ИС: Внучка Айболита, Час
ДТ: 04.08.1999

Внучка Айболита

Этими днями в Юрмале отдыхала внучка великого детского писателя Корнея Чуковского — Елена Цезаревна

       

«Дочь Цезаря выше подозрений», — шутит Чуковская.
Человеку неискушенному этой пословицей можно втереть очки».
По образованию она химик и 34 года проработала в системе АН СССР.
Но примерно с середины 60-х стала заниматься, как сама говорит, «полулитературными делами».
Помогала Солженицыну, когда он писал «Архипелаг ГУЛАГ»:
собирала материалы, перепечатывала текст. Так постепенно втянулась в «подпольную» работу.

Жить на разгоне
— Мой отец, Цезарь Самойлович Вольпе, — литератор, специалист по символистам и Мандельштаму. К сожалению, мои родители рано развелись — мне было года два. Потом мама снова вышла замуж — за крупного физика Матвея Петровича Бронштейна, которого арестовали в 37-м и расстреляли. А отец погиб во время войны.
— Какое место в вашей жизни занимал дедушка Корней?
— Корней Иванович, казалось, был ВСЕГДА — человек необычный, в каком-то смысле очень легкий. Мемуарист Непомнящий сравнил общение с ним с подключением к аккумулятору, который надолго заряжает тебя энергией.
Корней Иванович обладал какой-то невероятной общительностью. В Переделкине у нас сам собой образовался музей, причем его никто специально не устраивал. Просто после смерти Чуковского сюда пошел народ: кто-то с ним когда-то фотографировался, кого-то он в больницу устраивал, у кого-то выступал в пионерском лагере. Он массу людей охватил своими письмами, своим голосом и просто интересом. Он не мог пройти мимо человека. Ужасная привычка: когда мы шли гулять, он останавливался буквально с каждым...
Неожиданно для меня Корней Иванович завещал мне весь свой архив — огромный. Это оказался такой вал... А уже слепнущая Лидия Корнеевна делала огромную работу по Ахматовой (сейчас в Москве вышел трехтомник ее «Записок»). И это все меня развернуло в сторону, скажем пышно, литературоведения. Занимаюсь публикациями из архивов, комментированием... втянулась.
А раньше я печатала для Корнея Ивановича, письма разбирала, библиотеку расставляла. Он ненавидел безделье и болтанье. Может, поэтому я себя странно чувствовала в вашем санатории первое время — в оторопи. Потому что я привыкла жить на разгоне.

Живой Мойдодыр
— В нем была настоящая демократичность, может быть, оставшаяся от прошлого века. Ему одному из первых поставили в Переделкине телефон. Вот он сидит работает. Ему звонят: Корней Иванович, пойдите там в деревню Измайлово и передайте, что молоко привезли. Он безропотно шел и передавал, считая это в порядке вещей.
Помню, когда он отдыхал в Барвихе (правительственный санаторий), его страшно удивляло, что за каждым приходила машина, человек садился и никого не подвозил. Однажды он попросил одного бонзу взять с собой его гостя, а тот даже не обернулся и поехал. Корней Иванович вслед ему швырнул палку.
Он был человек неожиданный. Непростой, я бы сказала, не прямой. И очень настраивающийся на волну собеседника. Поэтому человеку казалось, что поговорить с Чуковским — легче нету. Но в какой-то момент Корней Иванович мог выкинуть неожиданные вещи. И это ошарашивало. Эксцентричен? Нет, скорее он был «нормален». Потому что мы все очень зажаты, а он позволял себе быть самим собой. Но — не всегда.
Вот, помню, в 68-м, во время событий в Чехословакии... Приезжаю в Переделкино вся в волнении. А он терпеть не мог разговоров о политике. Слушает меня с интересом: «Да? А я ничего не знал...» Он рано ложился спать; лег и в этот раз, а я взяла почитать журнал «Нью-Йоркер» (ему из Америки присылали). Смотрю: там — о Чехословакии, где события расписаны по минутам. И все у него подчеркнуто, с репликами на полях... все знал.
Потом, уже под Новый год, к нам приехали чехи из газеты «Литерарны листы». Попросили об интервью, долго разговаривали с Корнеем Ивановичем, подружились. Он их пригласил отужинать.
Тому уж я была свидетельницей: сидим за столом, симпатичные журналисты. Вдруг один из них говорит: «Корней Иванович, вы только подумайте, нас называют штрейкбрехерами». А он отвечает: «А вы и есть штрейкбрехеры». И как пошел на них... Я запомнила, потому что мне было их очень жалко.
Да, Корней Иванович был человек нелегкий. Но очень живой. В Подмосковье его до сих пор помнят как ЖИВОГО.

Солженицын и Чуковский
— Корней Иванович отдыхал в Барвихе вместе с Твардовским. Тот сказал, что в редакцию поступила рукопись от автора, подписавшегося Рязанский. Называлась она «Щ-852». И дал ее Чуковскому на отзыв. Это был «Один день Ивана Денисовича». И первая в мире рецензия на него принадлежит Чуковскому. Называлась она «Литературное чудо», там он пишет, что с этой книгой в литературу приходит большой писатель. Сразу понял масштаб этой личности.
Корней Иванович был крупным теоретиком художественного перевода. У него есть книга «Высокое искусство». И вот ему прислали сразу семь переводов «Ивана Денисовича» на английский. Он прочел и сказал, что перевели ужасно, и написал об этом статью. Позже Александр Исаевич рассказывал, что, будучи в Пушкинских Горах, ехал на велосипеде и услышал, как читали эту статью по радио. И тогда он приехал в Переделкино — познакомиться.
В то время Солженицын жил в Рязани, и виделись они редко, пока не случилось беды — конфисковали архив Солженицына. Он приехал к Чуковскому. Тот был потрясен его состоянием и предложил ему поселиться в Переделкине, считая, что здесь меньше шансов случайных действий местных властей, которые придется расхлебывать. Александр Исаевич согласился и с той поры частенько там жил.
Какой-то год писатель жил у Ростроповича, после чего музыканта стали притеснять, никуда не выпускали, Вишневскую снимали с ролей, словом, перекрыли все. И Александр Исаевич сказал, что не может видеть, как один художник губит других художников. И уехал оттуда.
...Елена Цезаревна продолжает относиться к Солженицыну с пиететом. Ироническое отношение молодежи к экс-вермонтскому старцу — это реалии другой жизни.
— А сейчас вы поддерживаете с ним отношения?
— Конечно. Сегодня день рождения его жены, Натальи Дмитриевны, ей исполняется 60 лет. Я буду ее обязательно поздравлять.

Все здорово, если не думать...
— На фоне нечистоплотной возни вокруг Ельцина и иже с ним культурная жизнь России — как она проходит?
— Я совершенно выпадаю из всяких гостей, встреч, тусовок. Я с волнением смотрю телевизор и читаю газеты, но совершенно не знаю нашу правительственную элиту, не имею никакого представления об их жизни. Единственно — ощущение ужаса(не от страха, а от возмущения) от того, что в тех кругах происходит, и тотального недоверия уже ко всему: к тому, что кто-то ворует, или к тому, что не ворует. Все может быть — такое ощущение.
Процитирую вам Глазкова:
     «Я на жизнь взираю из-под столика.
     Век двадцатый, век необычайный.
     Чем он интересней для историка,
     Тем для современника печальней».
...Все это мое литературоведение совершенно не оплачивается. Трудоемкая работа, требующая всей жизни. Публикации выходят маленькими тиражами. То есть я могу сидеть и выпускать книгу за книгой, только потому что выходят «Сказки» Корнея Ивановича.
Сейчас у меня такая свобода, которой у всех моих родных даже около не было. Поэтому мне стало лучше жить: не судят, не травят, все печатают, что ни сделаешь. Мы дрались лет двадцать за наш музей — музей стоит... Я ведь была невыездная, душили в подъезде... (Сейчас тоже могут придушить в подъезде, но уже по другим причинам.)
Это кончилось. Весь этот бред, когда мы оказались без истории... когда в книжке Чуковского нельзя было его родную дочь упомянуть. «Нет, с Лидой нельзя!» Су-ма-сшествие.
Сегодня в России выходит, не останавливаясь, множество замечательных книг. Выходит ВСЕ. Все, о чем ты мечтал, слышал и никогда не надеялся прочесть. Все замечательно — если не думать о том, что будет завтра.
                    

Сергей НИКОЛАЕВ