - Когда в 1935 году в первый раз арестовали Пунина и Льва Николаевича, Ахматова написала письмо Сталину и передала его через Пильняка. И их за один день выпустили! Поэтому когда арестовали Матвея Петровича, мама пошла выяснять, что писала Анна Андреевна. Так они и познакомились. У мамы была поразительная память на стихи и очень тонкое восприятие поэзии. Она и сама всю жизнь писала стихи. И они сблизились. Вскоре Леву арестовали снова, и они уже вместе стояли в этих очередях, дежуря, сменяя друг друга.

Когда началась война, Анну Андреевну вывезли на самолете из Ленинграда в Москву, оттуда она приехала к нам в Чистополь. Потом мы вместе ехали через всю страну на поезде из Чистополя в Ташкент. В Ташкенте год они очень тесно общались, а потом их встречи прекратились.

- Не знаю, захотите ли вы об этом говорить, но что произошло?

- Лидия Корнеевна не написала ни в записках, ни в дневнике, что именно послужило причиной. Насколько я понимаю, она обиделась на Анну Андреевну! Она так об этом и пишет. Были у нее какие-то столкновения с Раневской. Мама была человек строгий, что-то ей не понравилось… И она просто отошла. Ссоры ведь никакой не было, никаких выяснений. Она просто перестала у Ахматовой бывать.

- В "Записках об Анне Ахматовой" Лидия Корнеевна пишет: "Она не стала ничего объяснять, а я не стала ничего спрашивать".

- Да, да. А буквально сегодня мне прислали из Санкт-Петербурга мамины письма к Ахматовой, их там готовят к печати, среди них есть письмо 1952 года, в котором она пишет Анне Андреевне примерно следующее: "Я хотела бы, чтобы виновата была я, но за собой никакой вины не знаю. Быть нам в ссоре глупо, давайте будем в мире". После чего они примирились и дальше отношения возобновились. Я думаю, что тогда причиной была эта ее строгость. Что-то не понравилось в окружении Ахматовой. Кто-то из людей, с которыми она там сталкивалась.

Все это подробно описано в "Ташкентских тетрадях", которые мы издали в дополнение к "Запискам об Анне Ахматовой". Ведь сам дневник об Ахматовой в известном смысле переписан, то есть Лидия Корнеевна, опираясь на дневник, писала книгу. С "Ташкентскими тетрадями" было сложнее, она так и не решила, что с ними делать, следует ли их публиковать. А когда мамы не стало, я подумала так: эти тетради надо либо напечатать, либо уничтожить. Потому что если их оставить до будущих времен, неизвестно кто станет их издавать, и непонятно с какими комментариями. И я приняла нелегкое решение - подготовить "Ташкентские тетради" к печати.

- А почему Лидия Корнеевна так и не смогла принять решение?

- Не хотела никакой тени бросать на Ахматову! А по этим тетрадям видно, как их конфликт нарастает. Я и до сих пор не знаю - было ли мое решение о публикации правильным.

Суперобложка 1-го тома трехтомных Записок об Анне Ахматовой. М.: Согласие, 1997. Художественное оформление Александра Юликова - А это как раз проблема дневников! Помните, я задавала вам вопрос: когда человек их пишет, осознает ли он свою ответственность и риск, ведь впоследствии они могут попасть в чужие руки?

- У меня была по этому поводу "битва" с Таней Толстой. Меня позвали в "Школу злословия", зашел разговор о ташкентских тетрадях, и я вспомнила презентацию дневников Корнея Ивановича, которую вела Мариэтта Чудакова. Тогда только что вышел том блоковского Литнаследства, а в нем мне попались строки примерно такого содержания: "После смерти Блока был найден конверт с надписью: ""После моей смерти сжечь". В конверте оказались…" Я уж не помню, что оказалось в конверте, кажется, локон Любови Дмитриевны, что-то еще… Но я это привела как пример неуважения к воле автора, а Мариэтта Чудакова стала возмущаться, мол, что вы такое говорите, да что бы было вообще с архивами…

Я все это рассказываю в "Школе злословия", и тогда возмутилась уже Татьяна Толстая. Доводы ее были следующие: а где был бы Кафка, если вот так слушаться воли авторов. Таня говорила при этом: "Если автор хочет что-то уничтожить, пусть сам и уничтожает! А если он не уничтожил, то нечего и слушаться его воли". У меня есть сомнения на этот счет. Я живой свидетель того, что Лидия Корнеевна, подготовившая три тома "Записок", так и не решила, что делать с "Ташкентскими тетрадями".

- Думаю, Лидия Корнеевна знала, что вы примете правильное решение. И будете объективны…

- Так никто же не замечает, что это мое решение. Я вижу по критике - за все отвечает автор! Понимаете, всем абсолютно не важно, кто решал. Важно, что она написала…

Во время войны, в 1944 году, мама поехала в Ленинград, и там выяснилось, что ее давний знакомый, который хранил "Софью Петровну", умер от голода. Но он успел передать рукопись сестре. И мама получила назад свою тетрадочку. В сороковые годы она работала в "Новом мире", потом в "Пионерской правде", была редактором в Литнаследстве, писала о Житкове, о Георгиевской. Была критиком детской литературы.

- Лидия Корнеевна ведь составляла первый посмертный сборник стихов Ахматовой?

- Верно. И она работала над ее последним прижизненным сборником "Бег времени", который вышел в 1965 г.

- А еще Лидия Корнеевна стихи Ахматовой сохраняла!

- Да, она обладала уникальной памятью. И сохранила автограф "Черепков". У нее было несколько автографов "Поэмы без героя", я передала ахматовские рукописи в Ленинград в публичную библиотеку им. Салтыкова-Щедрина. Но очень быстро после смерти Ахматовой ей захлопнули все возможности печатания.

- Почему? После ХХ съезда же "потеплело".

- После ХХ съезда наступило послабление, и все было очень хорошо и замечательно и даже в 1962 году Лидия Корнеевна сдала в редакцию "Софью Петровну", ее приняли к печати, готовы были обложка и рисунки, но книга так и не вышла. Думаю, вы об этом читали... Потом начался постепенный откат. А в это время шла битва за Иосифа Бродского. Лидия Корнеевна очень дружила с Вигдоровой и помогала ей в этой битве. Борьба эта длилось несколько лет - каждый день в нашей квартире проходили совещания, встречи, писались письма… Был 1963 год, когда Бродского посадили. Мама принимала очень активное участие в его защите. И в конце концов они его выцарапали. Взяли на поруки. Но Вигдорова не дождалась его освобождения. Она умерла в августе 1965 года. А Бродского через несколько лет выставили из страны. Заставили уехать. Потом - процесс Синявского и Даниэля. Лидия Корнеевна пишет открытое письмо Шолохову3. Это 1966 год. Затем Солженицын…

- Письмо Шолохову так и не было нигде опубликовано?

- Тогда в СССР - нет. Но как это делалось - мама рассылала текст в восемь центральных газет: "Правда", "Известия" и т. п., а дальше уже письмо ходило по рукам. И передавали его главным образом вражеские радиостанции - откуда узнавали все.

- А как попадало к вражеским радиостанциям?

- Ну, здесь были журналисты…

- Она сама отдавала?

- Смотря что. Вот, например (но это позже), "Записки об Анне Ахматовой", рукописи - это мы передавали сами. "Записки…" печатали с авторских рукописей. А первое издание "Софьи Петровны" было неавторское - в парижском издании "Пять континентов" взяли рукопись, ходившую в Самиздате, всё самовольно переименовали, назвали повесть "Опустелый дом", переименовали главную героиню повести. "Записки об Ахматовой" тоже впервые печатались за границей в издательстве YMCA-Press. Первый том вышел в 1974 году. Еще через несколько лет - второй том. Это всё одиссея - судьба каждой книжки… Огромный второй том был послан во Францию, где в это время жил Эткинд4, высланный из Ленинграда. Он был маминым представителем там, занимался изданием ее книг. И вдруг приходит к маме женщина с письмом, я при начале встречи не присутствовала, потом меня позвали - мама лежит на кровати в обморочном состоянии. Из письма выясняется, что рукопись второго тома пропала из типографии в Париже. А уже ждали выхода книжки… Это все было ужасно. Слава богу, это был не единственный экземпляр, у мамы был оригинал. Мы заново печатали всю рукопись, заново ее пересылали. В 1984 году наконец издали второй том. А третий при маме не выходил, она не успела его окончить, но совсем немного: она успела подготовить весь дневник, но не закончила комментарии. Мы их завершали с ее помощницей5 при участии издателя ее книг в России Е.Б.Ефимова.

- Когда я читала "Процесс исключения", всё думала: а похоже это на историю с Пастернаком?

-Конечно, нет. Любое изгнание человека профессионального несправедливо, но с Пастернаком - это был мировой скандал! Его хватали на улице и везли к Руденко, потом была внутрисемейная тяжелая коллизия, что, собственно, его и сгубило. А с Лидией Корнеевной что ж? Ее исключили из Союза писателей. Так к тому моменту, как ее исключили, я бы даже не сказала, что это стало для нее большой драмой, она уже все равно была "за чертой". Ее уже не печатали, не упоминали, был полный запрет на имя. Что ей было это исключение?

- А возвращаясь к Пастернаку, это ведь вы с дедом первые пошли к нему поздравлять с Нобелевской премией?

- Было так - в Переделкино приехала Клара, секретарь Корнея Ивановича, и сказала, что Пастернаку дали Нобелевскую премию. И я предложила послать ему поздравительную телеграмму, а Корней Иванович сказал: "Зачем? Пойдем его поздравим". Подходим к даче, а там стоят иностранные машины. Это был 1958 год, их тогда было у нас немного. Я стала говорить деду: "Давай не пойдем". Но все-таки пошли. Входим, там Пастернак, Зинаида Николаевна, гости сидят у них, журналисты. Пастернак очень весел, нас зовет в комнатку, где стоит рояль, и говорит нам, что сейчас приходил Федин, предлагал ему отказаться от премии, но он обязательно поедет. И Зинаида Николаевна тоже так думает, собирается ехать. Был накрыт стол праздничный, была там и вдова Табидзе6 , которая у них гостила. Это был к тому же день рождения Зинаиды Николаевны. Вот так мы побывали, Корней Иванович сказал тост, хотя он никогда в жизни не пил. Потом на всех фотографиях он оказался с бокалом вина. Мы поздравили и ушли. Но Корней Иванович вечером снова пошел к Пастернаку и стал уговаривать его написать письмо Фурцевой. Вести поступали, что готовится разгром, дед хотел его предотвратить. Пастернак письмо написал, прочитал его Корнею Ивановичу, который сказал: "Гениально, но совершенно не то, что нужно". И письмо не было отправлено. А потом началась вся эта вакханалия - за Пастернака наверх писали Ивинская, Кома Иванов и Ариадна Эфрон. Там была всего одна фраза, написанная им, кажется, - остальное все не его…

- А как вы с Солженицыным познакомились?

-Корней Иванович отдыхал в Барвихе одновременно с Твардовским в 1962 году. И Твардовский дал ему почитать рукопись "Щ-854", автор - А. Рязанский. Попросил написать отзыв. Дед отзыв написал, назывался он "Литературное чудо" и был одним из первых отзывов на "Ивана Денисовича". Еще был отзыв Маршака, остальных не помню. Твардовский все отзывы собрал и отправил Хрущеву вместе с рукописью.

После выхода "Одного дня Ивана Денисовича" появились его переводы на английский и итальянский языки. А Корней Иванович занимался теорией художественного перевода, у него была книжка "Высокое искусство", где он анализировал, в частности, как переводят русских авторов на английский. И была там глава о переводах "Одного дня Ивана Денисовича", ее передавали по радио. Александр Исаевич рассказывал, что услышал эту передачу в Михайловском, когда путешествовал на велосипеде. Они познакомились, встречались несколько раз. А потом у Солженицына арестовали архив. Это произошло 11 сентября 1965 года. Забрали рукописи, среди них - пьеса "Пир победителей", что было очень плохо, и роман "В круге первом"… С этого, собственно, началась травля. Он тогда жил в Рязани, в деревянном доме, где, как он рассказывал, под окнами шумели грузовики. Жилось ему довольно трудно, кроме того, он просто опасался ареста - конфискованные тексты были не подходящими для времени. Солженицын приехал к деду вскоре после конфискации в очень грустном настроении. Он написал письма наверх с требованием вернуть архив, и Корней Иванович пригласил его эти тревожные дни провести в Переделкине. И сентябрь 1965 Александр Исаевич провел у нас. Так мы с ним и познакомилась. Потом он жил здесь, в этой квартире, когда приезжал из Рязани по делам редакции. У него же не было никакой территории в Москве. Так постепенно мы все оказались включенными в его жизнь. Это примерно 1965-70-е годы. Потом он жил у Ростроповича. Так что мы наблюдали всю битву с близкого расстояния. В 1968 году, когда "Раковый корпус" вышел за границей, "Литературная газета" поместила о нем статью "Ответственность писателя". И тогда Лидия Корнеевна написала очередное открытое письмо - "Ответственность писателя и безответственность "Литературной газеты"". Что поставило окончательную точку на отношение к ней властей.

- Мне запомнилась ее фраза: "Из штрафного батальона я перешла в лепрозорий".

- Корней Иванович умер, а через четыре дня Солженицына исключили из Союза писателей. Это случилось почти одновременно. А потом произошла такая история: Дед уже в больнице дописывал статью "Признания старого сказочника", хотел, чтобы Поздняев7 напечатал ее в "Литературной России". Я тогда мало имела отношения к печатным делам, работала в академическом институте. Мама подготовила статью, сдала ее в "Литературную Россию". Вдруг они меня вызывают. А я боялась всех этих кабинетов и непонятного народа… Прихожу, и главный редактор мне говорит: "Это что же, Лидия Корнеевна хочет на имени отца въехать в литературу?" Там было написано: "Публикацию подготовила Лидия Чуковская". Я очень обиделась и удивилась…

- А почему он к вам апеллировал?

- Я формальная наследница, но была настолько не готова к этим джунглям, потом-то уже присмотрелась, а тогда только что не заплакала, кажется. В общем, Поздняев попросил снять имя Лидии Корнеевны. Мама письменно подтвердила свое согласие на снятие своего имени, и только тогда вышли "Признания старого сказочника". Но это было позднее, а в тот день я вернулась из редакции, а у нас Александр Исаевич. Я в потрясенном состоянии ему все это рассказываю и, дойдя до фразы "Лидия Корнеевна хочет на имени отца въехать в литературу", говорю: "Я чуть не заплакала". Он так на меня посмотрел, стукнул кулаком по столу: "Не сметь при них плакать"! (Смеется.)

- А еще у вас на Девятое мая взломали квартиру. Это при Солженицыне было? Из-за него?

- Это был 1975 год, его уже выслали. И в первый раз мы с мамой обе уехали из квартиры. Обычно всегда кто-то оставался. Если я ездила на работу, а здесь были какие-то рукописи недолжные, я увозила их с собой, потом привозила обратно. Никогда ничего не оставляли в квартире. И вот в первый раз мы обе уехали в Переделкино. Помню, я уже легла спать, мама стучит, входит и говорит, что позвонила ее помощница Фина - наша квартира опечатана. Утром еду выяснять. Говорят, мы залили соседей внизу. Я заставляю распечатать квартиру, мне говорят: "Распишитесь, что все в сохранности". Я им: "Да вы что! У меня шкаф стоит с архивом, как я могу за две минуты сказать, что ничего не пропало?!" И не стала ничего подписывать.

Александр Солженицын. Москва. Февраль 1974 г. - Так что это было? Искали что-то?

- Может, искали, а может… Через несколько лет, когда был ремонт в квартире, вот из этой люстры вытащили "подслушку", может тогда вмонтировали. Знаете, сейчас, когда идет эта "драма" со Сноуденом, я с удивлением на нее смотрю. Потому что помню время, когда вслух ничего не говорили, всё писали. Всем было ясно, что прослушивают. И сейчас ничего нового я не усматриваю. Почему такой шум и ажиотаж? Почему так его раздувают? Может, просто люди стали беспечнее и не представляют себе, как мы раньше жили…

- Мы добрались уже до середины семидесятых, и я хочу спросить, а Бродский, который к тому времени уже лет десять прожил за границей, он вспоминал Лидию Корнеевну? Может, как-то помогал ей? Писал?

- Нет… нет. Он уехал, и все. Хотя уезжал из Москвы буквально из нашего дома. Но потом он не проявлялся. Не было с ним и переписки. Вот Александр Исаевич, тот писал. А Бродский нет. Уехал, и всё.

- Почему?

- Не знаю. Не сложилось. Не было никакой ссоры, никаких обид, но и никаких писем от него не было. Не было никаких отношений. Он как-то не очень доброжелательно отнесся к памяти Фриды Вигдоровой… Насколько я поняла по его интервью, впечатляющим и умным, он всегда хотел быть поэтом и мыслителем. И не хотел известности из-за судебного процесса. Поэтому все время отмахивался от всего, что было с этим связано. В том числе и от Фриды. Вероятно, заодно и от Лидии Корнеевны.

- А чувство благодарности поэтам не присуще?

- Не знаю... Повторяю только, что ссоры с прежними друзьями случаются, а здесь не было никакой ссоры. Но я не помню, чтобы от Бродского приходили вести. Он умер за несколько дней до мамы. Она еще слышала об этом по радио. Она умерла 7 февраля, он - 29 января 1996 года. Никаких трений, никакой враждебности не было между ними. Оставим Бродского… Я сейчас занимаюсь мамиными дневниками и историей невыхода "Софьи Петровны" в 1962 году. Если бы повесть вышла тогда, конечно, была бы другая судьба и у книги, и у Лидии Корнеевны. Вы говорили, всё выходит тогда, когда это нужно. Нет, не всё. Какие-то сюжеты выдерживает паузу пятидесятилетнюю, но не эта история…

- Все равно, мне кажется, она сейчас очень ко времени. Вот именно сейчас!

- Да, но она не вышла в свое время. Современники воспринимали бы "Софью Петровну" по-другому. Всё это сейчас уже такая седая история, почти Куликовская битва. А тогда были живы те, кто это пережил. В 80-е годы кроме работы над "Записками об Ахматовой" Лидия Корнеевна взвалила на себя еще два труда: она хотела обязательно написать о Матвее Петровиче и высказать свои возражения Н.Я. Мандельштам - мама считала, что "Вторая книга" воспоминаний Надежды Яковлевны бросает тень на Ахматову. Это было ее убеждением. Хотя она слегка и преувеличила опасность, как жизнь показала. А может быть, и нет. Учитывая те странные книжки об Ахматовой, которые сейчас печатаются. Писать ей было трудно, потому что она плохо видела, все время теряла листки. А еще она писала воспоминания о Корнее Ивановиче - "Памяти детства". Книга написана глазами семилетней девочки:

В 1982 году отмечалось столетие деда. И был вечер в Союзе писателей, на который ни меня, ни маму не позвали. Вел его Михалков. Вообще было несколько вечеров: большое торжество в ВТО, в ЦДРИ, и мы были на всех вечерах, кроме "писательского". Я совершенно этого не оплакиваю, но Союз до сих пор еще как-то обхожу.

- Какое-то у вас принудительное получилось занятие литературой.

- Да, неожиданное! И годы были нелегкие.

- А как случилось, что в литературной семье вы стали химиком?

- Я окончила школу в 1949 году. Это было плохое время. Мама без работы, дед писал примечания, сказки его не печатали, ничего не выходило. Очень была трудная жизнь, и мне казалось, что вся эта литература никому не нужна. А заниматься нужно полезной профессией. Вот я и выбрала химию. И успешно ею занималась до середины 60-х годов. Работала в академическом институте, печатала статьи, ставила опыты… Но дальше жизнь сама меня развернула. Я совершенно не готовилась заниматься делами Корнея Ивановича. Но пришлось разбирать архив, готовить публикации, общаться с редакциями - чего я совершенно не умела.

- Почему Корней Иванович выбрал именно вас?

- Было пять внуков. Старшая внучка занималась медициной, у нее было трое детей, она жила в Иванове и была далека от всех этих литературных дел. Остальные внуки - Митя, Женя, Коля - все они занимались техникой. А я уже с середины 60-х помогала деду в работе над "Чукоккалой". Разбирала почту, он мне диктовал что-то, я ему всегда печатала, когда приезжала в Переделкино. И, кроме того, у меня не было семьи, а значит, я могла уделять ему время. Конечно, он рассчитывал больше на маму, она была и критиком детской литературы, и профессионалом, и всю жизнь этим занималась. Но у нее к концу шестидесятых годов было уже очень плохо со здоровьем…

Одновременно с торжествами по поводу столетия Корнея Ивановича Литфонд затеял судебный процесс по нашему выселению из Переделкина. Началась многолетняя тяжба. А к этому моменту, без всякого нашего участия и даже желания, дом стал музеем. Корней Иванович жил в Переделкине последние двадцать лет и был очень общителен. Кругом санатории, литераторы и он, выходя гулять, каждый день обрастал толпами народу. К нему приезжали школьники, он выступал по радио, устраивал свои знаменитые костры. И вот все эти люди стали сами приходить в его переделкинский дом. Поначалу это очень мешало. В доме жило довольно большое семейство - Лидия Корнеевна, семья младшего внука Мити, дети. После смерти деда Лидия Корнеевна требовала, чтобы наверху всё сохранялось, никто ничего не трогал, не переставлял и вообще ничего не менялось. А народ всё приходил. Мы установили дни, часы приема, иначе жить было невозможно. И постепенно дом превратился в музей. Я помню, как к нам приехали сотрудники музея Мураново, учили нас, как вести книги отзывов. Из Блоковского музея прислали войлочные тапочки. Мы постепенно учились… И тут грянул суд. И мне местные старушки говорили: "Ты смотри, не сдавайся - у наших детей ведь ничего нету!" А у нас к тому времени было уже восемь толстых книг отзывов - вот на полке стоят. Дом посетили десятки тысяч людей. Масса народу приезжала.

Суд начался с того, что мы его выиграли. Приехали на суд в подмосковный город Видное, я привезла сумки с книгами отзывов, Лидия Корнеевна произнесла замечательную речь и прокурор сказал, что нельзя наносить ущерб культуре своего народа. Суд выехал на место, осмотрели дом, увидели - библиотека - тысячи томов, все это действительно стояло на местах. И постановили - Литфонду в иске о нашем выселении отказать! Но решение это в течение десяти дней было отменено по звонку сверху. Одновременно шло выселение Пастернаков из их дома... Дело пересматривал уже московский суд. Прежнего судью сразу перевели с этой работы на другую, прокурору - выговор. Но была тогда у нас огромная общественная поддержка. Вот на полке единственное, что я не сдала пока из архива, - тысячи подписей в защиту дома Чуковского! Заступались Образцов и Капица, академики и писатели, кто только не выступал в защиту. Приходил на лыжах прохожий, оказывавшийся крупным юристом из Института государства и права, устраивал меня на прием к верховному судье. (Смеется.) И благодаря этому дело тянулось.

- А инициатором выселения был Союз писателей?

- Конечно! Пастернаковский дом они в результате разгромили. Это совершенно отдельный сюжет, рассказывать никакого времени не хватит…

- В нашей стране мало что меняется. И тогда культуру старались выветрить, и сейчас происходит то же самое. Те же выселения, такое же беззаконие.

- Вы знаете, тогда общественная поддержка была колоссальная.

- А отнимали для того, чтоб передать очередным писателям?

- Да, причем там тоже был скандал - хотели передать фронтовику, если не ошибаюсь, Асадову. Который с негодованием отказался, потому что Корней Иванович когда-то ему помогал. То есть дом и брать-то никто не хотел. А пастернаковский дом по слухам отдали Чингизу Айтматову. И тогда стали собираться толпы и кричать, что они этот дом сожгут, и Айтматов отказался. Туда тоже никто не въехал в конце концов. Разгромленный дом передали Литмузею, а потом все же создали музей Пастернака - филиал Литературного музея. Это всё дела Союза писателей тогдашнего.

История с домом была изматывающая. Я без конца собирала документы документы, стояла в очередях в прокуратуру. И кончилось это очень плохо, я куда-то бежала, поскользнулась, упала и сломала позвоночник. Это был 1985 год. Меня привезли в плохую 20-ю больницу, я там лежала, и вдруг радио передает, что умер Черненко. И к власти пришел Горбачев. Пастернаков успели к этому времени выселить, а нас из-за того, что я сломала позвоночник, не выселили. Мама мне потом говорила: "Ты можешь утверждать, что дом стоит на твоих костях". Пока я была в больнице, а потом не могла ходить - прошло полгода, Горбачев уже начинал перестройку. В 1987 году впервые маму пригласил Женя Пастернак на пастернаковский вечер в Литинституте. Она там выступала и на следующий день впервые в газетах была названа среди присутствующих. Это было просто потрясающе! То есть имя разрешили упоминать. Когда она вышла выступать - у меня даже есть фотографии, - весь зал встал.

Ну и тут уже началось - Д.С.Лихачев создал Фонд культуры. Дом в Переделкине был сначала взят под охрану государства как памятник истории и культуры, потом в ходе нашего выселения снят с охраны, потом опять восстановили. Масса была бросков в разные стороны…

- А сохраняли и содержали вы его все это время на свои деньги и своими силами?

- Да, содержали мы сами.

- И люди по-прежнему шли?

- И люди шли, и музей был бесплатным! Что мне очень хочется подчеркнуть, потому что когда он стал государственным, сразу стали продавать билеты. А у нас абсолютно никакой платы не было. У нас постепенно сложились добровольные помощники, один из них сейчас заведует музеем - это Сережа Агапов. Он пришел в 1977 году с автозавода АЗЛК. Водила экскурсии Клара - секретарь Корнея Ивановича, я, еще несколько человек - И.П. Бабенышева, А.А. Сосинская.

- Вы там и жили?

- Я не жила. Было так - три дня жила мама, когда экскурсий не водили, а остальные дни - либо Клара, либо в выходные я приезжала.

В июле 1988 года, я встретила знакомого журналиста, он печатался в "Огоньке", - Сережу Власова, который защищал наш дом. И он мне сообщил: есть решение ЦК печатать "Раковый корпус" Солженицына. Я говорю: как это так, решение ЦК? Есть автор, и придется, наверное, с ним это согласовывать?" А до меня уже доходили слухи, что Залыгин хлопочет об этом издании. В это время к нам привозили "автобусные экскурсии" (я их очень не любила, не сами люди приходили, а толпу привозили), и народ стал спрашивать про Солженицына, потому что видели полку с его книгами в кабинете деда. И однажды у меня спросили: "Почему Солженицын не возвращается в Россию?" Я ответила: "Наверное, потому, что он лишен гражданства". И вдруг я понимаю - люди, стоящие передо мной, уже этого не знают. И кто-то из толпы заявляет: "Я слышал, он по радио выступал и сказал, что он любит свой народ…" Я удивилась: "Он ничего вам не должен доказывать! Он здесь родился, он здесь сидел в тюрьме, здесь воевал, и он такая же часть народа, как и вы". Тогда из этой же толпы говорят: "Да, но ведь он там стал миллионером!" Я ответила: "Перо и бумага продаются всюду, пожалуйста - покупайте, пишите, печатайтесь и становитесь миллионерами. Я вам этого от души желаю!" И группа довольно растерянно удалилась. А еще в кабинете Корнея Ивановича стоял портрет Солженицына. И когда из посольств иногда привозили иностранных школьников, они все, входя, говорили: "О! Солженицын!" А наши ребята никогда не узнавали! Его у нас никто не знал в лицо. И вот тогда я написала для Залыгина статью. Эту статью "Новый мир" передал в "Книжное обозрение". 5 августа 1988 года вышла моя статья "Вернуть Солженицыну гражданство СССР!" и произвела впечатление разорвавшейся бомбы. На следующее утро мне звонят из "Книжного обозрения": "Пожалуйста, приезжайте с документами!" С какими документами?! Одна бумага у меня была - Александр Исаевич подарил мне документ о его реабилитации, и там наверху его рукой написано: "В ответ на нынешнюю и будущую клевету". А больше у меня никаких документов не было. Поехала. Меня вызвали к главному редактору, но он меня принять не смог - у него телефон разрывался! Его распекали из Комитета по печати. Оказывается, это был первый случай, когда редакторам разрешили печатать статью под свою ответственность, без цензуры. Вот он и взял на себя ответственность…

- Такой подвиг гражданского мужества?

- Он получил позже инфаркт… Сижу я у сотрудника редакции со своими "документами", все время открывается дверь и спрашивают: "Вас еще не взяли?" (Смеется) Я говорю: "Да вы что тут все? Нобелевский лауреат, всемирно известный писатель…" Но все запуганы ужасно! И мне говорят: "Если вы не организуете сейчас писем в нашу поддержку, нас просто сметут, потому что в Комитете по печати уже все возмущены". А я не знала, как это - организовывать. Уехала домой. А дальше начались чудеса. К ним приехали Можаев, Кондратьев, другие писатели. За следующую неделю пришло сотни писем со всей страны. И "Книжное обозрение" потом еще месяц печатало полосы в поддержку моего письма.

- Защита пришла сама.

- Да! Это было время такое. Потрясающие письма! Они у меня есть. От школьников, от учителей, которых выгоняли с работы за то, что они детям читали "Матренин двор". Страна, конечно, удивительная. Совершенно неожиданная. Вот, кажется, никто ничего не знает, никому ничего не нужно… Нет! Неправда! В общем, был огромный всплеск, поднятый этой газетой. Главный редактор получил инфаркт, а меня ввели даже в редколлегию "Книжного обозрения", и я одно время там заседала. Мы с редакцией газеты проводили литературные вечера, на одном из которых, в библиотеке на Профсоюзной, я читала страницы из "Архипелага ГУЛАГ" по принесенной из дома книжке.

Дальше были последствия и неожиданные, и радостные - у нас появился новый знакомый - Евгений Борисович Ефимов, редактор в издательстве "Московский рабочий". Он заключил с мамой договоры на книги "Софья Петровна", "Процесс исключения", стихи. И все ее вещи постепенно вышли в этом издательстве. А в издательстве "Книга" вышел первый том "Записок об Анне Ахматовой". Потом Евгений Борисович стал главным редактором журнала "Горизонт", и там печатались мамины открытые письма, которые раньше были достоянием самиздата, ее ахматоведческие статьи и публикации.

Так что перестройка вернула, а вернее, открыла все ее книги для России. Это было, конечно, огромным событием для нее. Появились читатели, издатели… Но это совпало уже с окончательной потерей здоровья. В 90-м году у нее произошло отслоение сетчатки, сделали несколько операций, но уже ничего не помогло. Она перестала выходить на улицу. Но книжки печатались, так что можно было радоваться.

- Но издавались они уже с вашим участием.

- Не только моим, у мамы была очень преданная помощница Фина, которая с 1965 года работала вместе с ней, читала ей, печатала на машинке, сидела с ней и помогала. И Фина помогала, и я. Мы занимались книгами Лидии Корнеевны, и одновременно я готовила многочисленные издания Корнея Ивановича.

- Это у вас, наверное, генетическая черта - "миссия сохранения". Лидия Корнеевна сохранила для нас стихи Ахматовой, ее живую речь, мысли ее. А вы сохранили и передали нам литературное наследие семьи Чуковских.

Да нет, все как-то так вышло… Так жизнь сложилась.

1 Матвей Петрович Бронштейн (1906 - 1938) - советский физик-теоретик. Муж Л.К. Чуковской. 18 февраля 1938 приговорен к расстрелу, расстрелян в тот же день. Предположительно захоронен на Левашовской пустоши, где Л.К. Чуковская в 1990-е годы установила памятник. Реабилитирован посмертно 9 мая 1957 года. См. ж. "Культура и время" …

2 См.: http://www.chukfamily.ru/Lidia/Biblio/gazeta.htm

3 Михаилу Шолохову, автору "Тихого Дона" [25.5.1966] // Процесс исключения. М.: Время, 2010, с. 217-223.

4 Ефим Григорьевич Эткинд (1918, Петроград, -1999, Потсдам) - советский и российский филолог, историк литературы, переводчик европейской поэзии, теоретик перевода. Доктор филологических наук. По справке из КГБ Эткинд в 1974 году за несколько дней был лишен всех своих степеней и званий, исключен из Союза писателей и уехал из СССР.

5 Многолетней помощницей Лидии Чуковской была Жозефина Оскаровна Хавкина.

6 Тициан Табидзе (1895-1937, расстрелян) - грузинский советский поэт. Пастернак был дружен с Тицианом Табидзе и после его гибели поддерживал его жену и дочь.

7 Константин Иванович Поздняев (1911 - 2000) - литературный критик, главный редактор газеты "Литературная Россия".