ИС: «Литературная газета»,
ДТ: 24 февраля 1999 года

Ради красного словца

Фильму «Избранник» предшествовал газетный шум. «Олеся Фокина в зоне Солженицына» волновался «Вечерний клуб», это — «Евангелье от Олеси» возгласила «Новая газета. А вот и сама Олеся Фокина, продюсер, дает интервью на радиостанции «Эхо Москвы» 9 декабря 1998 года.

-Что нового в вашем фильме, — спрашивают у нее.

«Он [Солженицын] не написал в «Невидимках», каков был конец Ирины Николаевны Медведевой-Томашевской, — она покончила собой. Об этом писатель нигде никогда не говорит, это открытие сделано впервые на экране в этом фильме».

Одним словом, не то избранник, не то обманщик.

Я решила дождаться фильма.

Фильм, показанный по РТР 8 февраля, преподнес несколько сюрпризов. Один из них прямо касается меня. Мне высказана благодарность в титрах всех трех серий. На это сообщаю, что кроме одного разговора с продюсером фильма, в ходе которого я отказалась от участия в работе, я не имела отношения к каким-либо стадиям его подготовки. Поэтому теперь я твердо отклоняю эту честь.

Другой неожиданностью оказалось содержание интервью Зои Борисовны Томашевской.

Сперва Зоя Борисовна рассказала новеллу о знакомстве Ахматовой и Солженицына: Звонок в дверь. Обычно Анна Андреевна незнакомых людей на порог не пускала. Тут вдруг пустила. Пришел некто, даже шапки не снял. Чуть ли не в коридоре стал читать стихи — ужасные. Оказался — Солженицын. Сообщил ей, что уже есть сигнал «Одного дня...» в «Новом мире». Через неделю обещал рукопись принести, дать прочитать. Так они и познакомились.

Увлекательный рассказ, но только всё было совершенно не так, и со слов Ахматовой давно опубликовано по крайней мере у нескольких мемуаристов. Солженицынскую повесть Ахматова прочла еще до знакомства с автором и мнение свое о ней высказала: «Эту повесть обязан прочитать и выучить наизусть — каждый гражданин изо всех двухсот миллионов граждан Советского Союза» (так записано у Лидии Чуковской 19 сентября 1962 года). А через полтора месяца, 30 октября 1962 года, Чуковская встречается с Ахматовой у Марии Сергеевны Петровых. Анна Андреевна «сразу заговорила о Солженицыне, с которым познакомилась накануне (через Л.З.Копелева)».

То же и в воспоминаниях Л.З.Копелева и его жены Р.Д.Орловой: «Один день Ивана Денисовича» готовился к печати. Анна Андреевна прочитала рукопись. Всем друзьям и знакомым она повторяла: «Это должны прочесть двести миллионов человек». Встретились они с Ахматовой осенью того же года. Анна Андреевна рассказывала: — Вошел викинг. И что совсем неожиданно, и молод, и хорош собой. Поразительные глаза».

То есть на самом деле — сперва Ахматова прочла повесть, а потом познакомилась с Солженицыным. И не внезапным набегом незваного гостя, а — через общих друзей.

Сохранилась и запись самой Ахматовой:

«Вчера (28-ого) у меня (у Маруси в Москве) был Рязанский (рукопись рассказа ходила по рукам именно под этим псевдонимом. — Е.Ч.). Впечатление ясности, простоты, большого человеческого достоинства. С ним легко с первой минуты».

Как-то не совпадает этот облик с невежей, изображенным З.Б.Томашевской: вломился в чужой дом с улицы и даже шапку в помещении не снял.

Получается, что от всего рассказа З.Б.Томашевской о знакомстве Ахматовой и Солженицына не остается ни одного факта, который был бы изложен верно, а не перепутан, переставлен, искажен и потому опровергается всеми опубликованными свидетельствами тех, кто был тогда рядом с Ахматовой. Это важно заметить себе прежде, чем мы перейдем к главному сенсационному сообщению З.Б.Томашевской. Зоя Борисовна рассказывает нам, что ее мать — Ирина Николаевна Томашевская в октябре 1973 года покончила собой на своей даче в Гурзуфе.

Эта оглушительная новость объявлена многомиллионной аудитории впервые через четверть века после смерти Ирины Николаевны, объявлена дочерью, которая не появилась в доме матери во все два месяца ее последней тяжелой болезни — и до самой смерти.

По нынешнему рассказу Зои Борисовны Ирина Николаевна узнала о гибели своей студенческой подруги Елизаветы Денисовны Воронянской, которая повесилась после допросов в КГБ. Получив это известие, Ирина Николаевна два месяца ждала ареста, закопала под кактусом письма Солженицына, а потом, не выдержав ожидания, в страхе покончила собой. Через два года Зоя Борисовна разыскала и выкопала на участке часть ее архива.

— А как же книга «Стремя “Тихого Дона”», напечатанная в Париже? Откуда рукопись? — спрашивают ее.

— А это Солженицын послал Екатерину Васильевну Заболоцкую, она и привезла.

Хочу рассказать, что мне известно об этой новелле.

Ирина Николаевна Томашевская, многолетняя сотрудница Пушкинского Дома, автор нескольких книг, в том числе «Тавриды» — обладала необыкновенно твердым и решительным характером. Проблема авторства «Тихого Дона» заинтересовала еще её мужа Бориса Викторовича Томашевского, а в середине 60-х годов к этой проблеме ее вернула статья В.Моложавенко на эту тему. Вскоре она узнала, что в Ленинграде у М.А.Асеевой сохранился архив Ф.Д.Крюкова. В конце 60-х годов И.Н.Томашевская начала свое исследование по «отслоению подлинного текста» «Тихого Дона».

А.Солженицын всегда живо интересовался этим ее замыслом, их связывала дружба и взаимное уважение. Однако Ирина Николаевна никогда не была его помощницей, не занималась судьбами его произведений, напротив — он всегда помогал ей в ее работе, доставая для нее книги и архивные материалы.

В августе 1973 года И.Н.Томашевской исполнилось 70 лет. На юбилей съехались в Гурзуф ее дети и внуки.

Дальше начинается странное. В конце августа у Ирины Николаевны случился инфаркт (поразительно, что Зоя Борисовна об этом в телерассказе вообще не упоминает!). Несмотря на это все родные уехали, и она, тяжело больная, осталась в гурзуфском доме совершенно одна.

Известие о ее болезни пришло ко мне (я знала Ирину Николаевну с детства, она дружила еще с моим отцом) одновременно с вестью о самоубийстве Воронянской. По несчастному стечению обстоятельств я тоже в это время была тяжело больна после автокатастрофы. Однако я рассказала о болезни Ирины Николаевны — Николаю Веньяминовичу Каверину. От него это известие дошло до Екатерины Васильевны Заболоцкой (он женат на дочери Заболоцких — Наталье).

Заболоцких и Томашевских связывала многолетняя дружба. После возвращения из лагеря Заболоцкий жил в Гурзуфе, писал там стихи, гостил с семьей в доме Томашевских. В тот же день, что пришла тревожная весть о тяжелой болезни Ирины Николаевны, 1-го или 2-го сентября вечером, Екатерина Васильевна Заболоцкая, человек поразительного благородства и спокойного некрикливого мужества, бросив в Москве детей, внуков и все свои дела вылетела в Крым. Надо сказать, что с Солженицыным она не была знакома, и по одной этой причине, не говоря уже о ее возрасте и положении, он не мог бы ее туда «послать», как утверждает теперь Зоя Борисовна.

Екатерина Васильевна провела у постели больной Ирины Николаевны чуть больше месяца. Когда она уезжала из Москвы, считалось, что ее вскоре сменит кто-нибудь из близких. Но никто так и не приехал.

Когда Екатерина Васильевна в начале октября возвращалась в Москву, Ирина Николаевна отослала с ней все книги ( первые издания «Тихого Дона»), материалы, главы из «Стремени...» и письма к друзьям. Отрывок из ее последнего письма, написанного за три недели до смерти, Солженицын привел в своем вступлении к публикации «Стремени...».

«Верю, что к весне завершу задуманное, — писала Ирина Николаевна в октябре 1973 года, — и, как никогда раньше, понимаю важность именно этой первой части моей работы. Дело ведь не в разоблачении одной личности и даже не в справедливом увенчании другой, а в раскрытии исторической правды, представленной поистине великим документом, каким является изучаемое сочинение. Это дело я уже не могу не довести до конца. Верю, что доведу». И дальше: «Вдруг мой век продлится, и эта книга окажется написанной?»

И еще одно письмо, привезенное Екатериной Васильевной:

«Что касается меня, — писала мне Ирина Николаевна, — то выяснилась полная никчемность стенок, клапанов и прочих деталей моего сердца, так что я вроде совсем уж бессердечна и всячески демонстрирую эти качества своей Карделии, уже месяц меня пестующей. 5-го она (т.е. Е[катерине] В[асильевна]), отбывает. Ей пора. И нечего меня баловать: и одна управлюсь, хотя пока еще едва пошевеливаюсь. Живется мне хорошо: синицы прилетели, дятел постукивает, пьяницы гурзуфские не оставляют своими милостями (а без них ведь совсем пропадешь, и гроба сколотить будет некому. Я, впрочем, о нем и не думаю, а так, по склонности к толковому хозяйству, расспрашиваю о сухой щепочке)».

Звучит в этих письмах и тревога, что болезнь не даст закончить, исполнить задуманное. Но при этом общая интонация: воля и надежда — успеть и завершить.

Через три недели после отъезда Екатерины Васильевны, 26 октября 1973 года, Ирина Николаевна скончалась в своем одиноком доме. Никто из родных и близких при ее кончине не присутствовал, все съехались уже только на похороны.

В 1973 году, после похорон И.Н.Томашевской я не слышала ни от Екатерины Васильевны, ни от Зои Борисовны, ни от общих друзей, никаких разговоров и догадок о самоубийстве. Непонятно, как мог бы Солженицын в Вермонте написать о самоубийстве И.Н.Томашевской, если после её кончины такие предположения никто не выдвигал и не обсуждал.

«Обстоятельства смерти Ирины Николаевны остались загадочны для нас», — пишет он в «Телёнке». «Загадочны» — поскольку никого из близких не было при этом.

З.Б.Томашевская в своем послесловии к публикации «Стремени...» в России (1991) и в своих воспоминаниях, опубликованных в 1994 году, писала о смерти матери почти теми же словами: «Обстоятельства смерти Ирины Николаевны не очень ясны» («Звезда», 1994, № 6, с. 81).

Получается, что и в 1991 и в 1994 году Зоя Борисовна в своих интересных и содержательных воспоминаниях о событиях осени 1973 года не утверждала, что ее мать покончила собой. А теперь наконец пришло время — вдруг сообщила убежденно и уверенно. Что же произошло за это время такого, что позволило ей это сделать? Поскольку в этой истории высказано много догадок, я тоже позволю себе одну: за это время скончалась Екатерина Васильевна Заболоцкая, — одна из последних свидетельниц последней болезни Ирины Николаевны.

Когда человек умирает при таких обстоятельствах, как И.Н.Томашевская — в полном одиночестве — очень трудно выяснять что бы то ни было четверть века спустя.

В своей статье, опубликованной в «Звезде», З.Б.Томашевская упоминает о «прощальных письмах», лежавших на столе в кабинете умершей. Кому они были адресованы? И что в них написано? Может быть разгадка случившегося как раз там и заключена?

Но тогда об этом пора уже рассказать просто и строго — безо всяких «новелл». Ирина Николаевна Томашевская, ее жизнь, ее труд и ее смерть заслуживают правдивой памяти.

Елена Чуковская