ИС: Коммерсантъ-Daily
ДТ: 25.03.1997

Безусловные имена

Вчера Лидии Корнеевне Чуковской исполнилось бы 90 лет


Семья Чуковских - это целое течение в российской жизни, в российской культуре. С хранительницей семейного архива ЕЛЕНОЙ ЧУКОВСКОЙ, внучкой Корнея Ивановича и дочерью Лидии Корнеевны, беседует МИХАИЛ Ъ-НОВИКОВ.

- Сейчас советская культура, да и вся общественная жизнь советской поры, воспринимается все больше как объект рефлексии или пародии. Скажем, сталинские здания или сталинская литература - это странно, почти смешно. И очень немного есть безусловных имен, фигур, текстов, которые остались. И среди них - сама Лидия Чуковская и ее книга "Записки об Анне Ахматовой".

- Лидия Корнеевна относилась к этой книге как к делу жизни, в особенности в последние годы: и из-за объема книги, и из-за значимости ее героини, и из-за того, что в книге, кроме Ахматовой, ее мнения о литературе, рассказов о биографии, отношения к писателям, присутствует и все то время, в которое происходят эти разговоры. Дневники Лидии Корнеевны интересны ведь не только в связи с Ахматовой - уже опубликованы ее записи о Пастернаке, о последних днях Цветаевой, и я надеюсь, что со временем будут опубликованы и другие эпизоды. Но, конечно, книга - это не дневник, книга - это уже постройка, это уже отдельное художественное произведение.

- Сейчас впервые вышло издание, где есть ташкентские дневники.

- Было приготовлено три тома с обширными комментариями. А Ташкент представлял собой несколько тетрадочек, не отпечатанных на машинке, но она не хотела обращаться к этому сюжету, его постоянно перечитывала и опять думала, что делать, как с этим быть, куда это помещать. Она все время колебалась: надо печатать, потому что это время освещено недостаточно, и там много литературных взглядов, или не надо печатать. И ведь ташкентская часть и стилистически выпадает: "Записки" написаны на основании дневников, а это и есть те самые рабочие записи, по которым книга писалась. То есть другой тип литературы.

- Может быть, во времена тоталитарные и во времена либеральные взгляд на эти вещи разный?

- Записки эти Лидия Корнеевна подготовила впервые для Корнея Ивановича, потому что он в 1965 году писал об Ахматовой. Ее не останавливало, напечатают или не напечатают, этого вопроса не было никогда. Она не хотела писать о ташкентском периоде не потому, что книга создавалась во времена тоталитарного общества, а сейчас у нас либеральное. Это не мои слова, но вот, замечено, в общем, правильно: Лидия Корнеевна в своих книгах никогда не умнела, то есть не происходило то, что человек чего-то не понимал, а потом, с изменением эпохи, с открытием документов что-то понял. Нет. Вероятно, она не хотела менять тот облик Ахматовой, который она же в этих записках создала. Ей не хотелось вспоминать свои обиды. Бывают какие-то страницы в жизни, к которым не хочется возвращаться. А строй здесь абсолютно ни при чем.

- Лидия Корнеевна видела все, можно сказать, эпохи и периоды XX века. Как она относилась к изменившейся ситуации?

- Очень сложно и неодобрительно. Лидия Корнеевна говорила, что помнит НЭП, и это было очень плохо. И много раз она говорила: я не хочу жить при капитализме. Нет, ей не нравилось это. Я думаю, что в нашей прессе, когда стали писать о Лидии Корнеевне, укоренился такой не очень симпатичный мне стереотип, что это старая, слепая, больная женщина, но мужественная. И вот она выступала в защиту Сахарова, и она знакома с Солженицыным. Это все, конечно, хорошо и отчасти правильно, потому что она действительно была старая, слепая и мужественная, но для писателя это совершенно не существенно. Конечно, то, что он пишет - это часть его личности, но все-таки для оценки труда писателя нужно исходить из его книг. И все-таки главное для писателя - это его язык. То, как он пишет. Дело не только в том, о чем пишет писатель. Как бы это ни было мужественно, к месту, спрятано в столе... Мне кажется, важно как Лидия Корнеевна пишет. Она всегда пишет на основе пережитого, на основе запомненного, поэтому очень достоверно, очень естественно и хорошим языком.

- В "Записках" есть часть, касающаяся Ольги Всеволодовны Ивинской. И тягостные обвинения, которые возлагает Лидия Корнеевна на Ивинскую, как-то заставляют задуматься. Не есть ли тут род ревности, может быть? Что-то от отношения, скажем, Ахматовой к Наталье Николаевне Пушкиной? Ревность не буквальная, а косвенная, через людей и через время. Как вы думаете?

- Я помню Ольгу Всеволодовну. Она бывала в этом доме, она дружила с Лидией Корнеевной, они вместе работали в симоновском "Новом мире", и у них поначалу отношения были хорошие. Я не думаю, чтобы здесь была какая-нибудь ревность. Лидия Корнеевна была человеком довольно строгим и очень цельным, И столкнувшись с ложью, она очень на это болезненно и решительно реагировала.

- Там просто вопиющие факты.

- Да, факты эти, конечно, были. Была реальная женщина, подруга Лидии Корнеевны, которая реально сидела в лагере, и которой она хотела помочь, и эта помощь не удалась. И она обвинила в этом Ольгу Всеволодовну. Лидия Корнеевна пишет о результате, о том, что Ольга Всеволодовна была человеком вот в таких делах неаккуратным и неответственным. Здесь, конечно, возможны разные взгляды, но у Лидии Корнеевны вот такой взгляд, который приводится в ее книге.

- А ее отношения с Надеждой Мандельштам? Тоже все было не гладко.

- Это давняя история, уходящая корнями в их совместное пребывание в Ташкенте. Лидия Корнеевна очень хорошо относилась к Надежде Яковлевне вначале. Потом, в 1943 году, они вместе работали в ташкентском дворце пионеров. Вели разные кружки литературные. И там они столкнулись, Лидия Корнеевна сочла Надежду Яковлевну человеком безответственным, который плохо работал, с ее точки зрения. А потом, когда вышли книжки Надежды Яковлевны, первая книга о Мандельштаме и в особенности вторая книга, Лидия Корнеевна была очень возмущена этой книгой. Там много недостоверных, перепутанных обстоятельств, непроверенных обвинений, искаженных цитат, и даже был такой момент, когда Лидия Корнеевна начала писать книгу, опровержение "Второй книге". Но потом, потративши какое-то время, она отложила эту затею ради "Записок", потому что у нее все-таки очень было ограничено время жизни. Она плохо видела, и время, когда она могла работать, было недлинным за день. И она отодвинула эти возражения Надежде Яковлевне. Хотя, должна сказать, что самое замечательное письмо о "Софье Петровне", которое я читала, просто удивительное и по глубине, и по пониманию, и по сочувствию, принадлежит Надежде Яковлевне. В годы "оттепели" Лидия Корнеевна повесть перепечатала, сдала в редакцию, начала давать знакомым. И вот тогда Надежда Яковлевна прочла ее и прислала совершенно поразительное письмо о "Софье Петровне". Так что, видимо, она была человеком разным, ну а Лидия Корнеевна как-то очень была едина в своих оценках.

- У Корнея Ивановича было много внуков. Как вы живете? Как живут другие Чуковские?

- Корней Иванович привил своим и детям, и внукам представление о том, что они должны сами в жизни барахтаться и не рассчитывать в этом смысле с его стороны на поблажки. И у всех внуков оказались профессии, не связанные с литературой. Еще и потому, что, например, когда я шла в институт, это был конец 40-х годов, ужас внушали любые занятия филологией, историей. Это было просто невозможно. У Корнея Ивановича пять внуков. Никто из нас не пошел по литературному пути. Сразу, во всяком случае. Потом, с годами это начало немножко меняться. Я примерно с середины 60-х годов начала помогать Корнею Ивановичу в его изданиях. Результатом этих занятий или просто общей такой ситуации в семье, довольно сложной к 1969 году, когда Корней Иванович умер, оказалось то, что по его завещанию я стала наследницей его авторского права. На меня обрушились все его архивы и все его издания. В середине 60-х годов я какое-то участие принимала и в делах Солженицына, когда он был здесь, когда "Раковый корпус" печатался, когда писался "Архипелаг", печатался "Круг". В общем, как раз в момент его максимального пересечения с Москвой. Но это было не очень длительно. И в результате всего этого я оказалась, в конце концов, уже в 70-е годы втянута в те или иные публикации, отношения с журналами, издательствами.

- В воскресенье была впервые за много-много времени телепередача с Солженицыным. Как вам его выступление?

- Для меня, конечно, Солженицын не вчера начался, и отношение, которое существует у меня, естественно, проецируется на все, что я слышала и услышу. Я считаю, что он очень интересно и глубоко думает о нашем времени, и вместе с тем далеко не все из того, что он говорит, мне либо понятно, либо я с этим согласна. Замечательно, конечно, что он сказал, что важно сбережение народа, потому что более расточительное отношение к населению, чем в нашей стране, трудно себе представить. Если начать от гражданской войны, через ГУЛАГ, потом войну, потом Чечню... Но что за этим призывом стоит? Медицина, экология, уважение к личности - то есть вещи, которые надо делать, но не очень понятно как. Поэтому его стратегический, общий взгляд мне кажется совершенно справедливым, а как к этому приблизиться среди воровства, среди необязательности, без определенного культурного уровня, который мы, очевидно, не можем перешагнуть? Хотя бы культурного уровня власти. Смотришь и просто видишь те же лица. Мне не хочется называть фамилии. Ну, те же лица, которые виделись десять лет назад... В главном, мне кажется, Солженицын в очередной раз оказался на высоте - и достоинство, и спокойствие, и мысль.