ИС: Прямые инвестиции, №07 (63), 2007

"Ну, спасибо тебе, дедушка, за солнышко!"

Корней Чуковский - один из самых любимых советских писателей, и, казалось, его наследников ждет сладкая жизнь. Но вышло наоборот. Он оказывался не всегда "советским", а порой даже и не писателем - в годы гонений переходил в разряд переводчиков и критиков. Перед его дочерью Лидией Корнеевной стояла нелегкая задача - сохранить память о его творчестве.

Квартиру на Тверской, 6 Корней Иванович Чуковский получил перед войной. Обстановка не сохранилась. Остался один шкаф - в кабинете писателя, который после его смерти занимала его дочь, Лидия Корнеевна. Прочая мебель и личные вещи Чуковского переместились в его музей в Переделкине. В квартире осталось лишь самое необходимое. Скромный ремонт сохранил ее первоначальную планировку. Не будь она так загромождена книгами и рукописями, ее саму можно было бы принять за музей. Здесь состоялась наша беседа с внучкой Чуковского Еленой Цезаревной.

- У Корнея Ивановича было пять внуков. Вы с матерью почти всегда жили отдельно. Как получилось, что, невзирая на это, именно вы оказались самым близким для него человеком, его главным помощником, редактором и наследницей?

- Корней Иванович ко всем детям относился одинаково, больше всего жизни вложил в своего внука Женю, ребенка погибшего младшего сына, который просто рос в его доме. Но так сложилось, что в последние годы Корнея Ивановича остальные внуки были вовлечены в свои дела, и я немножко больше ему помогала. Что касается работы, то в этом смысле ближе ему были его старший сын Коля и моя мама. Но за четыре года до смерти Корнея Ивановича Николай Корнеевич умер, а Лидия Корнеевна вошла в такую немилость у власти, что невозможно было рассчитывать на ее работу с издательствами.

Я считаю, что в какой-то момент у него просто не осталось выбора, и за несколько дней до смерти он написал завещание на мое имя. Не потому, что я была самой близкой. Так получилось.

- Какова судьба других внуков и правнуков Чуковского?

- Все они живут в России. Старшая внучка, Наталья Николаевна, по-домашнему Тата, всю жизнь занималась медициной и сейчас ученый секретарь Института вирусологии. Она продолжает работать. У нее трое детей, и у одной дочери у самой уже пятеро детей. Затем идет мой ровесник, Николай Николаевич, или Гуля. Он радиоинженер и преподает до сих пор. Следующий по возрасту внук Женя умер в 1998 году. Последний младший внук, Дмитрий Николаевич, к счастью, здоров и вполне процветает.

- Насчет России я почему-то так и думала. Корней Иванович был очень связан с народом, культурой, страной...

- И, конечно, с языком. Ни у кого из нас не было мысли уезжать. Да и возможности тоже.

- Чуковский - один из самых любимых советских писателей, и казалось, его наследников ждет сладкая жизнь. Но вышло наоборот.

- После смерти Корнея Ивановича в очередной раз "репрессировали" и с изданиями его было очень слабо. Он принадлежал к поколению людей, которых нельзя было упоминать слишком часто: Замятина, Гумилева, Ходасевича. Даже Блока собрались уважить только к столетию. Издали тома "Литературного наследства", создали литературный музей, Шахматово Лесневский отбил, занимаясь этим лет тридцать.

Что касается Корнея Ивановича, то у него выходили только детские книги, и то немного. Ничего больше издать было нельзя - даже дневники, потому что там упоминались не те лица.

Я как-то подумала, что вот принято ругать наше время, но для памяти о Корнее Ивановиче перестройка дала многое. Сейчас все, о чем мечтали в смысле издания дед и мама, мне дается само собой. Корней Иванович пишет в дневнике, как у него из собрания сочинений выкидывают критические статьи. Сейчас ничего этого нет. В 1990 году в "Библиотеке "Огонька" осуществлено издание двухтомника, в который вошло то, что публиковалось да 1930-х годов и потом не издавалось. У этого двухтомника был такой тираж, какой сейчас невозможно себе представить: 1,8 млн. экземпляров. Первый том - сказки и "От двух до пяти", а второй вышел так, как хотел сам Корней Иванович. Когда в 1960-х годах у него повыкидывали многое из его последнего прижизненного собрания, он составил так называемый "7-й том": те книги и статьи, которые он бы хотел включить в свое собрание сочинений, но многое даже и не предлагал издательству. Этот "Седьмой том" и вошел в двухтомник "Огонька".

Потом, в 1991 году, напечатали первый том дневника Корнея Ивановича. Судьба этой книги очень счастливая. С тех пор дневник выходил уже три раза, и почти нет работ об этой эпохе, в которых бы на него не ссылались. Это важная часть архива, которая вошла в литературоведческий оборот. Затем в 2000 году издательство "Терра" начало публиковать Собрание сочинений. Вышло уже 13 томов, осталось еще два, которыми я в настоящее время и занимаюсь. Это письма Чуковского, и работать с ними непросто. Корней Иванович писем не датировал и не оставлял копий.

Новое 15-томное собрание сочинений тоже неполное. Когда издание начиналось, меня спросили, сколько будет томов. И я с бухты-барахты сказала: 15. А оказалось, что в них не вмещаются некоторые дореволюционные книги и статьи...

Потом, дважды, выходила "Чукоккала". В 1999 году тексты с комментариями, а сейчас, перед юбилеем, альманах вышел в издательстве "Русский путь" в том виде, в каком сам Корней Иванович хотел его опубликовать, - и даже лучше, потому что в то время он не мог подать в издательство записи Гиппиус, Замятина или Гумилева, а сейчас никаких цензурных вопросов не возникало. Это последнее, что, как я считала, нужно было выпустить в свет.

Дневник, собрание сочинений, "Чукоккала" - все издается. В общем, мне кажется, все, что он написал, опубликовано и доступно заинтересованному читателю.

- А что не получилось?

- Из изданий - даже затрудняюсь сказать. Другое дело, что архив не разработан. Но это связано с почти полным отсутствием исследователей. Из тех, кто занимается Чуковским, я бы могла назвать Евгению Викторовну Иванову, с которой мы вместе готовим собрание. Мирон Петровский - автор первой книги о Чуковском и составитель сборника его стихов в Библиотеке поэта. Но он оказался в Киеве, в другой стране. Сейчас вышла книга Ирины Лукьяновой - огромная монография. Вот, пожалуй, и все.

- Памятник Чуковскому вы не хотели бы поставить?

- Я считаю, что делать это должны не внуки. Памятник когда-то хотел поставить Образцов и много об это говорил. Однако в то время власти были против. Потом, под большим нажимом, в 1992 году открыли мемориальную доску, которая висит на нашем доме. А памятник Корнею Ивановичу стоял в Переделкине. Это интересная история. Там был детский туберкулезный санаторий, куда он очень часто ходил. Он любил с детьми общаться. Ему это нравилось, это не было для него усилием. И вдруг я увидела по телевизору, что санаторное руководство открывает памятник. На его открытии выступал сам директор. "Мы построили этот санаторий в писательском поселке, - сказал он, - думая, что писатели будут приходить и заниматься с нашими детьми. Но изо всех приходил один Чуковский. Ему мы и ставим памятник". Однако вскоре санаторий выселили, участок захватили, и где теперь памятник, я не знаю. А других нет, и, честно говоря, я об этом даже не думаю.

После смерти Корнея Ивановича были предложения назвать его именем школу, детский сад, библиотеку, но во всем этом отказали, и я больше не хлопотала, считая, что это не мое дело. Мое дело хранить, помочь каким-то изданиям, а остальное - как получится.

- То, как Корней Иванович общался с детьми, - особый сюжет. В предисловии к одному из изданий "От двух до пяти" он пишет: "Где бы я ни очутился, я, ни минуты не медля, прямо с парохода или с поезда бежал к детворе - в детский сад или в детский дом..."

- И в дневниках об этом много. Например, он описывает случай: дело было на Кавказе, в жару, летом. И он с вокзала, даже не положив вещи в гостиницу, идет в Детский парк культуры и отдыха, о котором прочел в газетах, и страшно негодует, что это не детский парк, а сплошное надувательство. Еще он очень любил приходить в школу и что-нибудь спрашивать. К примеру, когда родился Гоголь. И если кто-то этого не знал, сердился: чем занимается учитель? Он был человеком увлеченным и очень дотошно относился ко всему, что делал. Надо видеть его корректуры: они сплошь в пометках. Поэтому живут его переводы и пересказы до сих пор: и "Барон Мюнгхаузен", и "Робинзон Крузо", и "Том Сойер", и "Принц и нищий", и О' Генри. Так что, я думаю, у Корнея Ивановича завидная судьба в литературе.

- А за рубежом его читают?

- Думаю, не особенно. Потому что Корней Иванович не разрешал переводить свои книги. Но он очень дружил с японцами, которые его уважали и создали целое издательство. Его детские книги они много издавали и издают.

- Почему же он не разрешал переводить? Ведь он знал много языков и мог контролировать, что получается?

- У него было языковое чутье. В гимназии его учили латыни и греческому, и он читал по-итальянски, по-французски, по-немецки. Но считал, что по-настоящему знает только английский. И когда в Англии захотели переводить его "Современников", он телеграфировал "Don't", и очень критиковал английское издание "От двух до пяти", потому что мог это прочитать.

"От двух до пяти" - очень важное для Корнея Ивановича произведение.

И потому, сколько энергии и мыслей в него вложено, и просто потому, что оно писалось всю жизнь. С 1911 года и до середины 1960-х, причем каждая следующая редакция перерабатывалась настолько, что, по сути, становилась новой книгой.

У него была такая книга в 1911 году - "Матерям о детских журналах". В ней он писал: "Я прошу сообщать мне все, что вас заинтересует в вашем или чужом ребенке". О том же он говорил в предисловиях ко всем изданиям "От двух до пяти", и ему отвечала

вся страна. У Корнея Ивановича были мешки писем, которые он хранил и которыми очень гордился, называя себя "всесоюзной мамашей". Эту книжку часто рассматривают как собрание анекдотов о детях. Между тем там много важных мыслей о детской психологии, о развитии языка и 13 заповедей для детских поэтов.

Существуют его письма о "Крокодиле", адресованные Реми - художнику первого издания "Крокодила". Сказка начала выходить в детском приложении к "Ниве" в 1917 году. Для каждого следующего номера Корней Иванович писал по шесть строф.

И вот меня поразило, что он не только слышал свои стихи, но и видел их, как кино. Каждый номер он расписывал художнику, объясняя, какие должны быть рисунки. К сожалению, сейчас иллюстрации к его сказкам бывают чудовищные. Какие-то компьютерные зайчики! Но сейчас искусствоведы не анализируют детские книги.

- Работая с рукописями, вы открывали для себя что-то новое в вашем деде?

- Чем больше с ними знакомишься, тем яснее видишь, что это поразительная жизнь, фантастическая энергия. Розанов назвал Корнея Ивановича человеком, который "сам себя на верстаке сделал". И это правда. Его выгнали из гимназии, и все, что он знал, он выучил сам. Правда, он был убежденным сторонником самообразования и считал, что человек знает только то, что хочет знать.

- Большую часть архива вы передали в Ленинскую библиотеку. Какова его судьба в главном книгохранилище России?

- Я начала передавать архив в 1970-е годы, когда заведующей была С.В. Житомирская, и с ней мы составили график передачи, но потом ее сняли и в отделе сменилось шесть заведующих. В итоге те сотрудники, с которыми я имела дело, ушли, и все планы оказались сорваны. Отдел рукописей постоянно закрывался. Дважды - полностью, на три года, а сейчас в связи с переездом снова прекращает работу. Есть много огорчений. Архив писем читателей и родителей по книге "От двух до пяти" Корней Иванович собирал с 1911 года, у него было документировано каждое детское высказывание, которое он приводил. Письма были разложены по изданиям книги. Книга "От двух до пяти" при жизни автора выходила 21 раз. В Отделе рукописей эти родительские письма о детях разложили по фамилиям корреспондентов. Представляете себе - ему писал, скажем, из Владивостока Петров. И кто это, и как теперь этого Петрова искать? Картина нарушилась.

И еще о библиотеке. Ко мне пришла исследовательница, и говорит: "Дайте мне 11-й том нового собрания сочинений Корнея Ивановича, потому что в Ленинке мне отказали". Как может недавно вышедшее издание там отсутствовать?! Я считаю, что обращение государства с библиотекой и ее собственное обращение с гражданами демонстрирует полное неверие в необходимость гуманитарного образования. Ну как можно главную библиотеку страны закрывать на три года, как это произошло в 2000 году?

- А как можно городские библиотеки закрывать, районные, сельские?

- Это вообще непонятно. В этой квартире жили 11 человек. Здесь негде было ногу поставить. Я приходила из школы и шла в Ленинскую библиотеку. Там был зал для школьников, и я училась там.

- Кстати, об учебе. Ваши дед, мать и дядя были писателями, а вы выбрали технический вуз и 34 года проработали в химическом институте. Это был юношеский протест?

- Я потому и поступила в технический институт, что не хотела быть внучкой Чуковского, у которой во всех редакциях друзья и знакомые. Хотелось идти своим путем. А потом все повернулось так, что я оказалась именно внучкой. Кроме того, я окончила школу в 1949 году. Судьба матери и дедушки была на моих глазах, и в тот момент она была чудовищной. Корней Иванович работал над примечаниями к Некрасову. "Бибигона" запретили, "Крокодила" давно запретили, сказки не издавались, как детский писатель он не упоминался. Не было такого детского писателя!.. Мама вообще занималась литправкой. Работы не было, денег тоже. Но об этом я не думала.

Просто в моем представлении то, чем они занимались, казалось ненужным, а нужным - что-то практически полезное. Мне кажется, так и сейчас рассуждает наше руководство. Нужны дороги, нужна медицина, нужны квартиры, а о культуре - ни слова.

- Да, и главное - нужна национальная идея. А где она, как не здесь? Что-то у них наверху в их светлых головах не ладится, искра не проходит, наш паровоз никак не заводится.

- А он никогда при таком отношении к гуманитарным наукам, к библиотекам, архивам, музеям и не заведется. Возьмем, например, Солженицына. Он все-таки автор многих гениальных вещей. И что? По телевизору нам читают отрывки из "Архипелага"? В школе проходят "Архипелаг"? Я просто поражаюсь. Мы имеем вполне наглядные ценности, но их не пропагандируем. Два года назад я была в Архангельске. На меня очень хорошее впечатление произвели тамошние учителя и областная библиотека.

Но что до них доходит? До 1991 года они получали книги, а потом все изменилось.

- В 1960-х годах Александр Солженицын жил у вас в Переделкине. Вы помните свою первую с ним встречу?

- Конечно. Его пригласил Корней Иванович, которому, кстати, принадлежит первый в мире печатный отзыв на "Ивана Денисовича". Это получилось случайно. Он отдыхал в Барвихе вместе с Твардовским. Тот дал ему рецензировать одну из редакционных рукописей, и Корней Иванович написал статью, которая сейчас вышла в 10-м томе его собрания. Она называлась "Литературное чудо", предназначалась не для печати и была внутренней рецензией на вещь совершенно нового, неизвестного автора. Корней Иванович ничего о нем не знал: рукопись была под псевдонимом А. Рязанский. А спустя какое-то время, когда повесть вышла и ее перевели на разные языки, Корней Иванович проанализировал эти переводы в своей книги "Высокое искусство". Он писал, что "Ивана Денисовича" очень трудно переводить и что сделано это было плохо и поспешно.

И дальше уже Александр Исаевич вспоминал, как совершенно случайно услышал по радио именно эту главу из книги Корнея Ивановича, захотел с ним познакомиться и приехал в Переделкино. После этого они виделись, но не часто.

Но когда в сентябре 1965 года у Солженицына конфисковали архив, с этой нерадостной вестью он явился к Корнею Ивановичу. В Рязани ему плохо жилось. Очень неудобно, так как квартира располагалась в доме, где гудели грузовики. А теперь, после конфискации архива, он вообще плохо понимал, что с ним будет, и ему казалось, что спокойнее остаться в Москве. Корней Иванович все это выслушал и, поскольку в это время Николай Корнеевич был в отъезде, предложил Солженицыну пожить в его комнате в Переделкине. С этого началось уже более близкое с ним знакомство и Корнея Ивановича, и всех нас. Сначала он жил на даче, потом здесь, на Горького, потому что тогда у него не было квартиры в Москве. То есть вообще он ненавидел жить в городе, но, приезжая по делам, всегда останавливался у нас. Так тянулось довольно долго.

А перед высылкой он несколько лет жил у Ростроповичей, но осенью 1973 года от них уехал. Обоим стали запрещать концерты и записи, и Александр Исаевич вернулся к нам в Переделкино, куда за ним и пришли 9 февраля 1974 года. Это было не при мне, и о том, как все происходило, я знаю от мамы.

Дом наш рушился, и мы то и дело просили какие-то материалы для его починки. Тогда же ничего нельзя было купить, а можно было только получить. И вот к нам пришли какие-то люди и сказали, что они по поводу ремонта. Обошли дом, открыли дверь комнаты, которую занимал Александр Исаевич. Он сидел за столом. А мама сказала, что у нас еще сторожка разрушается. Повела им показывать, вышла и увидела, что там еще люди и машины стоят. Но тогда ей ничего абсолютно не сказали, попрощались и уехали. В воскресенье еще успели приехать попрощаться Юрий Любимов и Можаев.

- Но все всё поняли?

- Конечно. В то время кампания уже шла во всех газетах. "Правда" напечатала "Путь предателя", и мы чувствовали, что что-то будет. На следующий день в понедельник (это было 11 февраля) Александр Исаевич сам приехал в Москву, позвонил и сказал, что будет у нас после работы, часов около шести. А в четыре маме позвонили и сообщили, что он арестован. Когда я вернулась с работы, то нашла записку: мама пошла в соседний дом, где в то время уже жил Александр Исаевич. Это была квартира его новой жены, куда его, кстати, не прописали. Я помню, "Немецкая волна" пела: "Я Москвы не представляю без такого, как он, короля". После высылки у нас в печати Солженицына вообще не упоминали. Как не было.

- Вы первой заявили о необходимости его возвращения в Россию. Почему именно вы? Ведь в начале перестройки многие в СССР были в этом заинтересованы?

- В конце 1980-х во время экскурсии по дому Чуковского в Переделкине меня спросили: "А почему Солженицын не вернулся в Россию?" И я ответила, что, наверное, потому, что он лишен гражданства. "Но ведь он говорит, что любит свой народ?" - "Он здесь родился, преподавал, воевал! Он такая же часть народа, как и вы, и почему он должен кому-то что-то объяснять?" Те, кто спрашивал, ретировались, а я, послушав все это, села и написала заметку "Вернуть Солженицыну гражданство СССР". Совершенно случайно она попала в "Книжное обозрение", где я никого не знала. И вдруг мне звонят: "Ваша статья у нас на полосе, но нам нужно кое-что уточнить. Откуда вы знаете, что Солженицына вывезли на самолете?"

- Вас Александр Исаевич называл "начальник штаба моего". С самого момента вашего с ним знакомства и все время ссылки его связь с Родиной осуществлялась через вас. Как получилось, что вы стали его "адъютантом"?

- Александр Исаевич не жил в Москве, а тут было много разных дел. Нужно было передать рукопись, получить рукопись, напечатать, отнести и так далее. Он в Москве бывал только проездом, у него здесь поднималось давление. Он приезжал, оставлял поручения и уезжал. После высылки его связь с Родиной осуществлялась совсем не через меня.

- Кроме того, Лидия Корнеевна ведь продолжала оставаться под запретом. Советская власть ее с самого начала не жаловала. Уже в середине 1920-х (и в 20 лет!) ее выслали в Саратов. В начале 1940-х преследовали за повесть "Софья Петровна" и при жизни почти не публиковали.

- Не совсем так. В 1960-х вышла ее "Лаборатория редактора" и статьи о Герцене. Ее приняли в Союз писателей. Она была уважаемым человеком. Но это продолжалось до тех пор, пока не началось дело Бродского, которое несколько испортило ее реноме. С Фридой Вигдоровой она выступала в его защиту. Потом она подписала протесты по поводу ареста Синявского и Даниеля, потом иностранное радио передавало ее письмо к Шолохову. Это уже было совсем плохо, но пока жив был Корней Иванович, ее не трогали, а просто перестали печатать.

После его смерти в 1969-м она подготовила к изданию первое посмертное издание Ахматовой. Его остановили, и оно вышло без ссылки на нее аж в 1976 году. Потом ее исключили из Союза и не только ничего не печатали, но и имени ее нельзя было упомянуть. Когда я составляла для "Советского писателя" сборник воспоминаний о Чуковском, редактор издательства сказал: "Главное, чтобы нам не подсунули Лидию Корнеевну".

- Все так. Но при этом вы отрицаете, что Лидия Корнеевна была, правозащитницей. А кем же она тогда была?

- Ни она, ни Солженицын из тех людей, которые имели свою профессию, - не были исключительно правозащитниками. Что они отстаивали? Свои взгляды! У Лидии Корнеевны расстреляли мужа, крупного физика, и саму ее чудом не арестовали. Конечно, она была человеком определенных взглядов, не согласным с этой зверской политикой и на всю жизнь ушибленным 37-м годом и теми расправами, которые происходили и с ней, и с Ахматовой, и со всеми вокруг. Конечно, все они были люди со своими принципами, но это не были те борцы, которые выходят сейчас на площадь.

- Какова роль правозащитников в истории нашей страны? Она однозначна?

- Я всегда возмущаюсь, когда ругают шестидесятников. Это были честные люди, в своей области очень продвинутые. Они просто отстаивали свое дело. Солженицын чего поначалу добивался? Хотел напечатать "Раковый корпус" и высказать свои взгляды на наш архипелаг ГУЛАГ. Я всегда была на стороне тех людей, которые отстаивали свои взгляды. Правозащитники по профессии - это другое дело. Хотя здесь надо подходить очень осторожно, так как советская власть лишала людей работы и не оставляла выбора. Все же когда защиту прав превращают в дело своей жизни, не имея никакого другого, это мне менее понятно. При этом для меня бесспорно, что такие организации, как Комитет солдатских матерей, "Мемориал", должны существовать.

- Ваша мама вспоминала, что Ахматова была против ее выступления в защиту Пастернака, потому что этим можно было навредить отцу. Где грань, за которую в борьбе за свои взгляды переступать нельзя ни в коем случае?

- Она хотела протестовать на собрании Союза писателей по поводу исключения Пастернака. Мать его обожала, знала наизусть все его стихи, с ним дружила, у него бывала в гостях. Как же так? Ведь это уже предательство получалось. И то она тогда послушалась Анну Андреевну и на это не пошла. А на счет грани - это ведь вопрос не теоретический. Например, с солженицынским "Архипелагом" связана одна трагическая история. Александр Исаевич просил уничтожить все копии, но одна женщина - из тех, кто их прятал, - пожалела и не сделала этого. В итоге экземпляр нашли, и она повесилась. Идти можно, докуда дойдешь, докуда допустят.

- Даже с коляской на Красную площадь? Даже если своими действиями ты подставляешь под удар близких людей?

- Эта зависит от того, в какой мере судьба Чехословакии стала частью вашей жизни. Я о Чехословакии говорю, чтобы Наташу Горбаневскую выгородить. Она за свой протест дорого заплатила. Сидела много лет в психушке. Человек сам не знает своих границ и каждый раз заново решает, как далеко он может зайти. Андрей Дмитриевич Сахаров - ведь он же никуда сперва не шел. Его просто закручивала эта воронка. Сначала он бился за какие-то понятные вещи. Написал "Мир, прогресс и права человека", ему это спускали, а когда он начал снова выступать, с ним уже боролись. У нас такие чудовищные вещи творились, что, если бы не было этих людей, непонятно, как бы мы жили.

Я удивляюсь, как это сейчас на них вешают всех собак, а портреты Дзержинского красуются во всех милициях. Я не знаю, что надо нашему обществу, чтобы оно отличило добро от зла.

Саша Канноне

Яндекс цитирования