ИС: Новый мир, №8
ДТ: август 2015

Самая "Чуковская"

"Она самая "чуковская" из всех Чуковских", - однажды сказал о ней один мой старший друг. Начав общаться с Е.Ц., я постепенно стала понимать, что он имеет в виду.

По ней никогда не было заметно, что ей живется труднее, чем остальным (а жилось ей труднее, чем очень и очень многим; тут вспоминается Герцен - "несчастья с какой-то дикой роскошью падают на меня"). Какая-то редкая внутренняя осанка, душевная воспитанность не позволяла ей показывать, что что-то у нее не так; попросту говоря - жаловаться. Усталость, плохое настроение, недомогания, боль от ухода близких людей (в последние годы все более частого) - все это не становилось поводом отказать во встрече, в разговоре. Тут можно, наверное, сказать, что она была стоиком, как Л.К. Правда, Л.К. придерживалась такой максимы - "я с незнакомыми людьми не знакомлюсь". Е.Ц. как раз нравилось "знакомиться с незнакомыми", и таких знакомств было много. Сколько людей были вхожи в ее дом в последние годы - даже трудно сосчитать. Согласно общепринятому стандарту, человек с годами замыкается в своем "бункере", и на новые отношения не остается ни времени, ни сил. Е.Ц. была человеком вне возрастных стереотипов (и не только в этом случае), и силы и время у нее находились - и на знакомства, и на новые приятельства.

"У меня была Светлана Алексиевич, мы познакомились с ней на отдыхе…" "Владимир Сорокин, который приходил ко мне, еще будучи мальчиком…" "Недавно у меня был отец Иоанн из Архангельска…" "Я пригласила на презентацию свою новую знакомую - мы с ней вместе плаваем в бассейне…" - и так постоянно. В ней было такое радостное любопытство к жизни и к людям. Тоже, наверное, чуковское, от К.И. ("Я не успокоюсь, пока не перезнакомлюсь со всеми пассажирами в вагоне", говорил он о себе.) Е.Ц., "перезнакомившись со всеми", потом знакомство продолжала. Участливо следила за их работой, делами, ей было интересно, что происходит в их жизни. В ней по отношению к людям была та самая осердеченность, которую однажды заметил К.И., говоря о стихах Лидии Корнеевны.

"Она совсем из нелитературного теста", - с удивлением заметил кто-то из знакомых, посмотрев телеинтервью с ней. В чем-то это было безусловно так. Е.Ц. не причисляла себя к литераторам, не любила говорить "красно" (почему-то запомнилось, как в одном из интервью ее спросили про Цветаеву в эвакуации, и когда корреспондент принялся ее пытать: "А какой вы помните Цветаеву? а какой у нее был голос? а как она была одета?" - ответила с великолепной простотой: "Я бы сказала, что она была одета никак"). Принявшись заниматься творческим наследием К.И. и Л.К., себя именовала "публикатором, исследователем". Профессиональный путь выбрала подчеркнуто не-писательский (не хотела идти по стопам матери и деда).

При этом - решусь высказать одну догадку - Е.Ц. была одним из самых одухотворенных, поэтически восприимчивых людей, которых мне довелось знать. Наверное, как все Чуковские, она была идеальным читателем поэзии. Когда мы познакомились и начали общаться, ей, кажется, было приятно, что я, человек совсем другого поколения и опыта, люблю и помню стихи тех же поэтов, которые с детства, отрочества, юности любит и помнит она (это были не столь общеизвестные, как Чуковский, поэты и не самые распространенные стихи); думаю, во многом по той же причине она потом поощряла мои опусы о детской литературе. Все это не сразу обнаружилось - она открывалась перед собеседником через какое-то, не очень короткое, время, когда убеждалась, что перед ней "свой", и только уже убедившись, начинала ему доверять. Мы иногда в разговоре обменивались такими поэтическими "перекидываниями мяча" - например, когда она угощала меня супом, я произносила: "Руп на суп…" - она, удовлетворенно улыбаясь, подхватывала: "…Пятерку на тетерку"... И заканчивали мы вместе: "И тысячу рублей на удовлетворение страстей" (это цитата из "Чукоккалы", которую и она, и я очень любили). Про море - из "Девятьсот пятого года" Пастернака. Зашла речь о современных трагических событиях - я к слову вспомнила: "Это вроде как машина скорой помощи идет…" - она тут же продолжила: "Сама режет, сама давит, сама помощь подает" (это Твардовский, "Теркин на том свете"). О ком-то из литчиновников, иронически: "Когда ему выдали сахар и мыло, он стал добиваться селедок с крупой…" - "Типичная пошлость царила в его голове небольшой". Однажды я призналась, что Николай Олейников - один из моих наиболее любимых поэтов. Ее взгляд как-то враз посерьезнел, она посмотрела на меня очень цепко и произнесла: "Так жалко его - до слез…" Зная ее внешнюю несентиментальность, я удивилась - это был один из редких случаев, когда эмоцию она выразила так открыто. (Е.Ц. имела в виду его судьбу - Николай Олейников, замечательный поэт и редактор детских журналов "Чиж" и "Еж", был арестован и расстрелян в 1937 году по ложному обвинению.)

Вообще она как мало кто умела одарить, поделиться радостью совместного художественного переживания. К каждой встрече готовила - как подарок - и спешила показать что-то, что ей самой было по душе: только что прочитанную книгу, художественный альбом, новый диск с понравившейся песней. Прошедшая в Москве выставка Бориса Григорьева произвела на нее сильное впечатление (несколько работ Григорьева находятся в переделкинском музее, но только сейчас довелось узнать его творчество полнее), и она попросила друзей привезти его альбом, изданный в СПб. Пришедшей гостье торжественно представляется только что привезенный альбом. В журнале, издаваемом Рериховским обществом, в одном из последних номеров - стихи и редкая иконография Ахматовой и Бродского; журнал тут же предлагается к рассматриванию и совместному комментированию… Это был каждый раз маленький праздник, и как радостно, что его можно было разделить вместе с ней. Было какое-то отдельное удовольствие - смотреть, как по-детски она радуется, восхищаясь статьей, загораясь стихотворной строчкой, любуясь живописным портретом. Что-то в этом было от радости поэта, который сам не сочиняет стихов, и художника, не пишущего картин. Как там у Пушкина: "Люди верят только славе и не понимают, что между ними может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою…"

Однажды 1 апреля в день рождения Чуковского в переделкинском музее мы отмечали юбилей сказки "Крокодил", и я привезла в подарок "именинника" - большого игрушечного крокодила. Его водрузили на маленький стол за спиной Е.Ц. В тот раз в музее за общим столом было много выступлений - приехал разный ученый люд, и Е.Ц., как всегда, очень заинтересованно их слушала. Я сидела напротив нее и могла видеть, как она иногда, отвлекаясь от ученых выступлений, украдкой оборачивается и гладит крокодила по зеленой игрушечной спине.

Еще как-то раз мы приехали вместе на ежегодный костер "Здравствуй, лето!", который проводится в Переделкино со времен К.И. Кто-то из детских писателей загадывал загадки, которые аудитория, в основном детская, должна была отгадать. Я заметила, что Е.Ц., стоявшая рядом, была увлечена отгадыванием не меньше, а может, и больше, чем самые юные участники этого действа. Как будто в ней, взрослом человеке, всегда жила маленькая Люша, которая иногда проговаривалась - не в обдуманных словах, а в непреднамеренных внезапных жестах.

Признаться, я всегда думала, что исследовательскому стилю Е.Ц. была присуща сдержанность. Перечитывая недавно ее ответ одному известному писателю, прославившемуся своими сатирическими сочинениями, я впервые обратила внимание, что ее корреспондирующая реплика написана "в рифму" его слогу - с не меньшим сатирическим блеском, а по тонкости художественного исполнения, на мой взгляд, местами даже превосходя первоисточник. (Она ответила писателю по-чуковски - "впадая" в стиль автора. КИ тоже бы такой возможностью не пренебрег.) Это было удивительно и как будто не совсем ожиданно в ней. Но если бы у нее поинтересовались, почему она так редко обнаруживает свое художественное дарование - думаю, она бы иронично улыбнулась и произнесла что-то насмешливое. Долгие годы помогавшая своим знаменитым современникам, она как-то для себя полагала необходимым оставаться "в тени" своих великих опекаемых, как бы "укрощать" собственное художество - во имя еще более лучезарного сияния их таланта. Но мне почему-то кажется, что каким-то иным способом, несловесным - своей любовью, своим человеческим проникновением - она стала частью их творчества, вошла в него, "как образ входит в образ". Конечно, конечно, она себя реализовывала через них. Но и они состоялись - ею. (Я не знаю, как точнее сказать.)

В ней, в ее личности осуществилось такое тесное единство замысла и исполнения, какое случается только в редких художественных произведениях.

"Я быстро загораюсь и медленно остываю", - однажды сказала она о себе. По своей жизненной повадке она была стайером (бегуном на длинную дистанцию), человеком долгих жизненных проектов. Если позволено будет так сказать о женщине (представляю, с какой иронией она бы сейчас посмотрела на меня), то она походила на Давида, каждый раз заново вступающего в схватку с Голиафом. Обычно схватка была длительной - на года, а то и на десятилетия. (Перечислим главные из них. Борьба за "Чукоккалу". Борьба за Дом Чуковского. Борьба за взрослые сочинения Корнея Чуковского. Борьба за сочинения Александра Солженицына и возвращение его доброго имени в Россию. Борьба за сочинения Лидии Чуковской и их встречу с читателем…) И как-то так получалось, что Е.Ц. всегда выходила победителем - даже в тех ситуациях, когда победы заведомо быть не могло. "Публикация казалась абсолютно недостижимой. Почему же вопреки всем бюрократическим рогаткам… книга все-таки вышла?" - спрашивает она саму себя в "Мемуаре о Чукоккале". И отвечает, как бы оправдываясь: "Я старалась не видеть очевидных вещей". Какой ценой давались эти победы - отдельная тема, не будем сейчас этого касаться. Она позволила себе слечь, когда (это моя догадка) закончила все главные дела, которые наметила себе в жизни. "Остались частности, детали".

Мне думается еще, что она была таким московским европейцем, как Чуковский всю жизнь был немного англичанином. По своим, если можно так сказать, убеждениям она была западником. Пока еще она ездила, ей нравилось летом отдыхать в Финляндии. Может быть, отчасти потому, что в Куоккале прошло детство ее матери, и куоккальскую жизнь и дом очень любил ее дед. Но мне кажется, еще и потому, что ей была близка эта неспешная североевропейская жизнь - с простым и правильным бытом, неиспорченной природой, спокойными доброжелательными людьми. Маленькая деталь: на балконе ее квартиры на Тверской в теплое время года, как в Европе, всегда стояли горшки с цветами, кажется петуниями, - единственные на всем фасаде их большого сталинского дома. (И да, о цветах и вообще всем растущем на переделкинском участке она как-то по-особому радела, ей это было в радость.) В последние годы она и внешне стала походить на элегантную европейскую леди. И кстати, она год от года становилась все более красивой. Существует такое предположение, что с возрастом внешний облик человека совпадает с его душой.

Мои студенческие годы прошли в Одессе. Одесса - это город платанов. Тот, кто хоть раз был в Одессе, вряд ли забудет их огромные загадочные силуэты и мощные кроны, возносящиеся над центральными улицами. Подобно тому как бывают сверхчеловеки, платаны - это сверхдеревья. Мне они напоминали гумилевский "Лес" - помните: "В том лесу белесоватые стволы Выступали неожиданно из мглы…". Могучие стволы, скорее похожие на торсы античных скульптур (сходство усиливается еще и тем, что, взрослея, деревья сбрасывают кору-кожу, и тогда обнажается их телесная, светящаяся сердцевина); исполинские ветви, смыкающиеся где-то высоко над головой, образуют защитный свод, внутри которого чувствуешь себя надежно, как в шатре из дружественных древесных рук. В начале и в конце юности человек, которого судьба одарила знакомством с прекрасными и внутренне большими людьми, чувствует себя под их защитой, как под сводами платановой аллеи. А потом эти большие люди, как большие деревья, уходят один за другим, и ты остаешься один под голым небом. И тогда понимаешь, что молодость кончилась.

Напоследок я хотела бы сказать вот о чем. В этом году при поддержке общества "Мемориал" возникла гражданская инициатива "Последний адрес". Суть ее в том, что любой человек (в Москве, а потом и в других городах) может заказать и установить памятную доску на дом, из которого забирали арестованного в годы Большого террора. В 90-е Елена Цезаревна хлопотала о том, чтобы в Петербурге появилась мемориальная доска на доме (д. 11 по Загородному проспекту), где жил до ареста в 37-м ее отчим, Матвей Петрович Бронштейн. Ей это казалось важным - вырвать из беспамятства еще одно имя, вернуть городу, населенному призраками трагического прошлого, еще одного человека, еще одну судьбу. Она, как и Л.К., почему-то верила в действенность названного, произнесенного имени. Этой осенью, когда на московских домах появились первые таблички "Последнего адреса", я думала спросить ее, в память кого из москвичей она хотела бы предложить такой знак. Думала - и не успела. В ноябре я уезжала из Москвы, а когда вернулась, Е.Ц. уже была в больнице.

Как упрек мне - один ее больничный сюжет. В приемном покое на Каширке Е.Ц. увидела висящий на стене портрет Сталина. Возмутилась - почему у вас висит портрет преступника? И никто из персонала ее не понял - стали объяснять, что это-де исторический календарь, что здесь изображен просто один из исторических деятелей. В самом деле, нельзя же не знать, когда Сталин родился…

Е.Ц. сочла этот эпизод плохой приметой. Большая часть жизни прошла при этом кошмаре, говорила она, и вот опять это все возвращается. "Тень будущего" - так называется одна ее публикация о сказке Чуковского "Тараканище". Как все интеллигентные люди (которых осталось так мало), она в последнее время очень горевала оттого, что "тень прошлого" на ее глазах превращается в "тень будущего". Вспомним ту ее публикацию. "Очевидно, будущее бросает свою тень на настоящее, - писала она. - И искусство умеет проявить эту тень раньше, чем появится тот, кто ее отбрасывает".

Кто из поэтов смог бы выразить это лучше?

И заключительная рифма. Свои последние дни Е.Ц. провела в больнице, но за очередной спешной работой - вычитывая подоспевшую корректуру Дневников Л.К. для тома ее Собрания сочинений. Точно так же, в больнице и за срочной работой, провел свои последние дни Чуковский - торопился дописать свои "Признания старого сказочника" (они вошли в том его Собрания сочинений уже после его смерти). И как знать - не вспоминала ли она там строки из "Последнего напутствия" Блока, которые, как мы знаем из ее же рассказа, в свои последние больничные дни сам себе читал Корней Иванович:

Боль проходит понемногу,
Не навек она дана.
Есть конец мятежным стонам.
Злую муку и тревогу
Побеждает тишина.

Ольга Канунникова

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ