ИС: “Новое время”, № 2961
ДТ: 25 августа 2002

«Первый признак вандализма...»

Главная наша беда – не кумиротворение, а неуважение к личности

Уважаемая редакция «Нового времени»! Я уже несколько месяцев наблюдаю попытки устроить большой, средний или хотя бы «заметный» (как пишет Илья Мильштейн) скандал по случаю выпуска книги «Портрет на фоне мифа». Для себя я решила в этот хор не вступать, так как высказалась на затронутую тему еще лет 15 тому назад. Но последнее (ой ли?) интервью Войновича в № 32 вашего журнала заставило меня все же сесть за компьютер.

Два культурных события этим летом потрясали умы читающей публики: утопление в бутафорском унитазе бутафорски-новаторских произведений писателя Владимира Сорокина и активные попытки писателя Войновича развеять миф о Солженицыне на фоне портрета. Сразу же мнения ученых сильно разошлись. Одни поняли дело так, что портрет – это Войнович, а миф – это Солженицын. Другие восприняли заголовок как раз наоборот.

Пока «Идущие вместе» боролись с Сорокиным, «идущий врозь» писатель Войнович счел наиболее актуальной задачей текущего момента развенчание писателя Солженицына.

Задача не самая легкая. Автор подошел к ее решению с неожиданной стороны. Он не стал в своей книге «Портрет на фоне мифа» анализировать многотомные произведения писателя, только заметил мимоходом, что «Иван Денисович» в свое время произвел на него сильное впечатление, а про «Архипелаг» выразился так: «Что бы ни говорили о художественных достоинствах «Архипелага», сила его не в них». И дальше, говоря о читательском восприятии книги: «Произошел переполох в умах вроде контузии». И еще интереснее: «Художественных открытий, о которых читатели книги говорили на каждом шагу, я в ней не нашел. По моему представлению, большое художественное открытие может быть сделано только силой художественного воображения. Документальное сочинение может быть очень умным, страстным и талантливым в своем жанре, но художественность достигается исключительно через вымысел».

Не мне спорить о таких высотах литературной теории, я оставляю эту возможность специалистам. От себя замечу только, что умение влезть в шкуру своего персонажа, перевоплотиться в него, увидеть мир его глазами тоже содержит в себе «силу художественного воображения». «Архипелаг» – это как раз поразительный сплав лично пережитого и пережитого за других; это пропущенное через собственное сердце исполненное состраданием проникновение в судьбы и чувства сотен людей. Эта книга – железная конструкция, построенная мастером и увиденная глазами чуткого и проницательного художника. Впрочем, об «Архипелаге» надо писать по-другому, более развернуто. А еще важнее, чем писать, надо стараться, чтобы дети в школах изучали его поразительные страницы. Не сомневаюсь, что так оно и будет в конце концов. И еще: в стране, где после всего пережитого, прочитанного и услышанного продолжают праздновать «день чекиста», нападки на «Архипелаг» особенно неуместны.

Я убеждена, что Войновичу не удастся запихнуть «Архипелаг ГУЛАГ» в разряд устаревших и навязших в зубах документов, снабженных, как он пишет, «фактической и эмоциональной информацией» (?!). Но попытку такую он делает: «Что же до «Архипелага ГУЛАГ», – пишет Войнович, – то в безусловности его художественных достоинств я сомневаюсь, а как исторический источник он тоже ценность свою потерял. Открылись архивы, опубликованы документы, факты, цифры, которых автор просто не мог знать. Конечно, историкам будут интереснее документально подтвержденные данные, чем даже добросовестные эмпирические догадки». Вот такая новость, теперь вместо «Архипелага» Войнович предлагает историкам «документы, факты и цифры». Он не чувствует разницы между фактом и художественным словом, между документом и рассказом очевидца, между цифрой и раздумьями обитателей «Архипелага» о «душе и колючей проволоке». Странная глухота для непредвзятого писательского слуха. Не говоря уже о том, что «Архипелаг» адресован не только и не столько историкам, сколько читающей публике во всех концах земли.

Есть в «Портрете…» и другие несуразности.

До сих пор считалось, что «культ личности» – это термин, введенный Хрущевым для обозначения преступлений Сталина. Термин вошел в обиход после XX съезда партии, где Хрущев в закрытом докладе разоблачил «культ личности». За этим «культом» стояли миллионы погубленных жизней, войны и страдания нескольких поколений. Потом это словосочетание, аналогичное другим партийным клише типа «примкнувший к ним» или «чистые руки, холодное сердце», перенесли и на других диктаторов.

Теперь Войнович борется с «культом личности» Солженицына. Не дико ли наклеивать партийный ярлык одному из самых заметных и успешных борцов с этим самым культом. Это та самая принятая сейчас намеренная путаница всех понятий, которая так характерна для нашего смутного времени.

Главную опасность Войнович усматривает в «кумиротворении» – об этом мы узнали из бесчисленных газетных статей и не менее бесчисленных телевизионных интервью. (Газеты, пресс-конференции, презентации в разных городах, телевизионные ток-шоу чуть не каждый день постоянно возвращали нас к актуальной, волнующей теме…) В чем же суть тревоги, которая заставила Войновича забить в набат с такой громкостью и частотой? А дело, оказывается, в том, что мы пропадаем не от воровства, невежества, жестокости, стихийных бедствий и износа технического оборудования электростанций (не говоря уже об износе душ), а от изобретенного Войновичем «кумиротворения». Гибнем от излишнего восторга перед талантом Солженицына, Башмета или Мэрилин Монро, слишком превозносим Шопена и чересчур много букетов бросаем на сцену Ростроповичу. Но сколько бы ни боролся Войнович с этим злом, люди все равно всегда будут восхищаться и удивляться талантам писателей и ученых, певцов и композиторов, художников и артистов. А когда перестанут удивляться – опустятся на четыре ноги, потому что в душе человека нет ничего более прекрасного, чем способность восхищаться искусством, воспринимать его достижения и уважать за это их создателей. И бороться с этим в наши жесткие и прагматичные дни особенно нелепо и даже, рискну предположить, вредно.

В своем интервью «Новому времени» Войнович описывает трудности с изданием своего сочинения: два журнала отказались печатать его книгу, да еще ему приходилось слушать «визг и вой» части читателей и «дикие крики» сторонников Солженицына.

Однако в своем «Портрете…» Войнович приводит только два образца «визга и воя» – это отрывки из моего письма и отрывки из письма моей матери Лидии Чуковской. Вероятно, мне принадлежит визг, а Лидии Корнеевне вой. А может, дело обстоит как раз наоборот.

Но войдите и в наше положение, нельзя не взвыть, читая такие пассажи: «Утверждение, что он в одиночку противостоял и победил, это и есть самое главное, лежащее в основе мифа, преувеличение». Интересно бы узнать у Войновича, чье же это утверждение? Во всяком случае не самого «мифа» (не путать с маркой стирального порошка), то есть Солженицына, который посвятил треть своей книги «Бодался теленок с дубом» рассказам о своих помощниках, благодаря которым он мог «в воздухе держаться без подпорки».

В отличие от Войновича я убеждена, что наши беды не в выдуманном «кумиротворении», а совсем в противоположном направлении. Наше общество – это «общество взаимного неуважения». Главная наша беда не «кумиротворение», а, наоборот, неуважение к личности – к любой личности, выдающейся или ничем не примечательной.

В 1911 году мой дед Корней Чуковский писал Репину, возмущаясь нападками на художника со стороны «мирискусников»: «Разве не первый признак вандализма – и даже хуже: хулиганства – неуважение к родным великим людям, хихикание над своими гениями, улюлюкание во след тому, кто осчастливил Россию, прославил Россию – кто всю жизнь жил среди грандиозных образов, титанических задач – разве это не полное вандальство!»

Боюсь, что эти слова вполне приложимы и к сегодняшнему автору «Мифа на фоне портрета».

Елена Чуковская

Яндекс цитирования