ИС: Сегодня
ДТ: 1994. - 12 августа

Приезжаю в Переделкино на час и месяц потом болею

Как известно, первая дача Корнея Ивановича в Куоккале после отъезда Чуковских в Петербург весной 1917 года оказалась разгромленной. "И многое множество брошюр... с сокрушенным сердцем видел я, - писал летом 1923 года из Куоккалы Корнею Ивановичу Репин, - ...в растерзанном виде, на полу, со следами от всех грязных подошв валенок, среди ободранных роскошных диванов, где мы так интересно и уютно проводили время за слушанием интереснейших докладов и горячих речей талантливой литературы, разгоравшейся красным огнем свободы. Да, целый помост образовался на полках в библиотеке из дорогих редких изданий и рукописей, и под этим толстым слоем нестерпимо лопались, трещали стекла". В связи с этим вспоминаются и слова Лидии Корнеевны из книги "Памяти детства": "...человек, в особенности если он - личность, запечатлен в своих вещах: дом, созданный им, - это тоже он, тоже его подобие; маска, слепок, но не с мертвого лица, а с живого, работающей души... Вещи - они, как губка воду, имеют способность впитывать и хранить ушедшее время. Утрата вещей была для него (Чуковского - Е.К.) утратой любимого времени, в них запечатленного".

- Елена Цезаревна, у вас нет опасений, что дом Чуковского в Переделкино ожидает подобная участь?


- Судьба этих домов разная. До революции совсем молодым - Корнею Ивановичу было чуть больше двадцати - он жил в финской деревне Куоккале просто потому, что снимать квартиру в Петербурге оказалось не по средствам. Сначала жил у дачевладельца Павла Семеновича Анненкова, а потом Илья Ефимович Репин купил ему дом невдалеке от своих "Пенатов". Этот дом, в отличие от переделкинского, никогда музеем не был. Правда, в 70-е годы дирекция "Пенатов" делала попытки получить дачу Чуковского в свою собственность, с тем чтобы устроить в ней музей "Русские писатели на Карельском перешейке". Ведь в куоккальском доме бывали Леонид Андреев, Гумилев, Ахматова, Маяковский, Хлебников, Городецкий, Шкловский, Ремизов, Сологуб, Мандельштам - цвет тогдашней литературы. На знаменитые репинские "среды", на "воскресения" к Чуковскому, а иногда и в другие дни недели съезжались писатели, поэты, артисты, художники. В общем, этот дом многих помнил... Здесь в Куоккале, началась и "Чукоккала", и "Костры", и детские спектакли. Здесь же в 1915-1916 гг. написан был "Крокодил" - первая детская книга Корнея Ивановича, здесь начались и другие труды, разросшиеся затем в книги: "Чехов", "Рассказы о Некрасове", "Современники", не говоря уже о том, что именно куоккальские годы - начало всех его дальнейших некрасовских текстологических и комментаторских поисков. "Там, - как написала Лидия Корнеевна, - он обрел свою духовную родину".

Так вот, как мне рассказывала Елена Григорьевна Левенфиш - директор "Пенатов" в 70-е годы, дом Чуковского обкомовские власти не отдали, мотивировав свой отказ тем, что Корней Иванович помогал антисоветчику Солженицыну. И дом пустовал. Пока не сгорел.

Судьба переделкинского дома иная. Корней Иванович прожил в нем около тридцати последних своих лет. Там стояла вся его обширная библиотека - более пяти тысяч томов; там были написаны его поздние работы; туда приезжали к нему множество людей, которые навсегда запомнили его в этих стенах. После кончины Корнея Ивановича дом по-прежнему был полон. Посетители самые разнообразные: библиотекари, учителя, студенты, дети... Со всех концов света. Люди просили показать кабинет, в котором работал Чуковский. Так постепенно, как само собой разумеющееся, возник музей, мы, жившие в этом доме, превратились в экскурсоводов, у нас появились добровольные помощники, установились дни и часы приема экскурсий. По словам профессиональных музейных работников, дом Чуковского оказался одним из самых богатых литературных музеев страны - все экспонаты в нем были подлинные и все в комнатах сохранилось в том же виде, как и при Корнее Ивановиче. (В настоящее время часть экспозиции - в доме-музее Пастернака в Переделкино; что-то в музее Цветаевой в Борисоглебском переулке и Литературном музее) Картины Репина, Коровина, Грабаря, Ю. Анненкова, рисунки Маяковского, Ре-ми, Бориса Григорьева, Чехонина, Добужинского, редкие фотографии, в том числе репродукция портрета Корнея Чуковского работы Репина с его дарственной подписью, карикатуры, гравюры времен Некрасова... Книги с автографами Ходасевича, Розанова, Пастернака, Ахматовой, Зощенко, Маршака. Всех не перечислишь... Все, что стояло на книжных полках и висело на стенах, позволяло рассказать не только о Корнее Ивановиче, но и о его эпохе, о многом и о многих.

- Иными словами, в 70-80-е годы нашего века, когда во все поры общественной жизни, как сказал Антон Павлович Чехов примерно о тех же годах прошлого века, проникал "сволочной дух" отравляющий и без того затхлую вследствие правительственной реакции атмосферу, дом Чуковского был той самой живой водой...

- Возможно... Наши экскурсии, как я уже отметила, не были только рассказом о самом Чуковском. Мы не старались внушить посетителям, как сам он говаривал по разным поводам, что "чуден Чуковский при тихой погоде"... Достаточно было, например, снять с полки "Страну Муравию" Твардовского, куда своей рукой Александр Трифонович вписал строфы, вымаранные из книги цензурой, чтобы очень многое узнать и об этом авторе, и о том, что связано с его именем, о времени.

И, очевидно, не случайно у посетителей, как они говорили, создавалось впечатление присутствия в доме Корнея Ивановича - будто он только что вышел и с минуты на минуту войдет в комнату...

- Елена Цезаревна, на каких правах семья Чуковского занимала дом в Переделкино после смерти Корнея Ивановича?

- На птичьих. В этом и заключены истоки его сегодняшней разрухи. Как известно, поселок был построен специально для писателей по инициативе Горького в 1935 году. Предполагалось, что дачи будут кооперативными, но затем - передумали, и Литфонд стал сдавать дачи в аренду. В случае смерти писателя его семья должна была освободить это ведомственное помещение через два года. Но поскольку в то время Лидия Корнеевна еще числилась в Союзе писателей, нас не трогали. С января 1974 года после ее исключения из Союза писателей, занимать этот дом, с точки зрения власть предержащих, никаких оснований у нас не было. То, что дом функционировал как музей - а это не есть мое личное утверждение, тому свидетельство тринадцать толстенных книг отзывов посетителей с просьбами сохранить его для будущих поколений, - никого не интересовало. "Если вы у кого-то в долг взяли шубу, то по первому же требованию хозяина обязаны ее вернуть, - растолковывали мне. - Так же и этот дом. Он - не ваш. Выезжайте!" И Литфонд не мешкая начал судебный процесс.

- Какой это был год?

- ...очень интересный, 1982-й. Для Корнея Ивановича - юбилейный. Была организована комиссия по празднованию 100-летия со дня рождения Чуковского под председательством Сергея Владимировича Михалкова. И тут пришла повестка в суд. Я решила послать Михалкову телеграмму. На телеграфе были скверные перьевые ручки, которые так скребли бумагу, что оставляли невообразимую грязь. "Дорогой Сергей Владимирович! - царапала я. - Ставлю Вас в известность, что дом Корнея Ивановича Чуковского в Переделкине, работающий как музей и хранящий тысячи книг, среди которых есть и Ваши с дарственными надписями, сейчас будет уничтожен в результате судебного дела, начатого Союзом писателей". Протягиваю исписанный бланк в окошко телеграфистке. "Невозможно!" - восклицает она. Подумав, что ее недовольство относится к моему неряшливому письму, мысленно приготовилась отражать удар: сами, мол, виноваты, это от ваших безобразных ручек такие чернильные кляксы. И вдруг слышу: "Неужели замахнулись на нашу святыню? Но вы не волнуйтесь! Сергей Владимирович поможет". Однако вопреки ее ожиданиям Михалков, ничего, чтобы помешать суду, не сделал.

- То есть отписки не было?

- Ответ был достаточно своеобразен. В духе времени. На вечер памяти Чуковского в Союзе писателей, который вел Сергей Владимирович Михалков, ни Лидию Корнеевну, ни меня просто не пригласили. Между тем 100-летие Корнея Ивановича праздновалось довольно заметно: мы участвовали в вечерах в музее-квартире Блока, ЦДРИ, ВТО. Но граница между нами и Союзом писателей была проложена четко.

В результате мы оказались под судом. Десятилетия борьбы... Я могу показать вам гору повесток о выселении, угрожающих записок милиции. Этот бесконечный судебный процесс съедал массу времени, сил, нервов, бумаги, в конце концов...

- Так к сегодняшнему дню определился хозяин дома Чуковского в Переделкино?

В 1989 году, встав во главе Фонда культуры, Дмитрий Сергеевич Лихачев, неотступно сражавшийся за дома-музеи Пастернака и Чуковского в Переделкино (дом Бориса Леонидовича Пастернака Литфондом был вообще разгромлен на протяжении многолетней тяжбы), первым делом прекратил эти позорные суды. Музей Чуковского был снова взят под охрану государства и передан в аренду Фонду культуры. Фонд выделил средства на его капитальный ремонт. Казалось бы, конфликт исчерпан, можно, наконец, душой отдохнуть. Но не буду утомлять подробным изложением последующих событий. Скажу кратко: условия договора предусматривали вовлечение в строительные работы двух сторон - Фонда культуры и Литфонда. Литфонд от начавшегося ремонта самоустранился, а в самом Фонде культуры к тому времени произошли отнюдь не отрадные перемены - конфликт Лихачева со своими заместителями. Прибавьте к тому начавшуюся в стране инфляцию и прочее. Дом Чуковского оказался сбоку припекой. Строители, начав ремонт и разгромив дом и участок, внезапно прекратили работу. В довершение всего пострадало то, что было более или менее цело...

- И что с домом теперь?

- Отношение власть предержащих повернулось, по сравнению с упомянутыми годами борьбы на 180 градусов. Министр культуры Евгений Сидоров по собственной инициативе выразил готовность помочь дому Чуковского, издал приказ о создании в его стенах филиала Государственного литературного музея. Целесообразность этого решения активно поддержана директором Государственного литературного музея Натальей Владимировной Шахаловой. Но ведь, кроме благих желаний, необходимы и конкретные действия! Нужны деньги на ремонт, стройматериалы, строители. Со всем этим, увы, туго... Денег на культуру в государственной казне нет. Недавно я была в Переделкино. Черный сарай, прогнившие балконы, крошащиеся стены. Чудовищная картина... С ужасом приезжаю туда на час раз в полгода и болею потом месяц...

- А как обстоит дело с детской библиотекой в Переделкино, которая, как стремился к тому Корней Иванович, объединила бы писателей, артистов, художников, детей и книгу?

- Корней Иванович подарил эту библиотеку поселковому Совету. Она стала областной, казенной, со всеми вытекающими отсюда последствиями... Ни разу, приезжая в Переделкино, не видела ее открытой. Может быть, мне просто не везло...

- В представлении большинства Чуковский остается лишь добрым сказочником - "дедушкой Корнеем". Однако доктор Оксфордского университета Корней Иванович Чуковский - это прежде всего литературный критик, публицист, переводчик, текстолог, мемуарист, исследователь детского творчества, детской психологии, наконец. Насколько востребовано его литературное наследие?

- На этот вопрос отвечу на правах человека, которому Корней Иванович завещал свой архив, свое авторское право с такими словами: "Уверен, что она поступит по совести со всем оставшимся имуществом". Стараясь поступить "по совести", я пыталась обнародовать ту часть архива, которая казалась мне общезначимой.

Чуковский начинал как газетчик, ничего не писал в стол. Это необходимо подчеркнуть. Что же из неопубликованного осталось после его смерти в 1969 году? Дневник, который он вел всю жизнь, "Чукоккала" и колоссальный архив - письма Блока, Репина, Волошина, Горького, Гумилева, Бунина, Ходасевича, Зощенко и т.д. Однако в силу тех причин, о которых я уже говорила, Корнею Ивановичу в нашей стране действительно было отведено лишь место сказочника. Даже книга "От двух до пяти" из-за того, что там была глава о борьбе с чуковщиной, после его смерти долго не переиздавалась - вышла лишь в середине 80-х в детгизовской "Библиотеке мировой литературы". Аналогичная картина - с публикацией дневника. Во-первых, там всюду упоминается Лидия Корнеевна. Во-вторых, до 1988 года целые списки имен у нас были под запретом - Гумилев, Ходасевич, Замятин, Пильняк, Пастернак.

В 1972 году я подготовила заявку для издания "чуковского" тома "Литературного наследства". Туда должен был войти дневник, письма, воспоминания, "чужие рукописи", сохранившиеся в его архиве. Но, хотя там и работали друзья Чуковского, максимально ему сочувствующие - Сергей Александрович Макашин и Илья Самойлович Зильберштейн, эта затея оказалась тогда обреченной на неудачу...

Что же в конце концов увидело свет? За двадцать с лишним лет вышла - в обстриженном виде - "Чукоккала" (М.: Искусство, 1979); первый том дневника, 1901-1929 (М.: Сов. писатель, 1991) - сейчас мыкаюсь с изданием второго тома. Промелькнули в печати какие-то отдельные письма - но, в общем, вся переписка Чуковского остается поныне неизвестной читателю. Удалось выпустить том его критических статей (Б-ка "Огонек", М., 1990. Т. 2). Статьи Чуковского о детской литературе, разбросанные по газетам и журналам, в которых Корней Иванович очень много внимания уделял преподаванию литературы в школах, так и не удалось издать в виде сборника.

Вы спрашиваете, где архив Чуковского? Большая его часть - в Российской государственной библиотеке.

- Подвергались ли книги Корнея Ивановича пиратским нападениям издателей?

На имени Чуковского наживаются сплошь и рядом. Не однажды я выступала в прессе с призывом к издателям, выпускающим беззаконно какую-либо книгу Чуковского или его перевод (пересказ) для детей, - связаться с моими юридическими представителями, заключить договор, выплатить гонорар, который был бы направлен на ремонт музея Чуковского в Переделкино.

Часто книги издаются на низком профессиональном и полиграфическом уровне. Иногда без имени Чуковского как автора или переводчика. Или вообще под другой фамилией. С трудом привыкаю к современным иллюстраторам. Я привержена первым иллюстраторам его книг - Анненкову, Добужинскому, Ре-ми, Конашевичу, Рудакову, Радлову, Ротову, Сутееву. Сам Корней Иванович любил рисунки предметные. Такие, по которым ребенок мог бы рассказать о том, о чем написаны стихи. Он был противником жестокости в детской книге. Скажем, Чуковский всегда просил художников не изображать Бармалея страшным - к сожалению, это пожелание Корнея Ивановича забывают нынешние иллюстраторы. Иногда просто тошно брать в руки книжку. Мне не нравится американизация наших современных рисунков в детских книжках, многочисленные заимствования у Диснея. Чуковский любил русскую фольклорную традицию - особенно ему нравились рисунки Юрия Васнецова, который иллюстрировал и "Краденое солнце", и "Путаницу", и "Пятьдесят поросят". В современных иллюстрациях к сказкам Чуковского меня раздражает эклектичность. Нередко всю книжку можно разложить "по художникам". Например, акула срисована у Ротова, горилла - у Конашевича. Причем все в значительно ухудшенном варианте.

Елена Константинова

Яндекс цитирования