ИС: Вопросы литературы

ДТ: 1991

НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ


23.Х.58 г. Сегодняшний день я должна описать для истории. Утром приехала Клара и сказала, что Борису Леонидовичу дали Нобелевскую премию. Я почувствовала такую радость, что кинулась ее обнимать и целовать. Он на хорошем взлете насыпал им соли на хвост. Клара рассказала, что в Союзе замешательство, все начальство разбежалось, несчастной секретарше звонят из Нью-Йорка и говорят ,что хотят говорить с Пастернаком, а он на даче и там нет телефона.

Я говорю: "Дед, давай пошлем Борису Леонидовичу поздравительную телеграмму". Он: "Зачем, мы лучше сами пойдем и поздравим его". В час идем. У ворот две иностранные машины. Я предлагаю Деду вернуться, т.к. не люблю незнакомого общества, и к самому Пастернаку насилу заставила себя идти, а тут еще гости.

- Как я ненавижу в тебе эту боязнь людей! Идем.

Входим. К нам навстречу поднимается Пастернак, веселый, победоносный. Целует Деда и меня. Мы что-то бормочем. Кругом вспышки магния. В комнате находится Зинаида Николаевна, незнакомая мне дама, трое мужчин, которых Пастернак представляет нам как корреспондентов "Пари матч", нью-йоркской газеты и МИДа. Пастернак увлекает нас в маленькую комнатку, где очень возбужденно рассказывает, что ни один из наших писателей, кроме Ивановых, не поздравил его и не был у него, а что вчера приходил Федин и сказал, что он даже не может поздравить Бориса Леонидовича, т.к. по поручению властей пришел предложить ему отказаться от премии. Пастернак отказался отказаться.

Входим в гостиную. Корреспонденты беспрерывно снимают Деда с Пастернаком, как потом выясняется - для кино. Разговор странный. Вчера целый день у них были гости - французы, итальянцы, англичане. Зинаида Николаевна вдруг начинает говорить что-то конфиденциально Деду по-русски, махнув рукой на корреспондентов, - мол, они ничего не понимают, хотя они прекрасно говорят по-русски. Больше всего ее занимает вопрос, пустят ли ее в Швецию, и она много раз к нему обращается: "Корней Иванович, как вы думаете - меня-то пустят? Ведь должны пригасить с женой".

Пастернак показывает пачку телеграмм - все из-за границы. Из Сов. Союза - ни единой. З.Н. несколько раз повторяет, что Нобелевская премия эта не за Живаго и не имеет политической окраски, т.к. ее хотели дать тогда, когда Живаго еще не был написан.

Минут через пятнадцать, когда все уже ослеплены вспышками магния, корреспонденты благодарят и уходят. Мы сидим еще минут пятнадцать, пока Пастернак наверху пишет благодарность в Швецию и затем выходит опять.

- Зина, я когда говорю что-нибудь, то говорю метафизически, а ты так прямо и брякаешь, так нельзя.

Оказывается, еще до нас корреспонденты спросили его, есть ли у него приветствие от Советского правительства, и он сказал, что вся корреспонденция идет на московскую квартиру и он еще не знает, а жена прямо ляпнула - ну конечно, нет, думаете, они нас поздравят!

Идем гулять. Борис Леонидович выходит с нами. Он говорит что-то об облаках, о том, что для него роман - это не политика, не выпады, а что-то совсем другое. Не хочет брать Зинаиду Николаевну с собой в Швецию. Расстаемся на углу. (…)

Брожу по аллее, как вдруг меня догоняет Дед. Он идет к Федину и просит зайти за ним минут через десять. Я отказываюсь. Все это происходит часов в пять вечера. Долго болтаюсь на улице, делать ничего не могу. Все время думаю, что будет дальше, и произношу в уме разные речи.

Шесть часов, семь, восемь, девять - Деда нет. Так как еще ни разу за последние годы не было случая, чтобы он лег спать позже 9-ти часов и пришел домой позже 8-ми, то у нас дома страшное волнение. Катя звонит в разные места, разыскивая Деда, мы с Сашей идем к Федину. Там все заперто со всех сторон и Деда, по-видимому, нет.

Приходим домой в смятении. Наконец около десяти он приходит страшно возбужденный и сразу начинает рассказывать. Он зашел к Федину и стал его уговаривать: "Ведь у вас же есть литературное имя, не пятнайте его, ставя свою подпись под таким документом". (Федин сообщил ему, что завтра Пастернака в 12 часов дня будут исключать из Союза писателей за нарушение Устава и опубликование своих произведений за рубежом.) Федин сказал, что уже ничего нельзя сделать.

Дед предлагал ему завтра с утра ехать вместе к Фурцевой, но тот отказался.

Оказывается, против Пастернака уже страшное негодование, т.к. Поликарпов приезжал к Федину, и когда Федин пошел к Пастернаку, то в это время Поликарпов ждал у него на даче ответа и самого Бориса Леонидовича, а тот либо не понял, либо не пожелал понять, но, в общем, не пришел разговаривать. Это переполнило чашу терпения.

Узнав все это, Дед пошел опять к Борису Леонидовичу и предложил ему написать объяснительное письмо Фурцевой и изложил его примерный план. Пастернак взошел наверх и написал нечто обратное тому, что предлагал ему Дед: что "нельзя рубить топором. Смирение". Как сказал Дед - гениально, но совершенно противоположно тому, что нужно. Дед сказал, что этого отправлять нельзя, и ушел.

Да, кроме того, за это время приходил Кома и сказал, что премия дана за Живаго и за продолжение традиций русских классиков.

Я доказывала, что если бы вместо истерических и подстрекательских статей издали бы своевременно книжку стихов Пастернака, то было бы гораздо больше пользы для России.

26.Х. В "Правде" продажная статья Заславского 1, от которой просто воняет. Говорят, что в городе демонстрации перед Союзом писателей: "Долой Иуду Пастернака". Люди, которые, как я уверена, не читали его ни строчки и, во всяком случае, того романа, против которого они, вернее их - настроили. Мне омерзителен сам метод. Это и есть фашизм. Хлебников: "Первая заглавная буква новых дней свободы так часто пишется чернилами смерти"2.

Елена Чуковская


1. Д. Заславский, Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка. - "Правда", 26 октября 1958 года.
2. Из статьи Хлебникова "Ранней весной 1917 года…"