ИС: Литературная Газета
ДТ: 11.09.1997 года

Почему Репин не приехал в СССР?

История одного вымысла

- Правда ли, что Чуковский отговаривал Репина вернуться в Россию? – спросил меня один высокопоставленный сотрудник президиума Академии наук в кулуарах какого-то заседания. Разговор происходил в семидесятых годах. Вопрос звучал как серьезное политическое обвинение.

- Откуда этот слух? – удивилась я.

- Говорят, есть такое письмо Чуковского к Репину.

Этот случайный вопрос, который потом мне задавали еще несколько раз, заставил меня задуматься.

В доме Корнея Ивановича был настоящий культ Репина. На стенах висели его куоккальские фотографии, снимок с репинского портрета Чуковского с собственноручной дарственной подписью Репина. Рукописный альманах «Чукоккала» содержит десятки репинских рисунков и записей. Чуковский сохранил более ста писем от Репина за 1907-1929 годы. И, наконец, в Дневнике Корнея Ивановича множество записей о прославленном художнике. В частности, подробно записаны поездки К.И. в Куоккалу в 1925 году, последние посещения «Пенатов», разговоры с Репиным. Можно напомнить и о мемуарной книге Чуковского «Илья Репин», выходившей много раз.

А вот своих писем Чуковский никогда не хранил. Писал всегда с маху, от руки, без копий и черновиков. Где же эти письма? И есть ли среди них «отговаривающее» письмо? За ответом на эти вопросы я в начале 70-х годов поехала к тогдашнему директору «Пенатов» Елене Григорьевне Левенфиш.

Выяснилось, что в Дневниках Репина есть упоминания о приезде Чуковского в 1925 году, но нет ничего о том, что К.И. отговаривал его от поездки в Россию. Я узнала также, что весь репинский архив был вывезен в Академию художеств, но там оказалось всего четырнадцать писем от Чуковского. Поскольку не могло быть лишь четырнадцати ответов Чуковского на сто репинских писем, стало ясно, что основной корпус писем Чуковского к Репину утрачен.

Удивительным образом через четыре года после смерти Чуковского сотрудникам музея «Пенаты» удалось разыскать и получить в свои фонды семьдесят восемь неизвестных писем Чуковского к Репину.

Эта находка позволила пролить новый свет на вопрос о том, что именно писал Чуковский Репину по поводу его возможного приезда в Россию.

Нельзя забывать, что Репин относился к советской России настороженно и неодобрительно. Это легко подтвердить выдержками из его писем к Чуковскому и из записей Чуковского, сделанных в январе 1925 года в Куоккале во время их последней встречи.

«Не шутите с пересылкою гонорара сюда, - пишет Репин 18 янв. 1922 года. – Ох, уж пока продолжается царство тьмы и невежества… Может ли быть общение?!! т.е. деловое.

Об Айвазовском – настроения нет писать, особенно шутливым взглядом. Плакать, разрывать свою одежду с ворота, биться об стену головой… Ах, если бы я мог добраться до Везувия, с каким упоением я бросился бы в кратер, с гимном Творцу и с проклятием невежеству насильников!..

Может ли меня тянуть в Россию?! России нет».

А вот дневниковые записи Чуковского:

«Я читал из Горького «О С.А. Толстой» – «Хорошо шельма пишет. Но главного он не сказал. Главное в том, что Чертков, мерзавец, подговаривал Толстого, чтобы Толстой отдал свою Ясную Поляну вашему пролетариату, будь он трижды проклят».

«Эх, дурак я был – да и не я один – и Лев Толстой и все, когда мы восхваляли эту проклятую лыворуцию… Вот например, Ленин… ну это нанятой агент (!?)… но как мы все восхваляли мужика, а мужик теперь себя и показал – сволочь».

«А они мне [делегация из СССР] “Дорогой Илья Ефимович, приезжайте к нам в Петербург, вам дадут 250 р. жалованья, автомобиль, квартиру”. Ну, это меня и зажгло. “Никогда не поеду я в Вашу гнусную Совпедию, будь она проклята, меня еще в кутузку посадят, ну ее к черту, ограбили меня, отняли у меня все мои деньги, а теперь сулят мне подачку…”

«С Репиным простился холодно. Он сказал мне на прощанье: «Знайте, я стал аристократ» и «Я в Госиздате не издам никакой книги: покуда существует большевизм, о России знать не знаю и каждого тамошнего жителя считаю большевиком». Я ответил ему: «Странно, - там живет ваша дочка, там ваша родная внучка состоит на советской службе, там в советских музеях ваши картины, почему же вы в советское издательство не хотите дать свою книгу?» Этот ответ очень ему не понравился».

Отношение детей Репина к происходящему в России было еще хуже. Вера Ильинична в начале 20-х годов навсегда уехала из Петрограда в Куоккалу. Татьяна Ильинична (Язева) жила с семьей в Здравневе, постоянно писала отцу о своей трудной жизни. Репин через друзей в России хлопотал о ней. Наконец и она уехала в Финляндию со всей семьей.

Однако возможность приезда Репина в Россию то и дело затрагивалась в письмах Чуковского. Вот несколько примеров:

«Здесь в Питере очень тяжело, но все не так плохо, как пишут в газетах. Я думаю, что, если бы Вы жили в России, Вам было бы очень хорошо. Ваши картины, этюды, эскизы страшно ценятся, любители ищут их повсюду – и предлагают за них огромные деньги. Никогда еще Ваша слава не гремела так, как теперь» (1919).

«Очень грустно, что Вас среди нас нет. Только на «Вечере Репина» я понял, как Вас любят… Ваше имя произносят с благоговением. Было бы чудесно, если бы Вы приехали сюда хоть на короткий срок… В Академии Художеств, в художественных школах всюду лозунг: «Назад к Репину!», а Репин где-то в глуши, без друзей, в темноте. Мне это больно до слез» (декабрь 1921).

«На днях возобновляю хлопоты о том, чтобы Вам разрешили печать по старой орфографии. В тот раз высокая персона, к которой я обратился, сказала мне: попросите Репина приехать в Россию. Мы даем ему слово, что если он пожелает уехать назад, мы тотчас же отпустим его. Мы хотим, чтобы он посмотрел музеи, побывал в опере, увидел, с каким благоговением относятся к нему демократические слои русского общества. Мы хотели бы отпраздновать 80-летний юбилей великого художника. Это было бы такое празднество, какого мир не видал.

Я ответил.

- Если Вы так любите Репина, разрешите ему букву ять. Ничего другого он не хочет.

Высокая персона обещала» (30 янв. 1924).

«Я рад, что Вы отложили свою поездку в Америку.

Мое мнение такое: до поездки в Америку Вы должны приехать в Россию – с Верой Ильиничной, с Юрием Ильичом, с г. Левитом и другими близкими людьми. Вы должны повидаться с художниками, побывать в театрах, посетить галереи, съездить в Москву. Тогда в Америке у Вас будет живой материал для бесед о России. Американцев, главным образом, будет интересовать, что думает Илья Репин о русском современном искусстве. Ведь все газеты врут, и те и эти.

Кроме того, дорогой Илья Ефимович, мне кажется, что Вам Россия придаст много душевных сил: Вы воочию увидите, как обожает Вас новое поколение, поднявшееся из низов. В Москве Вам будет устроен такой юбилей, какого еще не видела Россия. Если хотите, я поговорю с Луначарским, он пришлет Вам пригласительную телеграмму, устроит Вам экипаж, удобную квартиру. Вы погостите в Росси дней десять, а потом вернетесь в Куоккала» (февраль 1924).

Весной 1925 года в Русском музее была организована юбилейная репинская выставка. 30 мая 1925 года Чуковский пишет Репину:

«Догорой Илья Ефимович.

Только что вернулся с Вашего торжества. Впечатление титаническое. Не верится, что все это обилие лиц и фигур создано одним человеком. Весь огромнейший музейный зал – переполнен, 340 вещей И.Е. Репина!

Прямо против двери «Бурлаки» и «Проводы новобранца» - сверкают нарядными, необыкновенно «звонкими» красками. Справа – чуть войдешь – далеко-далеко золотятся вершины гор «Иова и его друзей». Неподалеку от «Иова» светится поэтическим светом – светильник дочери Иаира. Оглянешься – о! – словно грянул оркестр – мажорная музыка «Государственного Совета». Повешен «Совет» великолепно. Освещен еще лучше. Глядеть издали – стереоскопичность полная. Все отношения фигур так угаданы, что не верится, что это на плоскости…

К Выставке изготовлен каталог, очень изящный, толково составленный. Мне только не понравилась статья о Вас – А.П. Иванова. Многословная, смутная, бесталанная. Эх, Илья Ефимович, не зарывайте в землю свою биографию, разрешите издать ее немедленно, советую Вам дружески; как жаль, что эта биография не вышла к Выставке».

На это письмо Репин отозвался быстро – 7 июня 1925 года:

«Дорогой, милый Корней Иванович, обнимаю Вас и благодарю! О, критика великая вещь, она одухотворяет… Я так восхищен Вашим описанием, что решаюсь ехать посмотреть в последний раз, такое, сверх всякого ожидания, - великолепное торжество – посредственного художника.

Со мной едут Вера и Юрий. Как-то мы добьемся виз и разрешений!!! Но мне ехать необходимо: в этих 346 NN, конечно, забрались и фальшивые, с поддельными подписями.

Дружески обнимаю и целую Вас. Похлопочите и вы о скорейшем разрешении моего наизаконнейшего желания. Да ведь необходимо проехать и в Москву, навестить друга П.М. Третьякова и моего обожаемого мудреца – Илью Семеновича Остроухова. Надо посетить Румянцевский Музей, галерею Третьякова, Цветкова (ведь там тоже плодовитый не в меру труженик – представлен…)

О, сколько, сколько…

Поскорей! Ответьте, дорогой: просто без Гельсинков, как я Вам. Попробуем в простых письмах Ваш Ил. Репин».

Через несколько дней, 11 июня, Репин снова пишет Чуковскому:

«Спасибо, спасибо Вам, милый Корней Иванович. Страсть к делу в Вас гигантская. А м.б. я и Вас навещу, если посчастливится.

Попасть на свою выставку теперь в Музей. Но где же! Ведь будто насмех – приглашают на вернисаж – 30 мая, а я получаю их приглашение только 2-го июня, а теперь, если начать хлопоты по визам и пр. то и выставка закроется – так стоит ли начинать хлопоты?»

Отвечая на это письмо, Чуковский советует Репину отложить свой приезд до сентября и продлить выставку. Одновременно он пишет П.И. Нерадовскому, хранителю Русского музея:

«[Помещение Репину] нужно подобрать осторожно, - так, чтобы он ни в чем не нуждался, ни в чем не терпел неудобств… Напишите мне, пожалуйста, возможно скорее, до какого срока продлится Репинская выставка… Письмо Ильи Ефимовича изумительно сердечно. На нас лежит великая ответственность, и давайте выполним ее как следует. Я весь к Вашим услугам, если я нужен для этого дела».

К сожалению, в результате недоразумений с визой Репин так и не приехал на свою выставку. В декабре 1925 года он писал Чуковскому:

«О свидании с милыми товарищами, с родственной Общиной, я уже и не мечтаю. А о музеях – думаю, что никаких музеев у нас больше нет. Есть теперь только Музей Революции, где лежат кости героев Революции, со всеми запекшимися кусками тел и крови и – с ободранными лохмотьями однообразных тряпок… - удручающее впечатление.

Литература: статистика антропофагии, голод…

Установятся ли когда-нибудь человеческие отношения? Устранится ли эта варварская зависимость – нескончаемых разрешений, виз и т.д. – для какого-нибудь пятиверстового расстояния… Нет уж мне не дожить до этих свобод… Буду вспоминать о временах невозвратных».

Когда писалось это письмо, Репину было уже 80 лет. Возраст и болезни тоже не располагали к поездкам.

В конце 1939 года, через 9 лет после кончины И. Репина, советские войска пришли в «Пенаты» в результате советско-финской войны. С войсками в числе первых, получивших доступ к репинскому архиву, появился в «Пенатах» Иосиф Анатольевич Бродский, искусствовед, племянник ученика Репина, художника Исаака Бродского. А уже 15 января 1940 года, когда война еще не закончилась и мир не был заключен, Чуковский пишет такое письмо И. Грабарю:

«…к несчастью, репинский архив попал в руки к каким-то искусствоведам. Которые из всей груды моих писем, адресованных Репину, вырвали произвольно одно или два, относящееся к давней поре, и теперь повсюду демонстрируют их в целях моей политической дискредитации (выделено мною – Е.Ч.). Слухи об этих письмах циркулировали сначала в Ленинградской Академии Художеств, потом перекинулись в Москву – и теперь усиленно раздуваются в разных интеллигентских кругах – принимая характер травли. Искусствовед, разбиравший репинский архив, заявляет повсюду, что, пользуясь найденными письмами, он «уничтожит» Чуковского. Эти оскорбительные угрозы мне нисколько не страшны. Но я хотел бы, чтобы Вы о них знали. О моей переписке с Репиным необходимо судить на основании всех моих писем к нему (их было более сорока), не выдергивая двух или трех, относящихся к ранней поре».

Письмо не нуждается в комментариях. Отметим только, что переписка Чуковского с Репиным велась в 20-е годы, а письмо к Грабарю написано в 1940-м. Чуковский уже многого не помнит – не помнит точно содержания своих писем, не помнит, сколько именно их было. Он утверждает – «больше сорока», на самом деле – больше ста. Но источник обвинений назван точно – «искусствовед, разбиравший репинский архив». Его фамилия, однако, не указана. Но ее легко обнаружить в переписке Корнея Ивановича со старшим сыном – Николаем.

Сразу после финской войны, в апреле 1940 года, Н.К. Чуковский, чье детство прошло в Куоккале, делает попытку получить куоккальский дом. Он живет в Ленинграде, а Корней Иванович к этому времени уже переехал в Москву. В письме Н.К. Чуковского к отцу по поводу этого дома от 24 апреля 1940 года читаем:

«Клевета Бродского безусловно ни в чем никакой роли не сыграла. Решительно никто о ней не знает…»

И еще одно письмо на ту же тему – в июне 1940 года младший сын К. Чуковского Борис пишет своему старшему брату Николаю и его жене Марине:

«Дорогие Коля и Марина! Письмо, привезенное Лидочкой от Коли, произвело на папу ужасное впечатление. Странное дело! Третий раз из Ленинграда папе пишут об этом репинском доме и третий раз папа совершенно выбивается на неделю или две из работы. Он так взволновался, что не в состоянии был написать несколько слов Фадееву с просьбой принять его и поговорить – руки дрожат, и мне пришлось напечатать записку эту на машинке».

Вышеприведенные строки из письма к Грабарю и из семейной переписки Чуковских позволяют утверждать, что какие-то слухи, бросающие на Чуковского неблагонадежную тень, возникли в январе 1940 года, когда репинский архив попал к советским искусствоведам. Слухи эти касались переписки Чуковского с Репиным, носили характер политических обвинений и исходили от Иосифа Анатольевича Бродского, получившего доступ к репинскому архиву, находившемуся в «Пенатах». При этом сами письма Чуковского из архива Репина исчезли, и поэтому проверить и опровергнуть слухи было невозможно.

Чем же так прогневал Корней Иванович Иосифа Анатольевича, которого знал еще мальчиком в Куоккале, с которым работал в 30-е годы? Чем навлек на себя эти опасные слухи?

Чтобы ответить на эти вопросы, придется вступить в область догадок. Итак – догадка: в одном из своих злополучных писем Репину Чуковский обругал дядю И.А. Бродского, знаменитого художника Исаака Бродского. А это могло очень не понравиться племяннику. В мае 1926 года, за месяц до поездки Исаака Бродского в Куоккалу, Чуковский пишет Репину:

«…Ваши письма вообще очень окрылили его (Исаака Бродского. – Е.Ч.), особенно Ваш отзыв о его картине «Расстрел». Он вырос на десять голов – и воображаю, как гордо показывает он Ваше письмо своим московским именитым покровителям. Влияние его вообще огромно, связи у него колоссальные. Я убедился в этом на днях, когда ходил с ним в суд, хлопотать об одном человеке. Бродский на ты с такими персонами, которые меня и на порог не пустили бы… Шутка ли! Его портреты Ленина висят буквально во всех учреждениях – и всё оригиналы! – его «Расстрел» тоже на каждой стене – один только Кавказ заказал ему 600 копий (маслом) этой картины, десятки помощников изготовляют копии разных величин, а маэстро поправляет их своей опытной кистью и ставит на каждой копии свое знаменитое имя.

Мне, признаюсь, его «Расстрел» не понравился – театрально, безжизненно, без внутреннего пафоса».

Репин не согласился с этим мнением:

«А к Бродскому Вы стишком строги, - ответил он в конце мая 1926 года. – А Бродский это наш, да не только наш – всего света – нашего времени РАФАЭЛЬ, в самом великом смысле этого признания. Та же цельность, простота и убедительность творчества! Ах, как он мне нравится!!! – и чем больше смотрю на него, т.е. на его последние творения, строгость рисунка, выдержка, тем выше растут достоинства – этого художника Божией милостию.

Однако не проходит и года, как Репин круто меняет свое мнение об И.И. Бродском. В январе 1927 года он пишет Чуковскому:

«Зато, кого я возненавидел? – это Бродского!?. Вот подальше! – подальше… черствая душа. Кто-то распространил слух, что я, к весне, переезжаю в СССР. И ко мне, на разные лады – многочисленные запросы… Конечно, вздор…

Вспомним, что 30 июля 1926 года в промежутке между этими противоположными суждениями И.И. Бродский с группой художников приезжал к Репину в Куоккалу – с последними уговорами о переезде в Россию, а через несколько месяцев к Репину обратился сам нарком Ворошилов. Но Репин не приехал, а с И.И. Бродским порвал.

Можно предположить, что Иосиф Анатольевич усмотрел в письме Чуковского о картинах и высоких связях его дяди повод для охлаждения Репина к своему любимому ученику. (Из вышеприведенных писем очевидно, что для этого была какая-то совсем другая причина). Возможно, эта родственная обида и послужила отправной точкой для злополучных слухов о неблагонадежности Чуковского.

Прошло много лет. В октябре 1969 года Чуковский скончался, так и не узнав ничего определенного о содержании и о судьбе своих писем Репину. А в середине 70-х И.А. Бродский написал воспоминания о Чуковском и предложил их мне для публикации в сборнике, где я была одним из составителей. Эти воспоминания – «Дяда Облей» - теперь опубликованы, но, к сожалению, не содержат никаких сведений об истории, которой посвящена эта статья.

В 1982 год, к 100-летию со дня рождения Чуковского, эмигрантская газета «Новый Американец» напечатала статью Я. Гендлина «Мастеровой русской культуры». Автор, в частности, пишет:

«Мне довелось несколько раз побывать в Куоккале – теперешнем «Репино». Однажды я там встретился с поэтом Сергеем Городецким. Обедать мы поехали в знаменитый ресторан «Медведь». За столом… Сергей Митрофанович рассказал любопытный случай.

В середине двадцатых годов Луначарский в присутствии А.М. Горького попросил Чуковского поехать к Репину, уговорить его навсегда вернуться в Россию. Когда Корней Иванович туда выбрался, Репин находился за границей. Спустя несколько лет, разбирая архив маститого художника, мы обнаружили записку Чуковского, написанную на клочке бумаги:

«Дорогой Илья Ефимович!

Сожалею, что Вас не застал. Советское правительство в лице Луначарского и Алексея Максимовича Горького просят Вас вернуться в Россию. Дорогой Друг, ни под каким видом этого не делайте. Будьте благоразумным. Ваш Корней Чуковский».

Когда я наедине поведал об этом Чуковскому, он был явно смущен. Горький возвратил ему этот компрометирующий документ».

Увы, автор этой юбилейной статьи неубедительно сочинил письмо Чуковского к Репину. Легко установить, что, когда Чуковский приезжал в 1925 году в Куоккалу, Репин жил в своих «Пенатах», а не «находился за границей». Виделись они ежедневно. Когда, «разбирая архив маститого художника, мы обнаружили записку Чуковского», Горького уже не было в живых (зима 1940 года), и он, хотя бы по этой уважительной причине, не мог вернуть Чуковскому «компрометирующий документ».

Я не одинока в своем недоверии к Л. Гендлину. Р.Д. Тименчик недавно высказал такое суждение по поводу статьи Л. Гендлина не о Чуковском, а об Ахматовой:

«…это, конечно, документ клинический, но нет никаких гарантий, что фрагменты этой мемуаристики сивой кобылы не просочатся на страницы доверчивых кампиляторов»*.

Но для нас важно, что легенда оказалась живучей и молва до сих пор приписывает Чуковскому какое-то пагубное влияние на Репина, влияние, в результате которого Репин не только не вернулся в Россию, но даже не приехал на несколько дней – повидать своих друзей, свои работы в музеях.

С цитатами из документов, обнаруженных после смерти Чуковского, мы пытались показать, что эта легенда основана на вымысле, чтобы опровергнуть ложные слухи, необходимо полностью опубликовать двустороннюю переписку Репина с Чуковским**. Если же какой-нибудь «компрометирующий документ» все же пылится в каком-нибудь не до конца приоткрытом архиве, мы просим опубликовать этот легендарный текст.

Конечно, легенды упрямее фактов, но и факты – довольно упрямая вещь.
____________

* Р. Тименчик. К биографии Ахматовой. – «Минувшее», 21. М.-СПб., 1997, с. 510

** Некоторые из найденных писем Чуковского к Репину опубликованы Е.Г. Левенфиш в «Панораме искусств», вып. 4, 1981 и в «Звезде», № 8, 1994. Она же готовила к печати полную двустороннюю переписку. Цитаты из писем Чуковского к И.Э. Грабарю и П.И. Нерадовскому заимствованы из этой рукописи, которая хранится у меня.

Елена Чуковская