ИС: Между двумя юбилеями. 1998-2003. Писатели, критики, литературоведы о творчестве А.И.Солженицына / Сост. Н.А.Струве, В.А.Москвин. - М.: Русский путь. 2005, с.352-370)

Александр Солженицын. От выступления против цензуры к свидетельству об Архипелаге ГУЛаг.

В апреле 1962 года Корней Чуковский отдыхал в Барвихе одновременно с Александром Трифоновичем Твардовским, который дал ему прочесть рассказ "Щ-852", написанный А. Рязанским, неизвестным никому автором.

Корней Иванович пришел в восторг от прочитанного и написал рецензию, которую Твардовский, хлопоча о публикации, передал Хрущеву вместе с рассказом. Свою рецензию Чуковский назвал "Литературное чудо". Он писал: "Шухов - обобщенный характер русского простого человека: жизнестойкий, выносливый, мастер на все руки, лукавый - и добрый… весь рассказ написан ЕГО языком, полным юмора, колоритным и метким… Великолепная народная речь с примесью лагерного жаргона… Только владея таким языком и можно было прикоснуться к той теме, которая поднята в этом рассказе. Тема эта - злое мучительство, ставшее нормой людских отношений, многолетние страдания ни в чем неповинных людей, оказавшихся во власти организованных и вооруженных мерзавцев…

Словом: с этим рассказом в литературу вошел очень сильный, оригинальный и зрелый писатель… Мне даже страшно подумать, что такой чудесный рассказ может остаться под спудом. Ничего нецензурного в нем нет. Он осуждает прошлое, которого, к счастью, уже нет. И весь написан во славу русского человека".

После того, как "Один день…" был опубликован в "Новом мире", Чуковский посвятил главу в своей книге "Высокое искусство", анализу переводов "Одного дня…", которых сразу появилось великое множество. Он проанализировал пять американских переводов и на примере таких фраз автора, как "Ой, лють там сегодня будет: двадцать семь с ветерком, ни укрыва, ни грева" или "И сразу шу-шу-шу по бригаде" или "Фетюков… подсосался" показал, что в переводе "…всюду свежие, сверкающие народные краски подменяются банальными и тусклыми".

Эта глава из книги Чуковского читалась по радио, Александр Исаевич услышал передачу во время своей поездки по России и приехал в Переделкино познакомиться с Корнеем Ивановичем. Однако вначале виделись они не часто.

Первое впечатление

11 сентября 1965 года у Александра Исаевича конфисковали архив на квартире его московского знакомого Вениамина Львовича Теуша, и он приехал в Москву с чемоданчиком, в котором были его уцелевшие рукописи. С этим чемоданчиком в руках он пришел к Корнею Ивановичу, которого потрясло его положением. Александр Исаевич ждал ареста, был в очень плохом настроении, и Корней Иванович пригласил его к себе в Переделкино, считая, что там меньше шансов арестовать его в какой-то неразберихе, что там он будет лучше защищен.

Александр Исаевич принял это приглашение и в сентябре 1965 года жил в Переделкине. Я ожидала увидеть человека измученного, несчастного, нервного, капризного, больного и была крайне изумлена, увидев молодого, c военной выправкой, веселого Александра Исаевича, который старался развлечь Корнея Ивановича какими-то шуточными разговорами. Держался Александр Исаевич очень бодро. Несмотря на то, что в это время на душе у него было тяжело.

Вот запись моей матери, Лидии Корнеевны из ее дневника:

"Первое впечатление: молодой, не более 35 лет, белозубый, быстрый, легкий, сильный, очень русский.

Главное ощущение от него: воля, сила. Чувствуется, что у человека этого есть сила жить по-своему.

Когда он смеется или сильно движется, он похож на пламя; иногда он - князь Мышкин; иногда Тиль; иногда - когда моложав и красив - похож на Дубровского.

Смотрю на этого человека, слушаю, размышляю.

Быстро, точно, летуче, как-то, даже элегантно движется. Красота его именно в движениях, в быстрых переменах лица: то сосредоточенность, сжатый рот, глаза сверкнули, шрам на лбу виднее - то вдруг совсем распустил лицо в пленительной, открытой улыбке, глаза исчезли, сощурившись, одни зубы сверкают, молодой хохот".

Приведу запись из дневника Корнея Ивановича этого времени от 30 сентября 1965: "Поразительную поэму о русском наступлении на Германию прочитал Александр Исаевич - и поразительно прочитал. Словно я сам был в этом потоке озверелых людей. Читал он 50 минут. Стихийная вещь, - огромная мощь таланта"1.

Своей квартиры в Москве у Александра Исаевича не было. В Рязани он жил, по его рассказам, в старом, развалившемся деревянном доме рядом с шумной базой или складом, где бывали 40-50 грузовиков в день.

Он часто наезжал в Москву по разным делам, и с осени 1965 года иногда на день-другой останавливался на нашей московской квартире, которая находилась в самом центре, неподалеку от журнала "Новый мир", с которым в те годы Солженицын был связан.

Конспирация

В первый же раз осенью 1965 года, когда Александр Исаевич приехал к нам в Москву, он дал мне неожиданное поручение - позвонить какой-то женщине из телефона-автомата, назваться не своим именем и передать ей какие-то определенные слова. Так начиналась для меня солженицынская школа конспирации, которая была многосторонней и отработанной. Прежде всего, он исходил из того, что под любым потолком, где он находится, - его прослушивают. Как он был прав в своих предположениях, стало очевидным, когда в годы перестройки опубликовали "оперативные материалы" наблюдений за Солженицыным, о которых я скажу ниже. Поэтому в доме он никогда не называл никаких имен, не упоминал никаких своих планов и встреч, не звонил из квартиры по телефону, а только из телефона-автомата. Позже он учил меня выскакивать из вагона метро в последнюю секунду с тем, чтобы избавляться от "хвостов". Показывал, как выскакивать из троллейбуса. В нашу квартиру к нему часто приходили многочисленные друзья и помощники, но никого он не называл под потолком своим именем, все были переименованы.

Вот образец одной из его записок:

18.6. 1968 "Тот экз. "Архипа" отдайте Смехачу, он сам будет читать и даст сердитой бабушке".

В те годы Александра Исаевича окружало множество людей разных поколений из разных пластов его жизни - от друзей студенческих лет до учеников из рязанской школы, в которой он преподавал в начале 1960-х годов. Был еще большой круг его ровесников, тоже прошедших войну и лагеря. Приходили писатели и читатели, Солженицын получал сотни писем.

На зиму для работы он исчезал из Москвы в какое-нибудь "укрывище", как он говорил.

В ту зиму, после конфискации архива, Корней Иванович затеял хлопоты о том, чтоб Солженицыну в Москве дали квартиру. Написал письмо, которое кроме него подписали Паустовский, Капица и Сергей Сергеевич Смирнов - влиятельный секретарь Союза писателей, писавший о Брестской крепости. К Смирнову ходила я, он колебался, ставить ли ему свою подпись. Я ему сказала:

- Сергей Сергеевич, ведь Солженицын до сих пор с войны не вернулся - сперва лагерь, потом ссылка, потом неустроенная жизнь в Рязани, надо ему помочь.

Смирнов подписал письмо. Но хлопоты эти успехом не увенчались. До самой своей высылки Солженицын так и не получил в Москве ни квартиры, ни прописки. После этого письма ему сразу дали другую, чуть лучшую квартиру в Рязани.

Жил он очень скромно. В эти годы его уже совсем не печатали.

Я как-то спросила его: знаете, что значит имя Александр?

Он ответил: "Знаю - защитник людей, мы с Александром Ивановичем Герценом выполнили свой долг перед человечеством".

Общественный резонанс

Конечно, главное воздействие Солженицына на современников шло через его книги, начавшись с публикации "Одного дня...". Но в 1965 году, после конфискации архива, его перестали издавать, а потом начали потихоньку изымать его книги из библиотек. В 1974 году после высылки сразу был издан приказ Главлита об изъятии из библиотек и уничтожении всех его книг, изданных в Советском Союзе.

Но, несмотря на все запреты, воздействие на современников личности Солженицына, его позиции, его поведения, его слова было огромным.

Я здесь вспомню два эпизода.

В ноябре 1966 года Александр Исаевич выступил в Курчатовском институте (Институт Атомной энергии) с чтением глав из неопубликованного "Ракового корпуса" и недавно конфискованного "В круге первом". Это была дерзость неслыханная, и слух об этом выступлении сразу разошелся по всей Москве. Я там не была, но слышала от очевидцев. Они были потрясены его свободной, смелой и артистической манерой поведения на этой встрече. Были вопросы в записках, и на них он отвечал, не уклоняясь, говорил о конфискации своего архива, в том числе и романа "В круге первом", о тех препонах, которые чинились его работе и его общению с читающей публикой, возражал против цензуры.

Поскольку в это время уже началась "клевета с трибун", о которой я скажу ниже, он решил не отказываться от возможности ее публично опровергать и принимать все приглашения на выступления, которые к нему поступят.

От этого времени у меня сохранилась его записка:

"19/Х 66. Совершенно чудовищно, но: хотя до выступления в Карповском институте (научный институт, куда его тоже пригласили. - Е.Ч.) осталось 2 часа - оно еще не отменено. Если не отменят - в 14.30 уезжаю туда, а оттуда - прямо на поезд.- 14.20. Выхожу. Если не вернусь, значит состоялось. Говорят, позавчера Семичастный объявил, что я читаю "роман, запрещенный цензурой". Придется публично опровергнуть, рассказать, кто распространяет роман" (конфискованный роман распространял тогда "для своих" без ведома автора Комитет государственной безопасности).

И еще одна:

"30/11 66. Сейчас отправляюсь на n-ную попытку встречи в институт Востоковедения (в день отъезда в Карповском тоже не состоялось)".

Встреча в институте Востоковедения после многочисленных отмен все же состоялась, но больше ни одного раза ему не разрешили выступить. Ему перекрывали любые возможности общения со своими читателями.

Что касается его записок, то чаще всего он ставил по бокам косые крестики, и это означало, что записку следовало немедленно сжечь, не хранить, т.к. там упомянуто какое-нибудь конкретное обстоятельство или названо лицо, которое не должно стать известным. В те годы мы помнили слова Анны Зегерс: "Они знают о нас только то, что мы сами о себе рассказываем".

Весной 1967 года был назначен IV съезд писателей. Допускали туда, и в особенности на трибуну, только делегатов съезда. Солженицын не был избран делегатом. Но к съезду он начал готовиться сильно заранее. Он написал свое теперь знаменитое "Письмо IV съезду писателей", и я тоже заранее напечатала его в большом количестве экземпляров. Этих экземпляров было заготовлено больше двухсот. Экземпляры были разложены в конверты с адресами тех писателей, на поддержку которых можно было рассчитывать, а также тех журнальных редакций, которые он хотел осведомить, и накануне съезда, разосланы по этому множеству адресов.

В разных концах Москвы их опускали в разные почтовые ящики разные люди. Помню в этой роли Георгия Тэнно, близкого друга Александра Исаевича, "убежденного беглеца", морского офицера, которому посвящены многие страницы "Архипелага".

Александр Исаевич старался все предусмотреть заранее.

Еще 21 апреля 67 он писал мне: "Если со мной что-нибудь случится, Веронька принесет 16-го все конверты, вы за меня надпишете каждое письмо и отправите без "росписи". Но этого не будет".

И позже, за несколько дней до рассылки:

"16 мая 67. В субботу намереваюсь ехать в Переделкино, днем посетить Каверина, еще туда приедет ко мне Борщаговский.

С 19-го же (пятница) отдаем письмо в Самиздат. Можно утром уже забирать и давать людям, кого за день увидите".

Таким поступком Солженицын демонстрировал обществу, что вместо мертвого и формального сидения на съезде с заготовленными казенными речами и резолюциями - надо обсуждать и решать насущные вопросы текущей жизни, которые волнуют и задевают всех писателей. Он впервые во весь голос, громогласно поставил вопрос о цензуре, которая душила литературу, заговорил об обязанностях Союза писателей по отношению к своим членам, помянул писателей, погибших в лагерях или расстрелянных.

Его образ действий, его нежелание принимать въевшиеся за годы советской власти правила игры учили современников свободе, независимости и человеческому достоинству. И это был урок не менее важный, чем тот, который люди получали из его книг.

Такое невиданное обращение к съезду не допущенного туда Солженицына было беспрецедентным в истории советской писательской организации и встретило столь же беспрецедентную поддержку писателей.

Около ста членов Союза писателей высказались в поддержку этого письма. Среди них были Паустовский, Каверин, Тендряков, Можаев, Аксенов, Тарковский, Василь Быков и многие другие.

В своей "Речи, не произнесенной на IV съезде" Каверин, как главное качество Солженицына подчеркнул общую черту, соединяющую его произведения - "Могучее стремление к правде, опирающееся на чувство внутренней свободы"2.

Известно, что внешним толчком для "Пражской весны" послужило это письмо Солженицына, которое обсуждалось также и чешскими писателями.

Клевета с трибун

Поскольку общественный авторитет Солженицына и интерес к нему был очень высок, власти применили к нему кроме конфискации бумаг, запрета на печатание, постоянной слежки еще и испытанный советский метод - клевету с трибун. На разных закрытых партийных собраниях ораторы сообщали всяческие домыслы и небылицы публике, которая не имела возможности их проверить и им возразить.

Один из читателей Солженицына записал выступление главного редактора газеты "Правда" М. В. Зимянина 5 октября 1967 года в Ленинграде на одном из таких собраний. Зимянин сказал:

"Это психически ненормальный человек, шизофреник. Он был в плену (никогда в плену не был. - Е. Ч.), а затем за дело или без дела (для редактора "Правды" это несущественно. - Е.Ч.) был репрессирован. Свою обиду на власть он выражает в своих произведениях. Лагерная тема - единственная в его творчестве и он не может выйти за ее пределы. Она, эта тема, его навязчивая идея... я читал пьесу Солженицына "Пир победителей"... За такое в прежние времена сажали. Понятно, что мы не можем его печатать... Солженицын - преподаватель физики, вот и пусть себе преподает"3.

Хранение архива

Работа Александра Исаевича уже в те годы была связана с большим архивом. Как сам он пишет, хранение архива задавало ему не меньше задач, чем само писание. По лагерной привычке и навыку он придавал большое значение объему рукописи.

Солженицына трудно было застать врасплох, он многое продумывал заранее, и поэтому, когда он начинал писать, то сразу думал: как он будет хранить рукопись, где она будет лежать, в скольких экземплярах, какой объем будет занимать, кто будет приносить ее.

В большинстве его записок мне - поручение передать или взять какую-нибудь из его рукописей. Вот такие поручения:

"30/XI 66 . Оставляю РК - часть II (кроме гл. 30, где последнюю страничку дописываю). Можно уносить, можно и оставить".

"Апрель 67. Веронька на днях придет взять мой 1 экземпляр РК-1 для правки.

Роман в малиновой папке можно дать только в бережные руки и не для перепечатки. Остальные экземпляры устроены, и в том числе печатать возьмут. Он понадобится мне только в середине мая.

Если успеете до отъезда - подбросьте один экземпляр "Пасхального хода" Еве".

После напечатания "Одного дня Ивана Денисовича" к нему хлынул поток писем читателей, рассказывающих о своем лагерном прошлом, о своей жизни. Эти важнейшие свидетельства современников легли в основу многого, рассказанного на страницах "Архипелага". Читатели обращались к автору с огромным доверием, с просьбами о защите и помощи. В недолгую пору своего признания в СССР Александр Исаевич успел вмешаться в судьбы некоторых своих корреспондентов и помочь им. Когда-то Зощенко опубликовал книгу "Письма к писателю". Я уверена, что если когда-нибудь опубликовать сотую часть писем к писателю Солженицыну, мы получим историю нашего общества в 60-е и последующие годы, рассказанную голосами свидетелей изо всех слоев общества. Своими книгами Солженицын всегда умел затронуть самые болевые точки русской истории, поэтому взгляды его корреспондентов часто сталкивались, но тем более они интересны и существенны.

Вернусь к судьбе архива. После провала 1965 года все было поставлено так, что он сам переставал бывать в тех домах, где хранился его архив, чтобы не навести на след. Рукописи передавались по цепочке, с тем, чтобы тот, кто стоял в ее начале, не знал конкретного места хранения и не мог его выдать. Как я уже говорила, архив хранился на разных квартирах. Но так как работа автора все время продолжалась, то постоянной заботой была необходимость связаться с хранителями, передать по цепочке для хранения или, напротив, получить оттуда какую-нибудь понадобившуюся папку.

Распространение самиздата

Важной стороной общественной деятельности Солженицына было распространение Самиздата. Его фигура как магнитом притягивала к себе все произведения авторов, не попадавших на страницы советских изданий. Всеми возможными путями они передавали ему через знакомых или непосредственно свои труды, и у Александра Исаевича накапливался большой фонд таких работ. К нему часто попадали книги, опубликованные зарубежными русскими издательствами,- изд-вом им. Чехова или ИМКА-Пресс, последние номера "Нового журнала", книги Набокова. Он прикладывал немалые усилия, чтобы сделать их достоянием общественности, отдавал эти рукописи и книги своим многочисленным помощникам и болельщикам для перепечатки и распространения, раздавал вместе со своими вещами, передаваемыми в Самиздат, и тем самым тоже будоражил и вносил живую струю в общественную жизнь. Около него, вокруг него всегда было множество интересного чтения.

Привожу несколько примеров из записок того времени:

"2/III 67 "Багровый остров" привезу завтра.

16/5 67 Оставляю почитать воспоминания Шаляпина.

Весна 1968 г. Надо бы перекинуть НН эту записку с речью Карякина.

12.2.68 Якировское обращение слишком расплывчато. Речь Галанскова - хороша! А Григоренко - это потрясающе! (Собираюсь дать Александру Трифоновичу, мне ее сейчас перепечатывают).

22/XI 68 Прочтите маме эту дословную запись вчерашней передачи ВВС (диктофон).

5.8.69 "Кладу "Лолиту", которая мне решительно не понравилась (тяжело, длинно, талант ущербнулся).

22/Х Оставляю "Бабий яр".

Март 1970 Если у вас сохранился лишний Грибачев и эта последняя статья Бжезинского - отложите их для меня".

Работа над "Архипелагом ГУЛаг"

Но вернусь к началу нашего знакомства. Как-то Александр Исаевич сказал мне, что сам печатает на машинке все свои книги. А в это время были уже написаны такие большие произведения, как "В круге первом" и 5 частей "Архипелага ГУЛаг". Я предложила, если понадобится, помочь ему в перепечатке его вещей.

И вот, в мае 1966 года я получила открытку:

4.5.66 "Кажется не в силах буду отказаться от щедрого подарка, который вы мне предлагаете - двух недель жизни. Поэтому, если у вас есть в запасе выходные, как вы говорили - поберегите их на вторую половину мая".

В конце мая он привез мне тетрадочку с первым вариантом первой части "Ракового корпуса". Это была аккуратная толстая школьная тетрадка с полями. На полях цветными карандашами были размечены места, которые автор хотел выделить для себя. Почерк, очень особенный и четкий. Последующие два года внешне были заняты завершением "Ракового корпуса" и борьбой за его напечатание в Советском Союзе, которая сопровождалась многими событиями - шли разговоры, обсуждения, письма в защиту. Речь шла и о печатании "В круге первом". Под завесой этих хлопот Солженицын и вернулся к своей потаенной работе над "Архипелагом".

Александр Исаевич все построил таким образом, чтобы внешне выглядело так, будто он поглощен работой над другими книгами. Работа над новой третьей редакцией "Архипелага" совпала с годами борьбы за публикацию "Ракового корпуса".

Я записала некоторые его мысли о прозе:

"Мне надо писать большие вещи, я люблю архитектурно строить, а рассказы не выгодно. Растрачивание сил".

"Как чудно сказал Замятин, что в стихе ритм арифметический, а в прозе - интегральный, и что прозу писать труднее".

"До сих пор свои рассказы все знаю наизусть. Ритмическая проза".

Я здесь много говорю о конспирации, об усилиях, прикладываемых автором для сохранения своих вещей. Эти волнения и тревоги были совсем не на пустом месте. Можно сослаться, например, на книгу "Кремлевский самосуд", документально подтвердившую атмосферу непрерывной слежки и сыска, в которой он жил. Книгу открывает "Меморандум по оперативным материалам о настроениях писателя А. Солженицына": в 1965 году под каким-то потолком был подслушан и записан рассказ Солженицына о том, что он пишет новую книгу. Вот некоторые строки из этой записи, где выражено настроение автора:

"Я сейчас должен выиграть время, чтобы написать "Архипелаг". Я сейчас бешено пишу, запоем, решил сейчас пожертвовать всем остальным... Я использую свой опыт только в самых ударных местах, в ярких сценках, в которых я сам был свидетелем. Полная картина "Архипелага", прямо лава течет, когда я пишу "Архипелаг", нельзя остановить"4.

Сейчас трудно себе представить, в каких условиях работал Солженицын, в каком темпе велась эта работа. Надо напомнить, что свои показания о пребывании в лагерях дали ему 227 свидетелей, чьи имена в свое время приходилось тщательно скрывать и зашифровывать, чтоб не подвергать их преследованиям, а теперь все они будут названы автором в ближайшем переиздании книги. Для того чтобы найти и записать этих свидетелей, тоже пришлось поколесить по стране. Материал приходилось собирать от очевидцев, допуск в архивы был ему закрыт. Вся рукопись "Архипелага" никогда не лежала перед автором на столе, а была только та глава, с которой он работал. И когда он узнавал какой-то новый факт, который нужно было поправить, он должен был ехать - иногда на другую улицу, а иногда в другой город - и вносить исправление в рукопись. Или приглашать человека, хранящего эту страницу, к себе.

Та редакция "Архипелага", которой я была свидетелем, делалась в марте-мае 1968 года. Книга была задумана и начата еще в 1958 году, следующая вторая редакция была сделана на основе потока писем после публикации "Одного дня Ивана Денисовича". Работа над новой, третьей редакцией шла с фантастической быстротой. В марте-апреле был переделан и сильно дополнен весь первый том. По моей записи: "Почти нет страниц без правки - причем она в сторону ужесточения против Ленина и Горького". Первый том он правил в Рязани и присылал мне главы, которые я печатала. Рукописи мне привозили его бывшие школьные ученики.

В мае месяце Елизавета Денисовна Воронянская и я поехали на дачу Солженицына в Рождество-на-Истье. Это был маленький деревянный дом, не отапливаемый, куда невозможно было проникнуть до тех пор, пока не закончится разлив рек. Была там комнатка внизу, где жили мы с Елизаветой Денисовной, и комнатка наверху, где жили Александр Исаевич и Наталья Алексеевна (его первая жена), и еще была терраска, на которой мы собирались. Работали с раннего утра и до ночи. Александр Исаевич правил главы из "Архипелага" одновременно и из второго и из третьего тома для переписки, и мы с Елизаветой Денисовной их печатали на двух машинках. Я - второй том, а Елизавета Денисовна - 3-й. Потом он внимательно читал и правил напечатанное. К июню вся эта работа была закончена.

И во всё время работы никогда весь "Архипелаг" не находился на даче. Все время приезжал кто-нибудь из друзей, увозил и прятал заново перепечатанные главы. Запомнилось, как Александр Исаевич нашел несколько ошибок в главах, копии которые были уже увезены, и назвал список обнаруженных опечаток "Поздние слезы". Шестая и седьмая части книги хранились в рукописи, одна из глав - под названием "Мужичья чума" - была закопана на огороде, существовала в единственном экземпляре, и Александр Исаевич при нас ее выкапывал.

После возвращения в Москву я встречалась с Георгием Павловичем Тэнно, "убежденным беглецом", уже упомянутым выше, который успел прочитать и проредактировать главы о своем побеге с каторги. Эта работа шла во время тяжелой последней болезни Георгия Павловича. Он скончался осенью 1968 года.

Когда была закончена третья редакция "Архипелага", а пленка отправлена за границу на хранение, Александр Исаевич обратился к прежним своим хранителям и помощникам с просьбой уничтожить все предыдущие редакции. Все хранители ему написали, что уничтожили промежуточные экземпляры. То же самое написала Елизавета Денисовна. Но она (как выяснилось позже) не уничтожила свой экземпляр...

После окончания "Архипелага" в 1968 году Солженицын перешел к работе над новым вариантом романа "В круге первом", потом к работе над "Августом Четырнадцатого", вскоре он был исключен из Союза писателей, потом получил Нобелевскую премию... Происходило много событий. "Архипелаг" лежал. Был момент, когда Александр Исаевич хотел дать его прочесть Твардовскому, но как-то не получилось. Твардовский ничего не знал об "Архипелаге", как ничего не знал и Корней Иванович. Мало кто о нем тогда знал. Не знал и комитет по Нобелевским премиям, присудивший Солженицыну премию за 4 года до публикации "Архипелага".

Но в августе 1973 года произошел этот ужасный провал... Летом 1973 года велась травля Сахарова и Солженицына в печати, выступали академики, писатели... Тем летом Елизавета Денисовна Воронянская вместе со своей приятельницей Ниной Пахтусовой отдыхала в Крыму. А я попала в тяжелую автоаварию и была в больнице. Елизавета Денисовна часто писала мне из Крыма.

Она была человеком восторженным, экзальтированным, очень немолодым, ей было уже за 70. Она тяжело болела, с трудом ходила, жила одна, в коммунальной квартире в Ленинграде, на Лиговке в каком-то достоевском темном доме. Там у нее была комнатка рядом с кухней.

По возвращении из Крыма она сразу была арестована и увезена на допрос. Пять дней подряд ее допрашивали. Она назвала место, где хранится не сожженная ею рукопись "Архипелага". Вернулась домой и повесилась. Я узнала об этом 30 августа 1973 года. Профессор Эткинд, который был на ее очень странных похоронах, прилетел на следующий день с печальным известием в Москву. А за день до этого о конфискации "Архипелага" узнал по цепочке Лев Копелев, находившийся тогда в Ленинграде, и сообщил об этом мне через своих родных. С этим известием я поехала на дачу к Солженицыну.

Для него случившееся было потрясением. В ближайшие дни, после того как он обо всем узнал, он сделал распоряжение в западное хранение опубликовать "Архипелаг". Фотопленка давно лежала у надежных людей за границей. Через 3 месяца, в конце декабря 1973 года в Париже, в издательстве "ИМКА-Пресс" вышел первый том книги, и начался чудовищный скандал.

Ведь что такое было в 1973 году печатать "Архипелаг" от своего имени, ни за кого не прячась?!.. И не отговариваясь тем, что "без ведома автора". Здесь опять современников поражало не только то, ЧТО писал Солженицын, - поражала совершенно небывалая и несвойственная советскому человеку модель поведения. КАК он отстаивал и утверждал свои взгляды в обстановке травли и угроз. Солженицын реагировал на все совершенно по-своему и безо всяких колебаний. Несмотря на то, что у него были крошечные дети, что в Москве его не прописали, что он увлеченно работал над "Красным колесом", да еще в это время писал "Письмо вождям" - он сразу все это отодвинул, решил издавать "Архипелаг", понимая, что его ждет. Еще в 1965 году он говорил, что "Архипелаг" будет печатать в 1972-73 годах. А по его судьбе, закрученной в эти годы, получилось, что он все откладывал. Он знал, что это будет обрыв в его жизни, перелом. Но когда все случилось - он абсолютно не колебался.

Готовность идти до конца

Иногда можно было услышать - Солженицын защищен своею известностью. Но эта известность складывалась из многих поступков, совершенных буквально на краю пропасти.

Я уже приводила выше его записку накануне рассылки письма съезду. Тогда же на первых главах рукописи "Теленка" появилась надпись: "Если не буду жив".

В сентябре 1967 года, когда шла борьба за печатанье "Ракового корпуса" такая записка: "Настроение у меня - не уступать ни одного сантиметра, просто не хочется... Я приеду прямо 22-го на бой, свеженьким".

И в ноябре 1969, после исключения из Союза писателей: "Я настроен боево! Конечно, хотелось бы еще годик - но не дают, так не дают. Что я не сам начинаю, а они напали - в этом есть моральное облегчение большое, освобождаюсь от самоупреков".

Высылка из СССР

Многим памятны советские газеты января-февраля 1974 года, улюлюканье и свист по поводу первого тома "Архипелага".

12 февраля 1974 года Солженицын был арестован, лишен гражданства и вывезен на самолете из СССР. Его книги были изъяты из библиотек, имя запрещено и не упоминалось в нашей стране десятилетиями.

На следующий день после высылки Солженицына писатель Юрий Нагибина пишет о нем:

"История - да еще какая! - библейского величия и накала творится на наших глазах. Последние дни значительны и нетленны, как дни Голгофы… возблагодарим Господа Бога, что он наградил нас зрелищем такого величия, бесстрашия, бескорыстия, такого головокружительного взлета. Вот, оказывается, какими Ты создал нас, Господи, почему Ты дал нам так упасть, так умалиться и почему лишь одному вернул изначальный образ?.. Он, которого Ты дал отнять у нас, подымал нас над нашей малостью, с ним мы хоть могли приблизиться к высокому образу. Но Ты осиротил нас, и мы пали во прах. Теперь нам уже не подняться. Пуста и нища стала наша большая страна, и некому искупить ее грехи. Храни его, Господи, а в должный срок дай место подле себя, по другую руку от Сына"5.

Восприятие "Архипелага ГУЛаг" современниками

Вернусь в август 1973 года, к трагедии Елизаветы Воронянской. На обыске у нее были конфискованы ее воспоминания, а у ее подруги Н. Пахтусовой - ее дневник. Теперь и то и другое напечатано среди казенных протоколов заседаний Политбюро ЦК и бесчисленных Информаций Комитета государственной безопасности в упомянутом сборнике "Кремлевский самосуд":

Вот что пишет Елизавета Воронянская об "Архипелаге":

"Ни один мыслящий и думающий человек не пройдет мимо этого Эвереста русской литературы, охватившего непостижимое народное страдание, показавшее потаенную, скрытую каторжную жизнь доброй половины русского народа за полвека правления коммунистов... Эта книга поведала самую страшную, самую кровавую трагедию двухсотмиллионного народа за всю его вековую историю... В "Архипелаге" он рассказал о пламени, в котором сгорела наша страна"6.

Пахтусова в своем дневнике так характеризует "Архипелаг": "Такой книги еще не было ни разу во всей истории человечества. И по содержанию, и по жанру, который не поддается определению. Это не литературный жанр и не литературное произведение, а сама жизнь человеческая, сжатая в кровавый сгусток страдания, отчаяния, смирения, и бунта... Это Евангелие XX века! И создал его Прометей, а в политическом смысле это бомба, и случись такое чудо, что свободно прочел бы ее весь народ - да это повело бы к восстанию и баррикадам...

[Но]выйди она при его жизни, она убьет его сразу же. Суд. Лагеря, расстрел, яд, подстроенная гибель под колесами машины - вот что его ждет после издания этой книги. А он идет на это" 7.

Солженицын сделал то, что считал своим долгом: сохранил память об этой эпохе, сохранил голоса людей, погибших друзей. Он выжил и поэтому должен был рассказать об их судьбе... Он мне говорил: "Я не отличаюсь и не выделяю себя из тех, с кем сидел. Разница только в том, что мне надо многое сказать"... "Надо печататься, надо же как-то воздействовать на окружающих"...

После высылки Солженицына "Архипелаг" начал просачиваться в Россию постепенно, годами, маленькими книжечками "ИМКА-Пресс", фотокопиями с этих книжечек, главы из книги звучали по западным радиостанциям.

Когда наступила перестройка, Солженицын поставил условием разрешения на публикацию своих книг в России - печатание "Архипелага ГУЛАГ" раньше всех остальных его произведений. Это условие не без сопротивления властей было выполнено, и с августа по декабрь 1989 года (через 16 лет после парижского издания) большие отрывки из книги напечатал московский журнал "Новый мир" в нескольких номерах, а потом большие куски из книги вышли в других журналах: "Литературная Киргизия", "Даугава", "Семья" и др. Полностью книга в 1990 году была опубликована сразу в шести издательствах.

На публикацию в "Новом мире" читатели отозвались сотнями писем. Со времени появления на страницах журнала "Одного дня Ивана Денисовича" ни одна журнальная публикация не вызывала такой мощной и бурной читательской реакции. В редакцию сплошным потоком шли письма - потрясенные, восторженные, скорбные, иногда негодующие.

В декабре 1998 года, когда исполнилось 25 лет со времени выхода в Париже в ИМКА-Пресс первого тома "Архипелага", в московском "Мемориале" был проведен вечер, посвященный этому событию.

Приведу отрывки из выступлений двух бывших заключенных - писателей Феликса Светова и Льва Тимофеева.

Феликс Светов: Мне не забыть это невероятное ошеломление от прочитанного. Вся наша жизнь изменилась после выхода "Архипелага". Не будет преувеличением сказать, что удар, нанесенный "Архипелагом Гулаг" по этому чудовищному режиму, был таким сильным, что он не очнулся уже от него, вся эта кошмарная бетонная стена пошла трещинами, и их не смогли залатать в течение последующих лет.

Конечно это наша история, недавняя, но история. Но эта книга необычайно современна, она злободневна, она вся повернута и обращена в наше время. Если нацизм существовал всего лишь 12 лет, да и то оказалось много для Германии и для человечества, то мы жили в этом режиме 3/4 века. 3 поколения людей жили на Архипелаге или рядом с ним... Я убежден, что все безобразия, которые мы видим, связаны именно с дыханием Архипелага. Если мы хотим понять, что происходит сегодня, мы там найдем все корни.

Книга поразительна еще тем, что она не оставляет ощущения ужаса. Речь идет о страшных преступлениях. В ХХ веке были три огненные точки: Освенцим, Хиросима и Гулаг. На самом деле конечно Гулаг. Мы и здесь впереди планеты всей.

Лев Тимофеев: Я должен поблагодарить Александра Исаевича Солженицына за судьбу, за умение думать, за ту внутреннюю свободу, которой у меня не было бы, если бы Бог не дал взять в руки книги Солженицына.

Само появление Солженицына для нас было, как вы помните, фактом освобождения. Художник дает язык. Мы корчились всю нашу жизнь, пока не получили язык. Мы поняли, КАК об этом можно говорить. Солженицын научил нас говорить, он научил нас быть свободными, он научил нас не бояться.

Конечно, были и совсем другие мнения. В публикации А. Петрова "Как травили Солженицына" приводятся секретные документы января-февраля 1974 из архива ЦК КПСС и Агенства печати "Новости" (АПН).

Так, председатель правления АПН И. Удальцов докладывает в ЦК о достигнутом: на нескольких языках выпущена брошюра "Ответ Солженицыну: Архипелаг лжи", подготовленная в АПН. В оглавлении брошюры Е. Долматовский "Солженицын - враг мира", Г. Серебрякова "Банкротство", Б. Дьяков "Ползком на чужой берег", Г. Боровик "Читал ли Джон Смит книги советских писателей", А. Рекемчук "Катехизис провокатора", Ю. Бондарев "Ненависть пожирает истину", С. Михалков "Саморазоблачение клеветника", Р. Гамзатов "Логика падения", О. Гончар "Кощунство"…

И еще: "Агенство выпустило два телефильма "Солженицын был моим мужем" и "Свидетель с "Архипелага ГУЛАГ"… Подготовлено три книги: "В круге последнем", Н. Яковлев "Архипелаг лжи" (130 тыс. экз. на 11 языках) и Н. Решетовская "В споре со временем"8.

Эпилог

Я всегда верила и сейчас думаю, что "Архипелаг" - это то, что останется от большого и страшного периода в истории нашей страны. "Архипелаг ГУЛаг" прослеживает историю нашего общества на протяжении почти сорока лет - с 1917-го по 1956 год, рассказывает о множестве конкретных судеб, обладает невероятной плотностью изложения. Например, глава о строительстве Беломоро-Балтийского канала занимает всего восемь страниц, но история этого сооружения и судьбы людей, участвовавших в строительстве, просто врезываются в память, как будто прочел толстую книгу... Насколько меньше мы знали бы, если бы у нас не было этой книги.

Так случилось, что именно "Архипелаг" выполнил важнейшую миссию: книга была сразу прочитана. На Западе начали распадаться Коммунистические партии - Франции, Италии, возникло движение "Дети Солженицына"... Это был могучий удар по мировому коммунистическому движению, представляющему огромную угрозу для жизни человечества. До сих пор у нас в стране не прошел суд над преступлениями коммунизма. Реакция, вызванная "Архипелагом ГУЛаг", была и остается таким единственным судом. Когда я прочитала "Архипелаг", у меня было такое чувство, что я открыла книгу одним человеком, а закрыла ее - другим. Я была потрясена каждой страницей, не только тем, ЧТО я читала, но и тем, КАК это написано. Это слово, сказанное поразительным художником, поэтому книга берет за душу и заставляет себя услышать и пережить.

Когда писался "Архипелаг", а потом хранился для будущего, казалось, что как только люди его прочтут, потрясенный мир изменится. Оказалось, мы все-таки либо переоценили веру в силу слова, либо недооценили желание людей не знать. Мне кажется, что, несмотря на все сказанное выше, осмысление "Архипелага" - его издание, прочтение, обдумывание, обсуждение, - в нашем обществе пока не заняли того места, которое должны были бы занять. И это не вопрос литературного вкуса, это вопрос нашего отношения к своей истории. Эту книгу должны были бы изучать в школе, по крупицам восстанавливать судьбы людей, иногда лишь бегло упомянутых на ее страницах, собирать читательские конференции.

"Архипелаг" продолжает оставаться современным, он не устаревает, он написан с поразительной лирической силой. Я уверена, путь нашей страны был бы другим, если бы "Архипелаг" люди как следует прочли и обдумали.

И еще. Как известно, все гонорары за "Архипелаг" Солженицын передал учрежденному им "Русскому общественному фонду". Его фонд с середины семидесятых годов помогает по всей стране тысячам людей - сперва политзаключенным и их семьям, теперь - старикам-репрессированным. Это - огромное общественное дело, совершаемое безо всякого шума, общественное дело, оказывающее не только материальную, но и в моральную поддержку людям.

Елена Чуковская

Примечания:

1. Корней Чуковский. Дневник. 1930-1969. М.: Советский писатель, 1994, с. 379.

2. В. Каверин. Речь, не произнесенная на IV съезде писателей // Слово пробивает себе дорогу. Сборник статей и документов об А. И.Солженицыне. 1962-1974. М.: Русский путь, 1998, с. 232.

3. Сб.: Слово пробивает себе дорогу, с. 207-208.

4. По оперативным материалам о настроениях писателя А. Солженицына // Кремлевский самосуд: Секретные документы Политбюро о писателе А.Солженицыне. М.: Родина, 1994, с. 12, 13.

5. Юрий Нагибин. Дневник. М.: Олимп. Астрель, 2001, с. 319-320.

6. Фрагменты из "Воспоминаний" Е. Д. Воронянской // Кремлевский самосуд, с. 233-234.

7. Информация Комитета Государственной безопасности при Совете министров СССР. 10 августа 1973 // Там же, с. 235-236.

8. Как травили Солженицына.: Из секретных архивов / Публ. А. Петрова (Центр хранения современной документации), Н. Надеждина ("Труд") // Труд, 1992, 2 июля, с. 4.

Яндекс цитирования