ИС: PERSONA, № 4-5(71)
ДТ: 2008

Не по лжи

Мы ждали удивительного человека, которого Солженицын называл "начальник штаба моего", особенно отмечая в "Невидимках" ее пунктуальность, трудолюбие, аккуратность, четкость, любовь к порядку во всех делах. Мы задолго до знакомства узнали ее как хранителя семейных архивов, в течение почти 40 лет боровшегося за издание "Чукоккалы". Почти 20 лет - за Дом-музей Чуковского в Переделкино, и при этом читали ее слова: "Я ничего абсолютно не пишу. Я постоянно листаю указатели, тасую бумажки". Поэт Владимир Корнилов писал о ней как о чуть ли не единственной женщине, "живущей не по лжи". Она свой выбор объясняла простой необходимостью, элементарным поведением всякого разумного человека. Мы удивлялись ее постоянному подвижническому труду без отпусков и выходных - она удивлялась нашему удивлению: "Я же была таким советским служащим, который старался делать что-то для сохранения того, что мне казалось существенным". Но это было потом, а когда ждали, было немного не по себе: нрава-то все Чуковские не лилейного! На всякую фальшь реагируют болезненно и решительно и времени зря не тратят. А мы?"

Газета "Кифа" № 5(32). "Встреча с невидимкой". Май 2005 год

Творческая судьба Елены Чуковской тесно соединена с живой историей русской литературы. Внучка знаменитого Корнея Чуковского, дочь писательницы и правозащитницы Лидии Чуковской Елена Цезаревна (по-домашнему ласково и необычно Люша) однажды выбрала профессиональную область от словесности далекую - органическую химию. Но привычка помогать матери и деду в литературной работе, сотрудничество с Солженицыным, а позднее необходимость распорядиться обширными архивами повернули жизнь в иное русло. Нужно было опубликовать неизвестное, переиздать вещи, подвергшиеся обработке цензуры. Поломанные, перелицованные требованиями другой эпохи, жестокой и сложной. Чтобы важные мысли ушли в прошлое не безвозвратно, обделив день сегодняшний духовными результатами неустанного писательского труда. Кропотливая ответственная работа. О себе Елена Цезаревна говорит вскользь, а свое дело не считает высокой миссией. Тем ценнее и весомее каждое слово.

"Обретенное время"

- Елена Цезаревна, есть ощущение, что время может меняться сущностно, а не только в частностях? И Вы жили в совершенно разных эпохах?

- Конечно, в разных. Отличных по темпам и возможностям. Нынешнее время совсем другое - с интернетом, мобильными телефонами, полетами в другую часть света на выходные - речь сейчас не обо мне. Мир раз двинулся. Скорости другие. Может, сугубо московское ощущение, но, тем не менее, процесс идет. Я верю, что есть такое неуловимое понятие, как воздух времени, но определять не берусь. Сейчас думаю об этом, читая "Несвоевременные мысли" Горького. Он - писатель сильный. Знающий. Например, что пишет о Ленине? И что говорит потом, через десять лет? Что, собственно, на него подействовало? Этот самый воздух времени. Конечно, фактор массового гипноза в тридцатые годы имел место. Не загипнотизированных, самостоятельно мыслящих людей было не слишком много. Касательно каких-то вех у меня нет никакого личного деления. Думаю, все население страны может разделить время примерно одинаково. Довоенное. Очень значимые, памятные военные годы. Ужасная эпоха - после войны и до смерти Сталина, помню очень хорошо. Потом лет шесть-семь продлилась оттепель. Отдельным периодом шел конец 60-х со всевозможными ужесточениями. Потом 70-80-е. Вроде бы спячка, но то время я вспоминаю с ностальгией. Было удивительно спокойно. Ничего не печаталось. Можно было размеренно разбираться в бумажках, работать с архивом, готовить на перспективу. Хотя тяжба из-за дома в Переделкине это спокойствие нарушала. А потом начались непрекращающиеся издания запрещенных ранее книг - сумасшедший ритм работы и жизни.

- Однажды Вы сказали, что человек должен быть судим за свои поступки, а не за то, что он часть эпохи. Каким-то образом это утверждение соотносится с Вашей судьбой?

- Очень не люблю сословного подхода - во всем виноваты приезжие или, наоборот, москвичи. Человек должен оцениваться по личным характеристикам. Поступкам. Конечно, часто встает вопрос и об общей ответственности поколения. К вине России "приписывается" Катынь. Очень тяжелый вопрос. Ведь сказать, что совсем не виноваты нельзя. Я, например, это помню. И ни за что бы не поехала в Польшу. Не из опасения, а именно из-за этой подсознательной вины.

- Как Ваша семья относилась к деятельности "шестидесятников"?

- К ним принадлежали совершенно разные люди. Я и сейчас продолжаю относиться ко многим с большим уважением. Не могу спокойно слышать слова осуждения со стороны тех, кто не заслужил никакого права на суд. В движении "шестидесятников" участвовали люди, защищавшие собственный образ жизни. Сколько было у Лидии Корнеевны писем от преподавателей, которые, например, читали детям "Матренин двор". А их за это лишали профессии. Я сама видела, как Лидия Корнеевна боролась за право упоминать - только упоминать! - имена расстрелянных. И книги ее запрещались. Были те, кто под знаменем этого движения стали политиками. Наибольшее впечатление на меня своими книгами произвели Владимир Буковский и Андрей Амальрик. Очень хорошо мыслили. Внятно. Некоторые пытались то время оплотом культуры оказалась техническая интеллигенция. Именно они устраивали выставки, вечера, рассказывали о новых художниках. Культурная жизнь тогда "расползалась" не только по кухням, как сейчас принято считать. Не была массовой, не поддерживалась государством, но, несомненно, существовала.

- Как Вы относитесь к спорам о воспитательном характере литературы? Может ли книга изменить человека?

- Я в это верю. И, как мне представляется, не на пустом месте. Вернемся, например, к Солженицыну. Наше поколение было свидетелем того, как во Франции после выхода "Архипелага" создалось деятельное направление "Дети Солженицына", способствовавшее распаду компартии. То же и в Италии. То есть книга провоцирует, вызывает определенные действия. Вообще, когда человек что-то узнает и об этом думает, уже имеется определенное воздействие. Другое дело, что есть большое количество людей, не желающих ни думать, ни знать. Наше время обнажило именно такие тенденции, которые ранее мы как-то смутно себе представляли. Нашему поколению казалось, что плохое случается оттого, что люди чего-то не знают. Если завтра об этом прочитают, то... Помню первое время, когда хлынул этот поток, я выписывала одиннадцать журналов. Хотя большую часть публикуемого уже читала, все равно было интересно. А потом притупилось, стали говорить меньше, начали теснить повседневные трудности. Тонкая вещь - воздействие на душу человека. Как оценить? И кто должен это делать? Социологи, конечно, оценивают, кто, что и сколько читает. Как откликается на прочитанное. Раньше Корней Иванович мешками получал читательские письма. Сегодня бываю на встречах, где социологи приводят довольно грустные цифры. Видно, как падают тиражи книг. Но не все плохо. Музей сейчас функционирует нормально. Приходят люди, искренне интересующиеся литературой. Хотя далось это очень тяжело. В защиту Дома-музея пришлось собирать подписи очень достойных людей - Лихачева, Образцова, Капицы. Кто только не защищал, поэтому удалось дотянуть до того времени, когда Дмитрий Сергеевич Лихачев встал во главе Фонда культуры. Потом пришел министр культуры Евгений Сидоров, помогавший нам по собственной инициативе. Переделкинский дом стал филиалом Государственного литературного музея, получив иной, официальный статус. Посетителей очень много, ежегодно проводятся "костры". Экономические трудности, конечно, имеют место. Но у музеев хозяйственные вопросы всегда болезненные. Как я поняла из своего опыта, жизнь музея полностью зависит от того, кто там работает. А не от финансирования. В этом смысле там пока все в порядке.

"Ничто из возможного не невозможно"

- Елена Цезаревна, после школы Вы поступили на химический факультет МГУ. Связан ли выбор с тем, что естественные науки, в отличие от гуманитарных, в то время были свободны от идеологии?

- Все гораздо проще. Я оканчивала школу очень давно, в 49-м году. В духовно-идеологическом плане очень плохое время для моей семьи. Корнея Ивановича совершенно не печатали, он занимался только комментариями к Некрасову. Детские произведения были разгромлены официальной печатью, например, "Бибигона" обругали в "Правде". Лидия Корнеевна сидела совсем без работы. Год за годом усиливалась унизительная зависимость от издательств. И это у людей состоявшихся, сделавших в литературе имя! Я же совершенно не была борцом с действительностью. Напротив, верила, что нужно заниматься делом, которое, принося конкретную практическую пользу, тебе понятно. Получение новых соединений, полимеров дает наглядный результат, что гуманитарным наукам не свойственно. Сейчас думаю совсем иначе, но честно отвечаю на Ваш вопрос. Так я считала тогда, заканчивая школу.

- Отношения с химией у Вас сложились?

- Я занималась кремнеорганикой. У нас сложилась деятельная лаборатория с дружным научным коллективом. Как в любой работе, конечно, какие-то вещи не очень нравились. В целом же - это было мое. Но постепенно жизнь стала складываться так, что помимо основной работы появились важные вещи другого направления. Для науки это плохо. Она требует постоянства. Вдумчивости. Чтения новых материалов, что не всегда получалось по многим причинам. Во-первых, надо было помогать Корнею Ивановичу по возрасту. Стала слепнуть Лидия Корнеевна. Тоже требовалась помощь. В какой-то момент я вовлеклась в круг деятельности Солженицына. Так получилось, что моя жизнь раздвоилась. А позже, после смерти Корнея Ивановича, я оказалась наследницей его архива. Огромного и совершенно непонятного. Лавина просто. Там лежали рукописи и Блока, и Горького, да почти все имена нашей литературы встречались. Стало совсем нелегко совмещать два дела - перешла на полставки. Потом добавилась эпопея с Домом-музеем в Переделкине. Из-за здания шли утомительные бесконечные суды. В процессе тяжбы, полностью замотавшись, я сломала позвоночник, что поставило какую-то точку. Долго болела, и решила, надо уходить. Но и с тех пор все равно времени не хватает ни на что...

- А на каком сейчас этапе издание литературного наследия?

- Сделать всего что нужно, конечно, невозможно. Но кое-что удалось. У Корнея Ивановича при жизни вышло "Собрание сочинений" в шести томах. Последний том ему принесли уже перед смертью. Это происходило в плохое время, в конце 60-х годов. Цензурных требований было так много, что он составил проспект дополнительного тома, включив туда все, что не дали опубликовать. И этот том увидел свет только в 90-м году. При жизни не удалось выпустить "Чукоккалу", хотя Корней Иванович тщательно этим занимался. Однажды в музей принесли его письмо к читателю, задававшему вопрос по поводу выхода "Чукоккалы". Корней Иванович ответил, что альманах выйдет в 1979 году, до которого не доживет. Удивительно, что книга и вышла именно тогда, правда, с большими сокращениями. В 2001 году издательство "Терра. Книжный клуб" начало издание "Собрания сочинений" Чуковского в пятнадцати томах. Могу похвастаться, неделю назад получили очень трудный четырнадцатый том. Куда входят более пятисот писем. Ужас в том, что, будучи профессиональным литератором, Корней Иванович свои письма не датировал. А для того, чтобы включить в собрание, нужно определить дату написания. Впервые собрали то, что очень хотел Корней Иванович - критические работы. А первые пять томов составили известные вещи, освобожденные от купюр. Столкновений с цензурой было много. Например, знаменитый скандал на елке в Колонном зале, когда Чуковский рассказывал, как дети осмысливают непонятные слова и выражения. Привел в пример, как один мальчик запомнил строчку из "Интернационала". Вместо слов "с Интернационалом воспрянет род людской" - "с Интернационалом воз пряников в рот людской", что вызвало большое негодование. Подобных примеров собрано немало. Он все запоминал и очень тщательно документировал. С наследием Лидии Корнеевны дело обстоит труднее. К сожалению, из-за проблем со здоровьем она не закончила несколько значимых работ. Например, долго готовила книгу "Прочерк" о своем муже Матвее Петровиче Бронштейне, расстрелянном в 30-е. Очень возмущалась воспоминаниями Надежды Яковлевны Мандельштам, знаменитой "Второй книгой" - в частности, тем, что написано об Анне Ахматовой. Считала своим долгом это опровергнуть и посвятила опровержениям целую книгу - "Дом поэта". Незавершенные вещи мы издали в двухтомнике в 2001 году. Но, конечно, по поводу Лидии Корнеевны моя совесть нечиста. Очень многое лежит вообще нетронутым. Не удается охватить оба архива из-за нехватки времени.

- В Вашей работе еще кто-то помогает? Друзья, соратники?

- Не просто помогает, а серьезно занимается архивами большая группа специалистов. Конечно, нужен очень высокий уровень профессионализма, например, чтобы комментировать переписку с Розановым. И так по разным авторам работает около 20 человек. Например, замечательно подготовил переписку с Брюсовым Александр Васильевич Лавров, сотрудник Пушкинского дома.

- Вы чувствуете, что личности и творчество Корнея и Лидии Чуковских вызывают интерес? В каком ключе - научном, читательском, журналистском?

- Как воспринимается фигура художника - вопрос роковой. Как раз на примере Корнея Ивановича я вижу, что такое настоящая литература и массовая культура. В одном лице. С одной стороны, у него очень счастливая творческая судьба. 2008 год знаменательный - исполнилось 125 лет со дня рождения Корнея Ивановича. А Лидии Корнеевне - 100. Состоялись хорошие мероприятия, показавшие, что их помнят, есть интерес. Но Корней Иванович известен в первую очередь как детский автор. А ведь в его литературном пути было будто бы две души. Он очень разносторонний. Многие работы были первыми в некоторых жанрах - об искусстве перевода, массовой культуре, кино, критические статьи, литературные биографии. У специалистов интерес к этим примечательным книгам не ослабевает. Судьба Лидии Корнеевны сложнее. На ее примере я вижу, как писатель, опоздавший с естественным вхождением в литературу в свою эпоху, в другой культурный контекст входит потом с большим трудом. Сегодня повесть о 37-м годе "Софья Петровна" - уже седая история. А в 62-м, на волне оттепели, когда произведение чуть не напечатали и оно расходилось в списках, его принимали очень горячо. В конце 80-х наконец издали, и тоже еще как-то воспринималось. А сейчас... Трудно сказать. Хотя недавно мне подарили диск с уроком литературы в архангельской средней школе по "Софье Петровне". Сахаровский центр дал ему первую премию в конкурсе среди учебных заведений. Занятие замечательно построено. Дети разбиты на группы филологов, историков, психологов. Кабинет оформлен портретами того времени. Учитель ставит перед школьниками очень сложные нравственные и философские вопросы. Совсем другой подход к обучению и осмыслению литературного произведения, что, конечно, дает надежду. Не нужно думать, что все школы воспримут такую методику и по грамотным учебникам выучат замечательных людей. Хорошо уже, если подобное будет приживаться "островами".

- К Вам лично проявляют значительное внимание?

- Честно говоря, стараюсь его минимизировать. На контакт иду очень неохотно. Каждый про себя знает, что может, а что нет. Я могу долго канителиться с корректурой, делать черновую работу по проверке цитат и фактов. А как человек публичный... Не уверена, что получается хорошо. Сносно выступаю только по собственной инициативе и по вопросам, которые очень волнуют меня сегодня.

"Слово, разрушающее бетон"

Александр Солженицын. "Бодался теленок с дубом": "Итак, мы познакомились с Люшей в самое тяжкое, шаткое для нас обоих время, когда обоим стоило труда держаться ровно, когда она только опиралась жить, а я залеживал подранком в отведенной мне комнате, по вечерам даже не зажигая лампочки для чтения, не в силах и читать... Потом рассказывала мне она, что ожидала увидеть духовно разваленного человека и, напротив, удивлена была, насколько я не сломлен; видимо, у меня - нулевая точка была завышенная. И еще потом вспоминала, что знакомство со мной придало ее жизни внутреннюю устойчивость, стало менять ее мироощущение, так что уже никогда она не опустится в кризис отчаяния..."

- Вы издали сборник публикаций о Солженицыне "Слово пробивает себе дорогу". Что туда вошло?

- Там собрано все, что было написано о Солженицыне за определенный период. Как вышел "Иван Денисович". Что писалось по этому поводу в нашей печати и неофициальных изданиях. Частично туда попали письма, полученные им в то время. Встречались поразительные примеры. Надзиратели страшно возмущались "Иваном Денисовичем". Работают в таких трудных условиях, а их выставили не совсем приглядным образом. Есть стенографические записи некоторых собраний и выступлений. То есть это сборник документов.

- Александр Исаевич в книге "Бодался теленок с дубом" написал о совместной работе с Вами отдельную главу. Никогда не хотели дать собственную оценку тех событий?

- Пожалуй, нет. Все-таки я не писатель. Понимаете, тягаться с тем, что написал художник, очень тяжело. То время было совершенно сумасшедшим по ритму, я работала, вечерами очень много печатала и разъезжала, передавая запрещенные сочинения. Солженицын тогда в Москве почти не бывал. Никаких дневниковых записей делать не успевала, да и это было опасно. Когда время промчалось, все заслонилось другими событиями. Но в 88-м году единственную статью о Солженицыне все же написала. Как справку для Сергея Залыгина, хотевшего печатать, кажется, "Раковый корпус". Подробно перечислила, что выходило, назвала "Архипелаг ГУЛАГ" и даже стихи Солженицына. Мою статью передали в "Книжное обозрение", где я вообще никого не знала. Вдруг оттуда сообщают, что статья на полосе, но нужно проверить факты. "Какие?" - "А откуда знаете, что Солженицына вывезли на самолете?" У нас в стране было фантастическое умение стереть память народу. Хотя с того времени прошло всего 16 лет. Ведь о самолете не одна я знала. Об этом было сказано и в газетах, и по телевизору. Но, видимо, выросло новое поколение, которое ничего этого не помнило. В редакцию газеты мне предложили прийти с документами. Я принесла справку о реабилитации. Собственно, меня позвали, чтобы познакомить с редактором, но тогда ничего не получилось. Телефон у него гудел непрерывно, распекала Госкомпечать. В то время редакторам уже разрешили брать материалы под свою ответственность, что он и сделал. Но ругали его бесчеловечно. Мне сказали, что если не будет организована поддержка статьи, нас просто сметут. А я даже представления не имела, как это можно сделать. На этом и ретировалась. Пока была в редакции, дверь открывали все время и спрашивали - Вас еще не взяли? На следующий день к ним приехали многие писатели - Кондратьев, Можаев... Все "вскипятились". Тысячу писем получили в поддержку. Правда, закончилось инфарктом для главного редактора. К литературе тогда был колоссальный интерес. На "Новый мир", обещавший печатать "Архипелаг ГУЛАГ", подписалось два с половиной миллиона человек...

Лидия Чуковская. "Отрывки из дневника":

"- А вы видели, - сказал мне вдруг Борис Леонидович своим обычным бодрым и громким голосом, - как ваша Люша прекрасно вышла на фотографиях? Решительно на всех. И ямочка на щеке! Я был очень рад. (В тот день, когда сделалось известно, что Пастернак получил Нобелевскую премию, Корней Иванович, взяв с собой Люшу, отправился поздравить его. Иностранные фоторепортеры запечатлели минуты поздравления, и фотографии появились на страницах многих иностранных журналов. Его трогательное желание порадовать этим сообщением меня рассмешило. Хорошо, если этих отличных фотографий, где воспроизведена даже ямочка, не пожелают заметить в Люшином институте".

- Среди Ваших публикаций есть воспоминания о Пастернаке. Он производил сильное впечатление? Или поражают случившиеся с ним события?

- И то, и другое. К тому же в тот период я жила в Переделкине, потому что болела и не ходила на работу. И день за днем наблюдала все эти события с того момента, как стало известно о премии. Это оказалось не чем-то отдаленным, о чем слышишь от других, а частью и моей жизни.

- У Пастернака написано, что "организованная жизнь всегда побеждает органическую"? Что такое "органическое" и "неорганическое" в Вашем понимании?

- Может, Пастернак совершенно другое имел в виду, но я слово "органический" заменяю на "естественный". Нелепо, когда человек получает приказы, идущие вразрез с его устремлениями. С разумным для него ходом вещей. Получается казенно организованный мир. Например, цензура, если мы говорим о литературе. Или халтура - если о прочем. Органическое - жизнь человеческой души и поступков. А организованная - то, что приписывается извне. При советской власти это постоянные собрания, на которых все умирали от скуки, но ничего не могли поделать. Пример наступления неорганического мира.

Корней Чуковский. "Дневник". Том 1-й:

"Почему-то считается, что Тараканище - сатира на Сталина (страшный и усатый). Между тем, эта сказочка написана в 1921 году, и Сталин цитировал ее на XIV съезде партии с указанием автора".

- Как относитесь к поискам скрытых смыслов в произведениях Корнея Ивановича, способных привлечь внимание публики?

- Спокойно, без большого интереса. Приметы времени. Помню, как мне позвонили из какого-то журнала и сказали: нам нужна "бомба". Сейчас многим очень нужно что-то подобное. Но если речь идет о литературе, то, полагаю, все "бомбы" уже давно взорвались. Вообще подобный интерес, в сущности, не должен быть там, где речь идет о культуре. Я часто думаю - хорошо ли, когда приходит громкое признание? А интересный писатель, создающий тонкие вещи, становится растиражированным массовым продуктом. Как пример можно взять сумки с портретами Есенина. Палка о двух концах. Поэтому, когда я говорю, что именами Чуковских интересуются узкие круги - это нормально. А вообще, конечно, хотелось бы, чтобы побольше людей читало книги. И думало. Всякий писатель ищет аудиторию, но получает ее по размеру своего дара.

текст Екатерина КУЗНЕЦОВА

Яндекс цитирования